«Московские» аксиологемы Достоевского в переводах на европейские языки: критический анализ

«О

бщечеловек» и «всечеловек» — ключевые в тезаурусе Достоевского понятия. И хотя не только исследователи, но и сам автор объясни- ли их значения, в современном философском и филологическом дискурсе они нередко отождествляются или неверно интерпретируются (подробнее об этом: [Борисова], [Захаров]).

Проблемы их понимания особенно очевидны в переводческой практике1. Они вызваны тем, что оба слова являются, по сути, окказионализмами и отличаются национальной спецификой в аксиологическом и семантическом плане, имея московские корни и выражая «московскую формулу» русской идеи, что трудно передать на другом языке.

В этой связи Т. А. Касаткина и А. Б. Кузнецова справедливо отмечают, что «наибольшие проблемы подстерегают переводчика, когда он имеет дело <…> с выраженными авторскими концептами» [Касаткина, Кузнецова: 132]. Без учета контекста и авторского смысла их перевод нередко приводит к существенному семантическому и аксиологическому сдвигу.

Хотя европейские критики и переводчики признают, что значимые слова Достоевского, и в особенности «всечеловек», являются особыми знаками русскости (см. об этом: [Королева: 198]), в имеющихся переводах нередко отсутствует как эквивалентность (максимально возможное лексико-семантическое соответствие оригинального и переводного текстов) [Комиссаров, 1990: 79; 2002], так и адекватность (соответствие оригинальной единицы перевода коммуникативной установке автора) [Ванников: 35] перевода лексем «общечеловек» и «всечеловек» вместе с их производными.

В арсенале переводчиков ключевые слова Достоевского представлены следующим образом: “universal man”, “universal human” (в обратном переводе — универсальный человек), “universal humanity man” (общечеловеческий человек), “all-man”, “all-person” (все-человек), “сommon man” (обычный человек), “ordinary or typical human being” (обычный или типичный человек), “everyman” (каждый человек, человек вообще), “generalised man” (обобщенный человек)2.

Здесь налицо вариативность значимых «единиц перевода»3. Наиболее эквивалентный, на наш взгляд, вариант обусловлен семантико-структурным соответствием англоязычных лексем “all-man”, “all-person” и исходного русского слова «всечеловек». Достаточно адекватен и вариант для слова «обще-человек»: “ordinary or typical human being”.

Однако в реальной переводческой практике данные словарные значения не всегда соответствуют авторскому контексту и стилю. Так, Констанc Гарнетт перевела фразу из романа «Бесы» «Виргинский — общечеловек…» следующим образом: “Virginsky is a universal humanity man” [Dostoevsky,

1913: 207]. В этом переводе исчезла предельно ироническая окраска в сатирической характеристике героя в исходном тексте.

Аналогичен в этом плане и перевод Виктора Дерели на французский язык: “Virguinsky est un humanitaire” (буквально — гуманист, от прилагательного «человечный», «гуманитарный», «гуманный») [Dostoïevski, 1886: 274].

В переводе романа «Бесы», выполненном Ричардом Пивером совместно с Ларисой Волохонской, предложение «Виргинский — общечеловек» выглядит уже как “Virginsky — an omni-man”, что в современном культурном контексте воспринимается почти как «супермен» [Dostoevsky, 2000: 128].

В стилистическом и семантическом плане более корректны переводы «Записок из подполья», в которых адекватно реализуется отрицательное значение слова «общечеловек»:

«Мы даже и человеками-то быть тяготимся, — человеками с настоящим, собственным телом и кровью; стыдимся этого, за позор считаем и норовим быть какими-то небывалыми общечеловеками » [Д30; т. 5: 179] / “We are oppressed at being men — men with a real individual body and blood, we are ashamed of it, we think it a disgrace and try to contrive to be some sort of impossible generalised man ” (в обратном переводе: обобщенный человек) [Dostoevsky, 1961: 203].

