«Неуловимый Протей»: образ императора Александра I в отечественной консервативной печати (по материалам журнала «Русский вестник»)

E-mail:          ORCID:

Russian State University (Technologies. Design. Art), (Moscow, Russian Federation).

E-mail:          ORCID:

BY-NC

Портрет Александра I.

Худ. В. Л. Боровиковский, 1802–1805 гг.

Император Александр I — один из самых противоречивых и загадочных русских монархов. «Агамемнон Европы», «сфинкс, не разгаданный до гроба», «царственный мистик», «коронованный Гамлет», «истинный византиец, тонкий притворщик, хитрец», «сущий прельститель» — лишь часть эпитетов, которые сопровождали императора на протяжении его жизни и после смерти. В сознании потомков к концу XIX в. сложился образ Александра Павловича — актера и лицедея, постоянно меняющего маски и сочетающего в душе самым причудливым образом одновременно «светлую» и «темную» стороны. Большую роль в формировании образа императора играла периодическая печать второй половины XIX в. и в первую очередь — «толстые» ежемесячники, ориентированные на образованную интеллигентную аудиторию, такие, как «Вестник Европы» М. М. Стасюлевича, «Русский вестник» М. Н. Каткова, «Русская старина» М. И. Семевского, «Русский архив» П. И. Бартенева и др. Увеличение диапазона информации, расширение круга вопросов, допущенных к освещению и обсуждению в печати в конце 1850-х — 1860-е гг., позволили этим изданиям обращаться к темам, о которых в прежнюю, николаевскую пору нельзя было и упоминать, в т. ч. к событиям российской истории и к истории царской семьи. Именно в это время стали появляться первые посвященные Александру I публикации, в которых были намечены вопросы и проблемы, составившие основу дальнейшего изучения его правления.

Значительная часть этих материалов нашла место на страницах журнала «Русский вестник», одного из наиболее авторитетных «толстых» литературно-общественных ежемесячников 1860–1880-х гг. Задуманный как «общественный орган мысли и слова»1, этот журнал, издававшийся в Москве с 1856 г., объединил вокруг себя широкие круги образованной интеллигенции, предложив программу постепенных и умеренных реформ в рамках единоличной власти монарха. Со временем журнал стал лидером отечественной консервативной печати, а его издатель — публицист М. Н. Катков, возглавивший с 1863 г. и газету «Московские ведомости», превратился в главного имперского идеолога. Публикации «Русского вестника», предметом которых стала личность императора Александра I и события его царствования, приобретают особый интерес в контексте консервативной направленности издания, позволяют дополнить и расширить представления о программных заявлениях русской консервативной печати второй половины XIX в. Научная новизна исследования состоит во введении в научный оборот нового, мало изученного материала, в частности — публикаций историков второй половины XIX в. С. М. Соловьева, Н. А. Попова, Н. Ф. Дубровина, М. И. Богдановича, публицистов М. Н. Лонгинова, Е. М. Феоктистова, П. К. Щебальского, П. П. Каратыгина, известных мемуаристов Ф. Ф. Вигеля, Е. П. Янковой, С. Н. Глинки и др.

Интерес «Русского вестника» к личности и правлению Александра I был обусловлен сразу несколькими причинами. Во-первых, тема Отечественной войны 1812 г., в ходе которой император заслужил славу победителя Наполеона и спасителя Отечества, была одной из основных в журнале, редакция которого видела свою задачу в воспитании патриотических чувств и сохранении исторической памяти о героическом прошлом России. Во-вторых, «эпоха великих реформ» второй-половины 1850-х — 1870-х гг. неизбежно привлекала внимание исследователей к преобразованиям первых лет правления Александра I, когда молодой император и близкие ему с юности советники — члены Негласного комитета — строили планы изменения всей системы государственной администрации Российской империи. В-третьих, антирос-сийские настроения в Польше, кульминацией которых стало восстание 1863 г., подогревали интерес к истокам «польского вопроса», попытки решения которого неоднократно предпринимались в период правления Александра I.

Авторы мемуаров были на редкость единодушны в изображении и оценке императора. На страницах воспоминаний Александр I предстает как «благословенный», великодушный, щедрый, чувствительный, добрый, окруженный всенародной любовью и обожанием. Так, С. Н. Глинка в ярких красках описывает чувство единения с царем, охватившее москвичей в день его торжественного въезда в первопрестольную столицу в декабре 1909 г.: «Вот император Александр выходит из саней у Тверской заставы и въезжает в столицу верхом. Слышите звон колокольный, но он не заглушает кликов восхищенного народа. Слышите ли эти душевные восклицания: „Отец! Отец наш! Ангел наш!“ Государь ехал один, теснимый со всех сторон сонмами народа. Иные хватались за лошадь императора; другие целовали узду и стремена. <…> Вот государь сходит с лошади у Иверской Божией Матери. Он преклоняет колено, он молится. И вся Москва от лица народа молится с царем своим»2. В дни наполеоновского нашествия Александр воспринимался как олицетворение России и русской нации, воплощение единения и сплочения всех сословий. Е. П. Янькова, свидетельница посещения Александром I Москвы летом 1812 г., так писала об этих днях: «Вся столица ожидала государя с нетерпением. Июля 12 государь прибыл в Москву ночью. На другой день был выход в Успенский собор. Встреча была торжественная, всеобщий восторг, которого и описать нельзя, и государь от умиления вышел из собора весь в слезах»3.

