Некоторые личностные факторы становления А. А. Киреева как мыслителя

Интеллектуальная биография А. А. Киреева (1833–1910) существенно отличается от жизненного пути его современников. Большинство русских мыслителей второй половины XIX в. или совершенно были отстранены от государственной службы, или чаще всего занимали на ней незначительные посты (дипломатов, цензоров, чиновников Госконтроля). Александр Киреев — лицо, приближенное к четырем императорам, на протяжении 48 лет адъютант великого князя Константина Николаевича и затем его вдовы великой княгини Александры Иосифовны, воспитатель их детей (включая Ольгу, королеву Греции), человек, награжденный несколькими десятками российских и иностранных орденов — не вписывался в эти стереотипы. С другой стороны, среди его соучеников по Пажескому корпусу, по Конногвардейскому полку, по адъютантской службе не было практически ни одного мыслителя и публициста. Если учесть беспрецедентно высокое воинское звание — А. А. Киреев, ни разу в жизни не приняв участия в настоящем сражении, постоянно повышался в звании, в итоге стал «полным» генералом от кавалерии и в последний год жизни являлся вторым по званию военным в Российской империи после 94-летнего фельдмаршала Д. А. Милютина, — то мыслителей, богословов и публицистов такого ранга в стране просто не было. Таким образом, Киреев в любой среде оказывался одиноким и уникальным. Сравниться с ним в этом могла, пожалуй, только его родная сестра Ольга Новикова (1840–1925), выполнявшая беспрецедентную в истории роль посредницы между общественными мыслителями и политическими кругами России и Великобритании, добившаяся одинаковой степени влиятельности на элиты в Петербурге и Лондоне.

Столь нестандартная биография двух детей из рядовой дворянской семьи (как и третьего ребенка, их брата Николая Киреева, погибшего в 35 лет добровольцем на сербо-турецкой войне, в честь которого до сих пор называется село в Болгарии, основанное вскоре после его смерти) требует постановки вопроса о специфике «формативного» периода в жизни А. А. Киреева. Если считать, что публицистом и лидером позднего славянофильства он стал в основном с момента основания «Известий Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества» и своего сотрудничества в аксаковской «Руси», то есть в 1883 г., то первые 50 лет жизни можно считать периодом его становления, обретения устойчивых очертаний фигуры мыслителя. Безусловно, среди его современников можно найти другие примеры лиц, впервые заявивших о себе в общественной сфере только после 50 лет (Н. Ф. Федоров, С. А. Рачинский). Но случай с Киреевым требует дополнительных пояснений, тем более что в 60–70-е гг. XIX в. он все-таки опубликовал до пяти публицистических сочинений, наиболее крупным из которых стала брошюра «Избавимся ли мы от нигилизма» (1879), и мог бы заявить о себе гораздо сильнее, но не делал этого до начала 80-х гг., до восшествия на престол Александра III и устранения от государственных дел своего патрона великого князя Константина Николаевича.

Примером невероятной проницательности остается отзыв Л. А. Тихомирова: «Для того чтобы выработать А. А. Киреева, нужно иметь старорусского дворянина, пропустить его через стремления декабристов, через школу императора Николая Первого, через мечтания славянофильства и через освободительные порывы реформ Александра Второго. Ни одного из этих составных элементов нельзя отбросить для получения того своеобразного, но рыцарски благородного типа, который представлял он и отражения которого давали жизнеспособность старой императорской России. <…> Но он вымирал уже при жизни Киреева, который был последним его представителем»1. Постараемся осветить некоторые «белые пятна» в истории формирования мыслителя, чтобы понять ряд особенностей его учения.

Жизненный путь А. А. Киреева в царствования Николая I и Александра II был достаточно подробно освещен в нашей статье 2014 г.2, хотя с тех пор стали известны новые источники по данной теме, а степень детализации его биографии легко может быть увеличена за счет рассмотрения его поездок и встреч, отраженных в дневнике и письмах. Следует отметить, что с юности А. А. Киреев испытывал серьезное тяготение к философии (особенно этике) и даже написал крупный трактат для обучения своего брата. Причины близости мыслителя к кантианству и протестантскому богословию, его уклон в некоторый модернизм в церковном учении и жесткое отрицание «народной религиозности» рассматривались во всех деталях в наших работах3. На наш взгляд, причины такой сильной убежденности Киреева по ряду, казалось бы, отвлеченных вопросов также следует искать в тех потрясениях, которые он и его предки пережили ранее, и в тех принципах, которые они исповедовали. Сгруппируем их в несколько факторов.