Это наиболее частотный и стандартный вариант перевода, представленный в массовых электронных изданиях произведения Достоевского (см., например: [Dostoevsky, 2003: 122], [Dostoevsky, 2017]).

Близок к оригиналу следующий перевод:

“We feel ashamed; we consider it a disgrace and we strive to become a type of impossible "nominal human beings"” (в обратном переводе: номинальный человек: условный, номинальный, существующий только в виде слова) [Dostoevsky, 2019: 147].

Наиболее адекватен, на наш взгляд, перевод Д. Кентиш:

“strive to be some kind of imaginary general type” (стремиться быть каким-то воображаемым общим типом) [Dostoevsky, 2008: 123].

Другой переводчик Борис Яким значение лексемы «общечеловек» передал, используя множественное число («универсальные люди»): “some sort of nonexistent universal human beings”, что не соответствует исходному слову с негативной коннотацией [ Dostoevsky , 2009: 116].

По-своему перевел лексему «общечеловек» в «Зимних заметках о летних впечатлениях» Дэвид Паттерсон:

«…вощичек, из которого можно сейчас же вылепить настоящего человека, общечеловека всемирного, гомункула…» [Д30; т. 5: 59] / “a piece of wax from which the real man can be immediately molded, the general, universal man, the homunculus…” (в обратном переводе: кусок воска, из которого может быть немедленно сделан настоящий человек, общий, универсальный человек, гомункул…) [Dostoevsky, 1997: 38].

Здесь в словосочетании “ general man”, синонимичном слову «гомункул», сохраняется отрицательная коннотация, которая отсутствует в избыточном в данном случае выражении “ universal man”.

Особенно показательны переводы Пушкинской речи Достоевского, поскольку именно в ней в полной мере представлен весь спектр значений аксиологемы «всечеловек». В первом переводе «Речи» на французский язык русское слово «всечеловек» передано двумя словами “l’homme universel” (буквально: универсальный человек). Корреляты «всемирная отзывчивость» и «всеобщее братство» переведены как “la sympathie universelle” и “la frater-nité universelle” [Dostoïevski, 1904: 603].

Фраза:

«Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечело-веком , если хотите» [Д30; т. 26: 147]

переведена В. Бинштоком следующим образом:

“Oui, la destinée du Russe est pan-européenne et universelle. Devenir un vrai Russe ne signifie peut-être que devenir le frère de tous les hommes, l’homme universel, si je puis m’exprimer ainsi” [Dostoïevski, 1904: 603].

Это достаточно вольный перевод: выражение «назначение русского человека» переведено как « судьба России — общеевропейская/всеевропейская и универсальная/всемирная, всеобъемлющая ».

Ключевой концепт «русская душа» (в западноевропейском варианте «загадочная русская душа») в Пушкинской речи Достоевского дополнен важными определениями «всечеловечная» и «воссоединяющая»:

«…будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» (курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 26: 148].

Ср. с французским переводом:

“Oui, tous les Russes de l’avenir se rendront compte que se montrer un vrai Russe c’est chercher un vrai terrain de conciliation pour toutes les contradictions européennes;

et l’âme russe y pourvoira, l’âme russe universellement unifiante qui peut englober dans un même amour tous les peuples, nos frères, et prononcer enfin les mots d’où sortira l’union de tous les hommes, selon l’Évangile du Christ!” [Dostoïevski, 1904: 603].

Здесь «русская душа» в буквальном переводе представлена как « общечело-вечески/универсально объединяющая душа».

Слова Достоевского о пушкинской способности к всемирной отзывчивости («мы уже можем указать на Пушкина, на всемирность и всечеловеч-ность его гения. Ведь мог же он вместить чужие гении в душе своей, как родные» (курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 26: 148]) переведены как “Pouschkine a su admirablement incarner en lui l’âme de tous les peuples” [Dostoïevski, 1904: 602]. Буквально: «Пушкин прекрасно умел воплощать в себе душу всех народов». Нужных слов всемирность и всечеловечность в этом переводе нет.