Мемуаристы отмечали простоту и естественность Александра в общении с подданными, его доступность, приветливость, утонченную вежливость и «ласковое обращение», которыми он в буквальном смысле «очаровывал» каждого. Так, Вигель писал, что в первые годы своего царствования Александр в летнее время предпочитал «самый укромнейший, совсем забытый Каменноостровский дворец», где «люди всякого звания, даже простые мужики, могли безвозбранно ходить (и ходили) под самыми окнами не высоко над землею стоящего царского кабинета и почти в него заглядывать: это его чрезвычайно тешило и радовало»4. Любопытное свидетельство о личной встрече с монархом сохранилось в записках актрисы А. М. Каратыгиной, которая в декабре 1824 г. обращалась к нему с прошением из-за притеснений, которым ее подвергали в дирекции петербургских театров. История, описанная в воспоминаниях актрисы, напоминает встречу Маши Мироновой, главной героини пушкинской «Капитанской дочки», с императрицей Екатериной II в Царскосельском парке5.

«Очаровательной любезности» и мягкости в обращении соответствовала привлекательная и располагающая к себе внешность императора, красоту которого отмечали почти все авторы. Так, Каратыгин сравнивал юного великого князя Александра Павловича с Амуром, а его столь же юную супругу — с Психеей6. С восторгом описывала царя Янькова, по словам которой он «был так хорош собой и привлекателен, что на придворных балах он всех мужчин превосходил красотою, и императрица

Русская армия вступает в Париж в 1814 г.

Неизвестный худ. с оригинала И. Ф. Югеля по рисунку У.-Л. Вольфа, 1815 г.

не могла на него налюбоваться. <…> Он не внушал страха, но располагал к себе сердца; такое имел лицо, что глаз оторвать от него не хотелось, так все и смотрели бы на него». Правда, мемуаристка тут же отмечала, что император «имел два недостатка: голову как-то вытягивал вперед, и как его ни уговаривали, не мог отстать от этой привычки, и был туг на одно ухо»7.

Безусловно, нельзя не учитывать присущие мемуарному жанру пристрастность и высокую степень субъективности, однако выше перечисленные качества Александра Павловича упоминаются едва ли не во всех публикациях ученых-историков. Так, его удивительную способность «привлекать к себе всех, с кем доводилось ему иметь дело»8, отмечал Богданович, по свидетельству которого даже жители завоеванного Парижа встречали русского императора с «восторгом», очарованные его приветливостью и очаровательным обхождением9, а сам он принимал депутатов французской столицы «с обычной ему ласковостью», не выдвигая унизительных и обременительных для населения побежденного города условий, чем окончательно завоевал сердца делегатов, «которые не могли найти довольно слов, чтобы передать своим согражданам удивление и восторг, возбужденные в них великодушием и благостью российского монарха»10. Богданович приводит еще один очень яркий эпизод, свидетельствующий о великодушии Александра I и его уважении к поверженному противнику: на реплику одного из французов, что в Париже «уже давно ждали прибытия Вашего Величества», император отвечал: «Я бы ранее к вам прибыл, но меня задержала храбрость ваших войск»11.

В то же время от внимания публицистов не укрылась противоречивость натуры Александра I, в которой глубокая набожность и склонность к общению с духовными лицами сочетались с искренней верой в приметы и мистические предзнаменования. Так, в своих воспоминаниях Янькова неоднократно упоминает, что царь «имел много примет и был довольно суеверен», и приводит тому многочисленные примеры: «поутру, вставая, он всегда сперва обувал левую ногу и непременно на нее становился»12; на балу в Дворянском собрании в Москве Александр счел дурным предзнаменованием роспись потолка в центральной зале, где «представлен был орел с распущенными крыльями, окруженный темно-синей тучей, из которой зигзагом выходит молния»13, и т. п. Мемуаристка упоминает о некоей баронессе Крюднер, «восторженной проповеднице и иллюминатке», приписывая ей необыкновенное влияние на императора. Она с неодобрением пишет, что «Государь просиживал по целым вечерам» с баронессой, удостаивая ее особым доверием и расположением, после того как та предсказала ему, что Наполеон сможет сбежать с острова Эльба. Однако при этом Янькова явно стремится оправдать царя и его страстное увлечение мистическими практиками, подчеркивая, что он «был все-таки нравственным и благочестивым человеком» и «набожен он был с молодых лет, <…> чувствовал потребность общения с духовными людьми»14. О религиозности Александра, особенно усилившейся в последние годы его правления, писал Каратыгин, приводя в подтверждение тому собственные слова монарха, признававшегося в разговоре с приближенными, что «возносясь духом к Богу, я отрешился ото всех земных наслаждений, призывая к себе на помощь религию, я приобрел это спокойствие, этот мир душевный, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира»15.