Прежде всего, это многовековое дворянское происхождение. Известны несколько одноименных родов Киреевых; род нашего героя восходит к татарам Ягишу и Сал-тану, перешедшим на русскую службу в 1535 г.; их родство с династией крымских ханов Гиреями не подтверждено и сомнительно, в семье также бытовало предание о происхождении их из татар Великого княжества Литовского. Даже в XIX в. членов семьи дразнили: «Киреевская татарская образина»4. В годы Смуты различные представители Киреевых оказались по разные стороны фронта, на службе кто у Лжедмитрия II, кто у Василия Шуйского, кто в ополчении Минина и Пожарского. По матери А. А. Киреев принадлежит к дворянскому роду Алябьевых, который также известен с начала XVI в. (выходцы из Литвы) и был представлен в годы Смуты знаменитым нижегородским воеводой А. С. Алябьевым, неоднократно громившим мятежников и сторонников тушинского самозванца. Дед мыслителя Н. М. Киреев (род. 1764, год смерти не установлен) был ранен при суворовском взятии Измаила. Тесная связь с военной службой, с отвращением к смутам, с преданностью дому Романовых была усвоена А. А. Киреевым и О. А. Новиковой с детства по отцовской и материнской линии, что не могло не сказаться на их эмоциональной близости к императорской семье и неизменном отвращении к буржуазным ценностям и соображениям выгоды.

Следующим фактором стала живая передача исторической памяти о событиях XVIII — начала XIX в. А. А. Киреев вспоминал, что в детстве общался со стариками, которые рассказывали ему о екатерининских временах. Страшная судьба его прадеда М. М. Киреева, убитого в своем поместье Родники Пензенской губернии лично Е. И. Пугачевым в 1774 г., объясняет страх мыслителя перед «народной религиозностью» русского крестьянства, его акцент на желании просветить простой народ посредством Церкви, его неоднократные отсылки к боязни бунта и революции, начиная от юношеского желания подавить «мятеж красных» в Петербурге в 1862 г. (когда он был готов стрелять в служившего с ним П. А. Кропоткина) до призывов собирать «белую гвардию» в дни революции 1905 г. В то же время к эпохе начала XIX в. относятся воспоминания М. Н. Киреева (1789–1865), родного дяди мыслителя, о своей службе, посмертно изданные самим же А. А. Киреевым в «Русской старине» 1890 г. и отдельным оттиском.

Из родственников по материнской линии для Киреева наверняка большую значимость представляла фигура А. А. Алябьева (1787–1851), прославленного композитора и автора романсов. Глубокое увлечение А. А. Киреева музыкой на протяжении всей жизни, его дружба с А. Г. Рубинштейном, содействие становлению столичной

Портрет

Александра Адександровича Алябьева. Худ. П. А. Андреев, 1844 г.

консерватории могут объясняться этим наследством, как и высоким культурным уровнем матери Киреева — А. В. Алябьевой, которая в 1860 г. приглашала братьев Рубинштейнов на еженедельные концерты в ее доме и дружила с Ф. Листом5. Вместе с тем близость А. А. Алябьева к декабристам и его многолетняя ссылка при Николае I исключали возможность какого-либо общения между родственниками. В опале оказался и М. Н. Киреев, раненый в польском походе 1831 г. и за высказывания в пьяном виде с критикой Николая I сосланный в Саратов6. Учитывая будущую революционную активность племянника А. А. Киреева — А. И. Новикова, можно говорить о наличии бунтарских традиций в этой семье наряду с верноподданическими.

Мать мыслителя Александра Васильевна Алябьева (1812–1891) в юности считалась первой красавицей Москвы, ей посвящали свои произведения А. С. Пушкин, Н. М. Языков, М. Ю. Лермонтов, Л. Н. Толстой. Хорошо известны пушкинские строки: «С восторгом ценишь ты / И блеск

Алябьевой, и прелесть Гончаровой». Действительно, перед знакомством с Н. Н. Гончаровой поэт собирался вначале жениться на 18-летней Алябьевой, однако в итоге она вышла замуж за А. Н. Киреева. Интересные, но окрашенные пристрастием и недоброжелательностью к ее увлечению науками воспоминания о ней оставили Б. Н. Чичерин и А. Ф. Тютчева7, хотя и они признавали ее большую любовь к своим детям, о которых она постоянно всем рассказывала. А. В. Киреева была очень образованна, глубоко интересовалась естественными науками и содержала свой салон, где в 40-е гг. собирались славянофилы, благодаря чему А. А. Киреев позже и станет себя называть «славянофилом по рождению». Н. М. Языков в посвященном Алябьевой стихотворении также отметил ее славянофильскую верность «православному закону» и «родной, славянской стороне». Отметим, впрочем, что Киреевы и Алябьевы не состояли напрямую в родстве и свойстве с другими славянофильскими родами и потому скорее примыкали к кружку, чем входили в него непосредственно. От матери А. А. Киреев и О. А. Новикова унаследовали склонность к энци-клопедичности, одновременной активной деятельности в разных сферах жизни, от экономики до внешней политики, от церковных дел до лингвистики и музыки. К сожалению, в старости А. В. Алябьева станет отчуждаться от своих детей и впадать в состояние деменции. Ее внук А. И. Новиков (сын Ольги) в 1882 г. писал в своем дневнике: «С нею я сношений не имею никаких. Хотя она моя бабка, но ее злой, фальшивый характер не внушает мне не только любви, но и уважения»8. Тем не менее, ее образ в молодости хорошо узнаваем в стиле жизни и активности ее детей (точнее, всех трех выживших детей, не считая двух умерших в младенчестве),