В целом очевидно, что наиболее проблематичным остается перевод слова «всечеловек»: чаще всего оно, вместе с производными «всечеловечность», «всечеловеческий», синонимически отождествляется с лексемами «универсальный» и «общечеловеческий», что принципиальным образом не соответствует авторскому словоупотреблению.

Перейдем к английским переводам Пушкинской речи Достоевского. Анализируя ее, один из наиболее видных и авторитетных литературных критиков Джон Миддлтон Мерри подчеркнул: «Русская мысль, которая должна обновить человечество, нашла в ней свое наиболее совершенное выражение» [Murry, 1916b: XII].

Однако в переводе Мерри лексема «всечеловечный», утратив христианский пафос, передана как “universal”, а «всечеловек» как “omni-human” [Murry, 1916a: 260]. Аналогично и Дж. Бейли перевел «всечеловечность» как “universality” [Bayley: 18].

Другой британский славист, писатель и переводчик М. Бэринг в переводе лексемы «всеобъемлющая человечность» / «всечеловечность» использовал выражение “this all-embracing humanity”. Далее, выделяя сделанный Достоевским акцент на русскости пушкинского гения, М. Бэринг ввел греческое слово πανάνθρωπος:

«Достоевский называет ее всечеловечностью — способностью к пониманию всего и всех» / “Dostoyevsky calls him πανάνθρωπος — this capacity for understanding everything and everybody” [Baring: 96].

При всем стремлении к точности перевода М. Бэринг в своей интерпретации «всечеловечности» по сути отождествил ее с «всемирной отзывчивостью», хотя у Достоевского эти понятия не синонимичны.

Более современный перевод русского эмигранта Б. Бразоля, выполненный в 1947 и опубликованный в 1985 г., при достаточной адекватности также отличается секулярной трансформацией ключевых слов Достоевского, что видно из следующих примеров:

«Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности ?» (курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 26: 147] / “For what else is the strength of the Russian national spirit than the aspiration, in its ultimate goal, for universality and all-embracing humanitarianism ?” [Dostoevsky, 1985: 979].

Буквально: универсальность и всеобъемлющий гуманизм. См. также:

«Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому !» (курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 26: 147] / “Indeed, at once we began to strive impetuously for the most vital universal all-humanita rian fellowship ” [Dostoevsky, 1985: 979].

«Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечело-веком, если хотите» (курсив наш. — В. Б .) [Д30; т. 26: 147] / “To become a genuine and all-round Russian means, perhaps (and this you should remember), to become brother of all men, a universal man , if you please” [Dostoevsky, 1985: 979].

Большей эквивалентностью и адекватностью отмечен перевод названия главки «Похороны общечеловека»: “The Funeral of the " Universal Man "” [Dostoevsky, 1985: 653], однако в самом тексте Б. Бразолю не удалось решить проблему дифференцированного перевода непростого суждения Достоевского с авторским уточняющим комментарием, в котором принципиально важным является противопоставление «общечеловека» — «общему человеку» в значении «всечеловек»:

«Кстати, почему я назвал старичка доктора "общечеловеком"? Это был не общечеловек, а скорее общий человек» [Д30; т. 25: 90] / “By the way, why did I call the little old doctor a "universal man"? He was rather a common man, and not a " universal man "” [Dostoevsky, 1985: 656].

Корректнее — наоборот:

“By the way, why did I call the little old doctor a " common man" ? He was rather a " universal man " , and not a " common man "” .

Таким образом, проведенный критический анализ репрезентативных примеров передачи авторских концептов Достоевского на английском и французском языках показывает, что сложная проблема дифференцированного перевода лексем «общечеловек» и «всечеловек» сохраняет свою актуальность.

Для ее решения необходим комплексный подход, в котором реализация той или иной переводческой стратегии дополняется адекватной рецепцией и интерпретацией с учетом лексико-семантических, стилистических, аксиологических особенностей функционирования важнейших аксиологем в текстах великого русского классика и в русской литературе и культуре в целом.