Еще при жизни императора его имя стало обрастать большим количеством легенд и слухов, что нашло отражение и в мемуарной литературе. Его ранняя смерть сопровождалась таким количеством рожденных в народе домыслов, что даже спустя годы мемуаристы продолжали придавать им серьезное значение, воспринимая как недобрые предзнаменования. Так, едва ли не мистический смысл приписывался истории с зажженными свечами, которые за несколько дней до болезни Александра I (указывается даже точная дата — 13 ноября 1825 г., что придает этой истории видимость реального факта) стояли днем в его покоях, что было воспринято слугами как предвестье беды («Перед живым человеком среди бела дня свечи не ставят»)16. В мемуарных источниках встречается немало упоминаний о тяжелом душевном состоянии монарха в последние годы жизни, указания на «мрачные мысли, глубоко в голове его затаенные»17. По словам Каратыгина, под привычной очаровательной улыбкой Александр старался скрыть «обычную угрюмость и глубокую задумчивость», и томившие его душу «два тяжкие и неизлечимые недуга: пресыщение и разочарование»18, избавление от которых он искал в обращении к Богу. О предчувствиях, терзавших императора накануне отъезда в его последнее путешествие на юг России, и о слухах, ходивших в эти дни в Петербурге, пишет Янькова: царя часто видели прогуливающимся в одиночестве в Царскосельском парке, он «казался печальным и унылым, и услышав однажды крик совы, он вздохнул и сказал кому-то из бывших с ним: “Cet oisean de mauvais augure, que nous presage-t-il”»19; перед отъездом Александр Павлович заезжал в Александро-Невскую лавру, где служил молебен у мощей и посетил келью схимника, прощальные слова которого: «Мы более не увидимся…!»20 царь воспринял как предзнаменование своей скорой смерти… Подобные эпизоды мемуарных записей, воспроизводившие со слов очевидцев повседневные привычки царя, бытовые подробности и малоизвестные факты его частной жизни, словом, то, что происходило «за закрытыми дверями» и редко становилось достоянием широкой общественности, не только воссоздавали историю, но и творили мифы, передавали тревожную атмосферу последних лет царствования Александра I, формируя вокруг его имени и финального периода его жизненного пути ореол таинственности и мистической загадочности.

Выдвигалось даже осторожное предположение, что причиной душевной тоски, снедавшей Александра, был некий «грех»: Каратыгин, ссылаясь на свидетельства очевидцев, писал, что царь, потрясенный видом пострадавшей от наводнения 1824 г. столицы, на рыдания народа «за наши грехи Бог нас карает», отвечал, словно бы видя в случившемся Божью кару за собственные прегрешения: «Нет, за мои !» и, казалось, «намеренно пытал» себя зрелищем страданий, «чтобы внутренними муками искупить тот грех, который созидало его мрачное воображение»²¹. С большой долей вероятности можно предположить, что под «грехом» автор «Русского вестника» подразумевал причастность Александра Павловича к убийству своего отца, императора Павла I, слухи о чем появились сразу после трагедии в Михайловском замке, но официальная информация не разглашалась вплоть до начала XX в. Как бы то ни было, упоминание в печати о тайном «грехе» императора весьма показательно.

Внезапная кончина Александра I в Таганроге, как отмечают все мемуаристы, произвела на всех ошеломляющее впечатление и воспринималась как всенародная трагедия. В Москве на встречу его тела собрались «несметные толпы народа, духовенство, власти и генералитет отправились в Коломенское, и все это пало на колена, когда показалась печальная колесница. Здесь дорожную колесницу поменяли на парадную. У всех церквей была встреча от духовенства; провожавшие пешком и в экипажах тянулись более чем на две версты. В Москву к заставе прибыли к вечеру, и совершенно уже стемнело, когда въехали в Кремль и внесли тело в Архангельский собор. В Москве тело стояло только три дня, и сказывают, что днем и ночью народ, не перемежаясь, все толпился в соборе, несмотря на то, что соборы были еще в ту пору холодные, из усердия то и дело ставили пред гробом свечи. При выезде из Москвы были опять торжественные проводы к Тверской заставе и далее. У Петровского дворца была лития, во Всехсвятском встреча, и так далее до самого Петербурга»22.