А. А. Киреев с сестрой О. А. Новиковой и племянником (сыном сестры) А. И. Новиковым а сам Киреев был более снисходителен к матери, свозив ее в июне 1890 г. в родное Сенькино и отметив, что она читает без очков9.

Отец мыслителя Алексей Николаевич Киреев (1812–1849) умер молодым совсем неожиданно, в расцвете сил, раньше своей матери. Биографические сведения о нем скупы. Известно, что он был воспитан гувернером — шотландцем Бакстером (будущим депутатом от города Данди и членом правительства У. Ю. Гладстона — помощником министра в его первом кабинете с 1874 г.)10, который впоследствии станет и воспитателем его детей. А. Н. Киреев окончил Лейпцигский университет, стал гусарским офицером, был награжден за участие в подавлении польского восстания 1830–1831 гг. орденом св. Георгия и имением Сенькино в Московской губернии (ныне там видимых наземных следов от имения не осталось, поскольку семейство продало его еще в конце XIX в., хотя на аэрофотоснимках Гугл-карт место бывшего поместья можно разглядеть и сегодня). В 1841 г. Алексей Киреев под влиянием славянофилов составил некий проект освобождения крестьян. Известно, что он столь же горячо молился по ночам, как А. С. Хомяков, и умер в 1849 г. также на руках у Хомякова11.

Перечисленные биографические сведения повторяются во всех стандартных жизнеописаниях Киреевых и, казалось бы, трудно найти новые источники о том, каким человеком был А. Н. Киреев. Тем не менее, до нас дошли два его письма сыну на французском языке, датируемые 8 июня и 3 августа 1844 г. и до сих пор не введенные историками в научный оборот12. Отец называл своего сына Александра «Шушу», а сына Николая — «Коша». Удивительно, что почерк А. А. Киреева практически неотличим от почерка его отца. В упомянутых письмах отец обращается к 10-летнему

А. А. Киреев в детстве с воспитателем В. Катала

Кирееву как к взрослому, помимо семейных забот обсуждая его учебные дела, собирание гербария и окаменелостей, изучение латыни и французского, а также сообщает о своей добровольной помощи беднякам в Рязанской губернии в период голода и болезней, о раздаче им денег.

В этих письмах примечательно, что А. Н. Киреев передает приветы воспитателям своих детей: месье Катала, Ивану Ивановичу и мадемуазель Милье. Поскольку своего старого воспитателя Бакстера А. Н. Киреев приставит к своим детям позже, возникает вопрос о причинах такой перемены. Ответ на него был получен нами в 2020 г. от прямого потомка месье Виктора Катала — Филиппа С. Катала. Он предоставил в наше распоряжение фотографию (дагерротип) 1846 г. воспитателя в обнимку со своим воспитанником, А. А. Киреевым, и уточнил, что Виктор Катала выполнял роль гувернера с 1843 по 1846 гг. Хотя исторически, как ясно из фамилии, данная семья некогда имела каталонское происхождение, дед Виктора — офицер французской армии при Людовике XV — переехал по службе в Эльзас, где его род осел надолго. В 1837 г. в целях заработка Виктор Катала отправился искать работу гувернера в Москву, а его сестра Клементина — в Пешт. Первые 6 лет Виктор провел воспитателем у детей некоего «князя В.», владельца сахарных заводов, под которым наверняка имелся в виду А. Г. Бобринский (личный врач которого Август Редемейстер позже женится на племяннице Виктора Катала), а с 1843 г. он перешел в качестве воспитателя к Киреевым. Он имел склонность к геологии и мечтал стать профессором в Париже, но вместо этого был вынужден учить поиску окаменелостей маленького Александра Киреева, что подтверждается письмом его отца А. Н. Киреева, который также искренне увлекался геологией. Также В. Катала обучал совсем маленьких детей: Ольгу Кирееву французскому языку, а Николая — плаванию в пруду.

По признанию Ф. С. Катала, в их семье сохранялись письма А. Н. и А. В. Киреевых, а затем и подросшего А. А. Киреева Виктору, которые он неизменно пересылал в Венгрию своей сестре Клементине Катала. Сейчас их оригиналы, по-видимому, хранятся у праправнука Виктора, но текст сохранившихся 20 писем был напечатан в «самизда-товской» книге Марселины Катала (дочери Виктора, годы жизни 1864–1948) «Сердца прошлого». Официально эти письма никогда не публиковались, но их полный текст находится в нашем распоряжении. Из них видно, что постоянно находившийся в разъездах по России А. Н. Киреев обращался к Виктору Катала как к своему лучшему другу, полностью доверяя ему воспитание троих своих детей.

По ответным письмам Клементины (не скрывавшей ничего из своей личной жизни в Венгрии от незнакомого ей А. Н. Киреева), которые хранятся ныне в Бельгии в семейном архиве, удается установить многие обстоятельства жизни в Сенькино в 1840-е гг. Александр Киреев характеризуется как часто болевший и чрезвычайно чувствительный мальчик (это подтверждается материалами его дневника 1860-х гг., выдающего аномально острые реакции мыслителя на произведения живописи, скульптуры и музыки). Причины неожиданного увольнения Виктора Катала в 1846 г., которое 12-летний Александр тяжело перенес, не раскрываются в точности, но Клементина намекала на то, что Виктор стал испытывать романтические чувства к его матери (которую в письмах он называл «Алина»). Однако данная версия может быть полностью ложной, потому что в январе 1846 г. А. В. Киреева писала Виктору, что она глубоко удивлена и огорчена известием о его увольнении, благодарила его за воспитание детей и дала ему рекомендательное письмо от А. Н. Киреева для графа Строганова — попечителя Московского учебного округа (текст этого письма также содержится в упомянутом собрании), наконец, обещала заехать к его отцу в Страсбург и поблагодарить лично. В письмах июля и октября 1846 г. А. Н. Киреева к Виктору он также тепло благодарил его и подробно сообщал о состоянии подросшего Александра. С декабря 1846 до июня 1847 гг. А. А. Киреев сам пишет письма своему бывшему воспитателю, пересказывая подробности своей жизни в Москве, поездки в Воронеж с новым наставником бароном Медемом и т. д. Доброжелательный тон писем и отца, и матери Александра Киреева, и его самого Виктору Катала вплоть до начала 1848 г. (когда тот планировал вернуться в Москву воспитателем в семью полицмейстера Лужина), по нашему мнению, исключают возможность подозревать какие-либо семейные конфликты.

Хотя письма Клементины Катала являются единственным известным источником о разладе в семье и некотором охлаждении отношений между родителями А. А. Киреева, Ф. С. Катала полагает, что здесь следует искать истоки его будущего непримиримо враждебного отношения к разводам. Мы, со своей стороны, считаем эту догадку недостаточно подтвержденной и восходящей к фантазиям Клементины о людях, которых она ни разу в жизни не видела. Позиция мыслителя не менее убедительно может объясняться и его собственными неудачными попытками найти себе пару, и малоудачным браком его сестры с генералом И. П. Новиковым, и его публично высказываемым отвращением к многочисленным фавориткам некоторых представителей династии Романовых и многих министров. В то же время тот факт, что объездивший всю Европу Киреев никогда не был именно в Бельгии и Шотландии, то есть на родине двух своих гувернеров (В. Катала и А. Бакстера), наводит на размышления о возможных юношеских психологических комплексах мыслителя. Что касается определенной «англомании» Александра Киреева и Ольги Новиковой, их личных связей с Гладстоном, то это связано не только с Бакстером, но и с общей глубокой симпатией А. Н. Киреева и близкого ему А. С. Хомякова к английской культуре и англиканской церкви13.

А. А. Киреев и его родители, будучи мелкопоместными дворянами, с самого начала заняли аномально высокое положение в обществе благодаря покровительству императора Николая I. Наличие двух опальных родственников (М. Н. Киреева и А. А. Алябьева) не помешало монарху стать крестным отцом всех детей А. Н. Киреева. Современники свидетельствуют, что император восхищался красотой и умом А. В. Киреевой (Алябьевой) наравне со всем петербургским высшим обществом. Разумеется, фигурирующие до сих пор в «желтой прессе» слухи о том, будто Александра Васильевна изменяла мужу и что ее дети были от Николая I, являются фантастическими и не выдерживают ни малейшей критики. Для формирования А. А. Киреева и О. А. Новиковой как мыслителей, однако, личные встречи в детстве с императором и его попечение о них после кончины их отца в 1849 г. сыграли решающую роль. Именно Николай I отдал сначала Александра (1849–1853 гг.), а затем и его младшего брата Николая в Пажеский корпус вместо желаемого ими Петербургского университета (который Александр все-таки будет посещать как вольнослушатель в 1856–1859 гг.). Ольга также оставила воспоминания о великодушии и щедрости Николая I, о его личной заботе о бедняках и миролюбии14.

Нет полной ясности относительно того, в каких регионах Киреевы владели поместьями. Род Киреевых внесен в VI (родовитую) часть родословных книг Тверской и Тульской губерний, однако в о боих случаях их поместья там нам неизвестны.

Известны поместья в Среднем Поволжье (у М. Н. Киреева — в Ставропольском уезде Симбирской губернии, ныне Тольятти15), на юге Нижегородской области (см. ниже) и полученное только в 1830-е гг. Сенькино (проданное частично в 1870 г. и окончательно в 1896 г. великому князю Константину Константиновичу), а также приобретенная после 1860-х гг. Тигода в Петербургской губернии. Кроме того, после подавления польского восстания Киреев приобрел имение Шкилбаны (ныне одноименное русское село в Латвии, близ границы с Псковской областью) через организованное при его активном участии Общество взаимного поземельного кредита, и в 1869 г. отдал крестьянам всю землю в аренду16. Однако поскольку А. Н. Киреев в письмах 1840-х гг. постоянно писал из Рязанской и Тамбовской губерний, можно предположить наличие родовых поместий и в этих регионах, что сближало бы его с другими славянофилами — помещиками центрально-черноземной полосы.

Данные Центрального архива Нижегородской области (ЦАНО), обнаруженные и предоставленные в наше распоряжение Е. Н. Щенниковой, свидетельствуют о том, что имения Виняево (ныне крупное село Арзамасского района, в то время иногда ошибочно писалось как Вѣняево) и Голядкино (ныне крупное село Голяткино Ар-датовского района) после смерти А. Н. Киреева по данным 1850 г. принадлежали его матери Варваре Петровне, урожденной Разумовской (бабушке А. А. Киреева). В обоих селах имелись крепостные крестьяне, в Голяткино часть их принадлежала также Новиковым (вероятно, тому самому И. П. Новикову, который в 1860 г. станет мужем Ольги Киреевой). По данным десятой ревизии 1858 г. владельцем значится уже Н. А. Киреев, младший брат Александра и Ольги, следовательно, их бабушка В. П. Киреева к тому времени уже скончалась. Однако эти имения достались ей в наследство от отца (из рода Разумовских), они записаны как ее собственность с 1782 г. Таким образом, ни Виняево и Голяткино, ни Сенькино и Тигода не были родовыми владениями Киреевых либо Алябьевых. По какой-то причине не Николай, а Александр Киреев после отмены крепостного права в мае 1861 г. поехал в Виняево и Голяткино составлять уставные грамоты со своими освобожденными крестьянами и столкнулся с немалыми проблемами.

24 октября 1861 г. (ст. ст.) Киреев отметил: «Получены уставные грамоты от мама. Напрасно она увеличивает им надел»17 (возможно, впрочем, тут речь шла о тверских имениях Алябьевых). В ноябре он сам приехал в Виняево и Голяткино, выражая надежды на большие доходы после перестройки помещичьего хозяйства и отмечая разницу в настроениях крестьян: в Виняево они были патриархальными консерваторами, в Голяткино — «прогрессистами». Будучи на тот момент убежденным противником общины (свои взгляды мыслитель изменит значительно позднее), 28-летний Киреев выступал за раздел земли мелкими участками. Его удивили настроения крестьян: «Надежда… тех, у которых нет собственной земли, на том, что я отберу эту землю себе и раздам всем поровну в надел»18. 9 января 1862 г. Киреев «после обеда заснул над составлением условий с тверскими крестьянами»19. В мае он возвращается к нижегородским крестьянам, унаследованным им от бабушки и отца: «В Голяткино я их скручу, а в Веняево [sic!], кажется, я их уговорю идти на выкуп»20. Однако уже на следующий день он констатирует подписание уставной грамоты и начало выкупной операции в Голяткино, но не в Веняево, отмечает, что крестьяне боятся выкупа, предполагает напугать их «от противного»: отказать в заключении сделки и тем самым подтолкнуть их самих проявить инициативу перехода на выкуп. «Крестьяне чрезвычайно недоверчивы, ожидают новой воли и не верят никому», — сетовал А. А. Киреев21. Через пару недель, 23 мая 1862 г., он просил назначить его начальником нижегородского гарнизона (поближе к этим имениям), но получил отказ, что во многом предопределило его назначение 1 июля того же года адъютантом великого князя Константина Николаевича и тем самым все 48 лет предстоявшей ему придворной жизни.

Следующий спорный вопрос влияния биографии А. А. Киреева на становление его взглядов, весьма скупо затронутый нами ранее, касается его странного поведения в личной жизни. В молодости он несколько раз безуспешно и платонически влюблялся, после чего не только остался одиноким до конца жизни, но и проявлял себя как строжайший моралист, читая нотации по поводу порочащих связей сановным особам, в том числе даже своему непосредственному начальнику — великому князю Константину Николаевичу. Дневник великого князя наряду с дневником самого Киреева являются почти единственными источниками по данной теме. Из более поздних воспоминаний известно, что в 1859 г. Киреев собирался жениться на 17-летней Е. Л. Голицыной (1842–1917), правнучке М. И. Кутузова, которую тогда неожиданно для нее самой выдали замуж за Н. П. Игнатьева — будущего великого дипломата и верного друга Киреева по Славянскому благотворительному обществу22. 29 августа 1861 г. мыслитель сетовал, что не может жениться «из-за отсутствия деликатности»23. 5 апреля 1862 г. он писал, что ему нужна жена для нерасторжимого брака24. Вскоре он вспоминал зиму 1846 г. в Петербурге (стало быть, себя в 12-летнем возрасте), когда он был влюблен в некую Н. Б., и уточнял: «Прежде я бывал влюблен в дур, теперь уже нет»25. Последующие события подтвердят опрометчивость такого суждения.

В 1866 г. Киреев отмечал, что можно любить женщину как картину или симфонию, чисто эстетически, но можно поступать и наоборот26. Спустя год он повторит: «Я могу любить картину или симфонию как женщину, любить женщину как статую и т. п.»27. Такой подход неизбежно вел к психологическим проблемам. В марте 1867 г. в дневнике Киреева впервые появляется упоминание о графине Марии Эдуардовне Келлер (1846–1931), на тот момент фрейлине великой княгини Александры Иосифовны (при муже которой и состоял адъютантом Киреев), впоследствии знаменитой авантюристке: на тот момент он размышлял, жениться ли ему на «М. К. или С. Г.»28. Отец Марии был немцем, мать — наполовину сербкой, наполовину полькой, но сама Мария была католического вероисповедания и определяла себя как космополитку. В день своего 35-летнего юбилея Киреев попросил совета насчет возможности женитьбы на католичке у великого князя Константина Николаевича, отметив: «Относительно вопросов религиозных я человек старых понятий и не могу приладиться к прогрессу»29. 9 декабря 1868 г. Киреев записал о своем отказе жениться на Келлер30.

Хронология дальнейших событий не вполне ясна; известно лишь, что мыслитель опрометчиво одолжил Марии 15 тыс. руб., после чего она решила выйти замуж за Н. П. Клейнмихеля (1836–1878), сына знаменитого главноуправляющего путей сообщения и создателя Николаевской железной дороги П. А. Клейнмихеля (1793–1869). Поскольку расстроенный Киреев не вел дневник с февраля по август 1871 г., то о событиях этого периода мы узнаем из дневника великого князя Константина Николаевича, который 10 апреля записал, что его разгневанный адъютант вызвал на дуэль сначала жениха Марии (Николая Клейнмихеля), а затем и ее брата Федора (1850– 1904), который позже станет генералом и героически погибнет на русско-японской войне. Великому князю пришлось уговаривать Киреева одуматься: «Очень сильно с ним говорил и высказывал ему жестокую правду. Он у меня плакал как ребенок»31. Великий князь признавал, что Мария постоянно лгала и обманывала, но инфантилизм 37-летнего полковника поражал его. 11 апреля — «ужаснейший для меня день ради киреевщины», записал председатель Государственного Совета Российской империи. В этот день он лично вел переговоры между Киреевым и Марией Келлер о примирении. Киреев разорвал ее «подлое письмо, полное ненависти». В итоге удалось уговорить отложить ее брак с Клейнмихелем на год. Однако отец Марии граф Э. Ф. Келлер (1817–1903) сам был готов вызвать Киреева на дуэль, если тот не представит объяснительное письмо. В конце концов, великий князь запер своего адъютанта в Павловске и 13 апреля сам достиг договоренности о примирении со графом32. Как бы то ни было, Мария Келлер действительно вышла замуж в течение года. В этом браке родились две дочери (младшая уже после смерти Николая Клейнмихеля, умершего в 42 года от чахотки).

Ненавидевший А. А. Киреева С. Д. Шереметьев пристрастно вспоминал: «Его ходульная история с графиней Клейнмихель (Келлер) отзывается чем-то затхлым»33. Однако и на событиях 1871 г. история не закончилась. 11 января 1875 г. Киреев, пренебрегая своим обычно строгим соблюдением всех требований Церкви, обратился к спиритическому сеансу и вызвал «дух» своего деда Н. М. Киреева, который «предсказал», что ему все-таки суждено жениться на Марии Клейнмихель34. В 1878 г. она овдовела и стала искать себе нового мужа, и 23 мая 1879 г. Киреев опять пишет о возможности этого брака35, а 17 июня отмечает, что новая встреча с Марией после восьмилетнего перерыва вновь привела его «на край преступной страсти», что у них теперь нет ничего общего («мы поклоняемся разным богам»), но ее «польское кокетство» невы-носимо36. На свой 46-й день рождения Киреев отмечает, что Мария боится его иска на 15 тыс. руб.37, а уже 3 февраля 1880 г. она вернула ему 10 тыс. руб. долга (из которых 500 руб. он сразу пожертвовал на раненых солдат русско-турецкой войны) и сообщила, что нашла себе нового жениха, чье имя Киреев записал как Аренберг38. Поскольку род Аренбергов известен только в Бельгии, то, возможно, имеет место путаница и в действительности речь шла о знаменитом эзотерике Сент-Иве д’Альвейдре (1842–1909), который в это время стал вторым мужем матери М. Э. Клейнмихель — М. И. Ризнич (1827–1914). В мае 1880 г. Киреев подтвердил, что Мария Клейнмихель за зиму выплатила ему весь долг39. Подводя итоги минувшего года в декабре, он констатировал, что теперь в его отношениях с ней «все прошло»40.

Это не помешало ему уже в январе 1881 г. вспомнить, с чего все начиналось и что сбылись слова, сказанные о Марии 10 лет назад великим князем Константином Николаевичем: «Она пойдет по рукам». Дело в том, что князь А. К. Имеретинский (1836–1900) в это время был уволен с поста начальника штаба войск гвардии и Петербургского военного округа именно за свою любовную связь с Марией Клейнмихель, в доме у которой он поселился и которая пыталась женить его на себе41. Через месяц, за сутки до убийства Александра II, она уже пыталась стать любовницей М. Т. Лорис-Меликова42. Спустя два года Мария осмелела настолько, что отправила несколько писем великому князю Константину Николаевичу, в сентябре 1882 г. провела с ним несколько обедов, уговаривая помочь тайной организации — Священной дружине43. Спустя три года, в январе 1883 г., Киреев отметил, что Имеретинский прекратил связь с Марией, а на его место она хочет выбрать Хитрово (вероятно, речь шла о женатом дипломате М. А. Хитрово)44. В 1888 г. Киреев зафиксировал, что русский посланник в Персии Н. С. Долгоруков отказался жениться на Марии, после чего она из мести поссорила его с директором Азиатского департамента МИД И. А. Зиновьевым и, взяв немецко-австрийские деньги, добивалась отставки Долгорукова и вредила экономическим интересам русских компаний в Персии45. В феврале 1890 г. Киреев вместе с Марией проехался в поезде до Павловска: «Вчера возвращался с Марией Клейнмихель из Петербурга. — Все кончено — не осталось и следа. Правда, что она теперь беззубая»46. Вскоре он объяснил свое увлечение ей в молодости следующим образом: «Всякая женщина, если она красива и бессовестна, может вскипятить кровь молодого влюбленного человека до сумасшествия»47. Даже в 1904 г. Киреев писал, что его мучит раскаяние о легкомысленных поступках в отношении покойной матери и в отношении Марии48. К счастью, ему, скончавшемуся в 1910 г., не довелось узнать о еще более скандальном будущем М. Э. Клейнмихель, о ее одиозном петербургском салоне и бале в 1914 г., обвинениях ее в шпионаже в пользу Германии, о ее невероятном бегстве от чекистов за границу в 1918 г. и изданных в эмиграции в 1923 г. воспоминаниях, которые своим содержанием шокировали даже Л. Д. Троцкого. Примечательно, что в них она лишь однажды упоминает имя Киреева: в общем списке сотрудников великого князя Константина Николаевича49. Афишировать историю своих отношений с ним она не посчитала нужным даже в старости, хотя другие главы ее воспоминаний весьма откровенны.

Таким образом, Мария Келлер (Клейнмихель) была хоть и не первым, но последним и самым длительным увлечением Киреева, приведшим его на край гибели (три вызова на дуэль в 1871 г.) и разорения (гигантский долг в 15 тыс. руб., возвращенный лишь десяток лет спустя), испортившим его репутацию в дворянском обществе. По всей видимости, именно с этого момента начинается необычайное пристрастие мыслителя к проблеме дуэлей, его активная деятельность по распространению поединков в русском обществе, составление проектов дуэльного кодекса. Даже из друзей и родственников Киреева почти никто не разделял его воззрения. При этом, сам ни разу более не стреляясь, он обожал быть секундантом и особенно судьей на пое-динках50. Его желание превратить Россию в мировой центр дуэлей, по-видимому, проистекает из неудачного сватовства к Марии Келлер, хотя дворянские ценности сами по себе также располагали его к таким выводам. Кроме того, рассмотренная история также могла повлиять на непримиримо отрицательное отношение Киреева к разводам (кроме случаев супружеской измены) и повторным бракам51.

Что касается остальных социально-политических взглядов А. А. Киреева, выраженных в его сочинениях 1880-х — 1900-х гг., то в них также ощущаются уроки из опыта общественной жизни мыслителя в 60–70-е гг., рассмотренные нами ранее в биографических очерках о нем. Напомним, что болезненный опыт участия в капиталистических спекуляциях (Рыбинско-Бологовская железная дорога, Луганский горный завод, Общество взаимного поземельного кредита, Алтайские золотые прииски, сочиненный мыслителем проект ипотечного устава) и быстрого разорения сказался

на повороте Киреева от изначальных восторгов перед капитализмом и ростовщичеством в 60-е гг. к строго консервативному антикапитализму и защите крестьянской общины. Опыт работы в земстве в 1865–1868 гг. отвратил Киреева от юношеских мечтаний о способности дворянства к самоуправлению. Работа с великим князем Константином Николаевичем в Польше в 1862–1863 гг. в дни восстания, как и опыт приобретения земель в Западном крае сделали Киреева одним из ведущих специалистов по польскому вопросу в России. На его глубокой ненависти к римскому папству и католицизму, его страстной сорокалетней поддержке движений старокатоликов и мариавитов сказался как польский опыт, так и инцидент с католичкой Келлер. Наконец, воззрения Киреева на международные отношения в немалой степени определялись тем, что на протяжении десятков лет он регулярно в составе августейших делегаций встречался с европейскими монархами, принцессами, министрами, епископами, профессорами, получал из рук глав иностранных государств награды и мог судить об их политике из первых уст.

Основываясь на архивных делах из фонда Киреевых в отделе рукописей РГБ, можно подтвердить следующие ордена и звания мыслителя, с указанием года награждения. Воинские звания: корнет гвардии (1854, 14-й чин, но производство в офицеры с 1853 г.); поручик гвардии (1859); штаб-ротмистр гвардии (1870); полковник (1878); генерал-лейтенант (1888); генерал от кавалерии (1907). Почетные звания и общественные должности: действительный член Императорского Русского географического общества (1865); гласный Подольского уездного земства (1865–1868); член Петербургского Славянского комитета (1868–1878); член Общества любителей духовного просвещения (1870); пожизненный действительный член Санкт-Петербургского отделения Императорского музыкального общества (1875); член Болгарского Центрального благотворительного общества (1876); член Санкт-Петербургского отделения Императорского музыкального общества (1887); член Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества (1883, член Совета с 1891 г. пожизненно); почетный член Славянского благотворительного общества (1894); почетный член Московской духовной академии (1903); член Союза русского народа (1905); почетный член Славянского вспомогательного общества (1909).

Киреев был награжден следующими российскими орденами: св. Анны 3-й степени (1861), св. Станислава 2-й степени (1863), св. Анны 2-й степени (1864), св. Анны 2-й степени с короной (1872), св. Владимира 4-й степени (1869), св. Владимира 3-й степени (1873), св. Александра Невского (1903), а также Красным крестом Общества попечения о раненых и больных воинах (1879). С момента разрешения начальника военно-походной канцелярии Его императорского величества носить иностранные ордена (1864 г.) Киреев был награжден множеством орденов от глав европейских государств: Баварской короны (1864); Вюртембергской короны 3-й степени (1864); саксен-веймарский орден Белого Сокола 3-й степени (1864); датский орден Данеброг 3-й степени (1865); шведский орден Серафима (1865); орден Австрийской короны (1874); французский орден командорского креста Почетного легиона (1876); сербский командорский крест ордена Такова 1-й степени (1876); черногорский орден князя

Даниила I 3-й степени (1877) и 2-й степени (1882); фамильный саксен-альтенбургским орден Белого Креста (1884); прусский орден Красного Орла (1884); фамильный орден великого княжества Липпе (1888); ольденбургский фамильный орден «За усердие» (1891); саксен-веймарский орден Белого Сокола 2-й степени (1892).

Таким образом, высокопоставленное придворное положение А. А. Киреева (которому завидовали и едко указывали на это некоторые из его оппонентов), многочисленные регалии, прогремевшая на весь мир героическая гибель его брата скрыли от глаз общества непростые обстоятельства жизни его предков и родственников, его родителей, его собственных потрясений в детстве и в ходе неудач в личной жизни в зрелые годы. Киреев с теми взглядами (на тот момент широко распространенными, если не банальными), которые он выражал в дневнике и немногочисленных сочинениях 50–60-х гг. XIX в., не мог бы претендовать на роль даже второстепенного публициста. Смерть отца и выбор военной карьеры вместо научной, разочарования в католицизме и поляках, в земстве и дворянстве, в епископате и капитализме, в воспитателях и женщинах, которые Киреев пережил отчасти в детстве, но в основном в годы Великих реформ, дали ему необходимый опыт ответственного государственного мышления, исходящего из общения с настоящими властителями России и зарубежных стран, с управленцами и специалистами на местах, позволили отказаться от иллюзий и утопий, избавиться от влияния газетной пропаганды и в последние три десятка лет своей жизни войти в когорту русских мыслителей первого ранга.