Если мемуаристы неизменно характеризовали Александра I как исключительно обходительного и обаятельного человека, милостивого и внимательного ко всем окружающим, и не позволяли себе каких-либо критических высказываний в его адрес, то ученые-историки были настроены куда более скептически по отношению к императору и результатам его правления. Отмечая присущую ему возвышенность чувств, проницательный ум, невозмутимое спокойствие духа, доброту и благотворительность, исследователи уже в первых посвященных Александру I научных работах указывали на присущие ему двойственность, непостоянство, изменчивость убеждений и — как следствие — отсутствие четкой политической программы. Богданович, едва ли не первым приступивший к исследованию Александровской эпохи, сравнивал Александра Павловича с «неуловимым Протеем», в котором удивительным образом запальчивость и упрямство сочетались с непостоянством, доходившим до слабости, а решимость и твердая убежденность нередко сменялись разочарованием, заставляя отказываться от ранее задуманного, что в итоге заставляло его «отклоняется от прежних своих помыслов»23. Каратыгин писал об императоре как о человеке, одаренном добрым сердцем, светлым умом, но лишенном самостоятельности характера, вследствие чего «он был добр, но при том злопамятен; не казнил людей, а преследовал их медленно, со всеми наружными знаками благоволения и милости», употребляя «кнут на вате»24. Лишь во внешней политике императора историки усматривали единство, последовательность и строгую определенность курса, состоящую в стремлении противодействовать завоевательной политике Наполеона.

В публикациях «Русского вестника» правление Александра Павловича никогда не сравнивалось с временами царствования его непосредственных «соседей»

Апофеоз Александра I — аллегория восшествия на престол. Худ. В. Нойман, ок. 1805 г.

на российском престоле: отца — Павла I и младшего брата Николая Павловича, имена которых, следует отметить, нечасто появлялись на страницах журнала. Но при этом редкая статья, посвященная Александру I, обходилась без сравнения его правления с царствованием Екатерины II. С одной стороны, это не вызывает удивления: «дней Александровых прекрасное начало» разительно отличалось как от тревожной и пугающей своей непредсказуемостью атмосферы короткого павловского правления, так и от «рыцарского самодержавия» времен Николая I, а публичное заявление императора, что он станет управлять «по законам и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, императрицы Екатерины Великой», казалось бы, свидетельствовало о его стремлении стать достойным преемником екатерининского курса. Но сопоставление царственной бабушки с внуком, как правило, оборачивалось в журнале отнюдь не в пользу последнего. В отличие от своей великой предшественницы — инициативной, энергичной, предприимчивой, независимой в принятии решении, доводящей все свои начинания до реализации в конкретных делах и проектах, Александр кажется нерешительным, слабым и безвольным, способным лишь на прекраснодушные мечтания в компании таких же, как он, «идеалистов». Если Екатерина однозначно воспринималась историками журнала как мудрая государыня, сердцем угадывавшая потребности вверенной ее правлению страны и чаяния своего народа²⁵, то в действиях ее наследника исследователи отмечали отсутствие связи с русским обществом, нежелание или неумение замечать коренные проблемы российской действительности, вследствие чего все задуманные им реформы «не шли дальше внешности»²⁶. Но и основную причину равнодушия Александра к внутренним делам своего отечества исследователи видели в воспитании, которое было дано ему по настоянию Екатерины. Выбор в качестве воспитателя швейцарца Фредерика Лагарпа, человека республиканских убеждений, ученика и последователя европейских просветителей XVIII в., по мнению авторов «Русского вестника», был ро ковой ошибкой, т. к. в результате бу дущий император оказался оторванным от русской

Портрет императора Александра I с бюстом бабушки, императрицы Екатерины II. Неизвестный художник

национальной почвы и так и не научился пониманию действительности и окружающего реального мира. «Поверхностное образование, данное Александру I Лагарпом, — убежденно писал Щебальский, — не приучило его вникать в самую глубь каждой мысли, изучать занимавшие его предположения во всех мельчайших подроб-ностях»27, и в результате он вступил на престол, «проникнутый этим либеральным идеализмом и с небольшим запасом наблюдений, извлеченных из жизни»28. Впрочем, основную вину за это историки журнала возлагали не столько на императрицу, сколько на «время, в которое совершалось воспитание Александра I», отличавшееся, по замечанию Соловьева, «стремлением к общему, отвлеченному; толкуя о человеке и человечестве, не обращали должного внимания на народ и его историю», и, таким образом, «все содействовало тому, чтобы сделать Александра способным играть великую роль на сцене всемирной истории; но при этом свое, частное, национальное, служило не всегда целью, а иногда и средством только»29.

Влиянием Лагарпа авторы «Русского вестника» отчасти объясняли и рано развившуюся скрытность Александра, присущую ему с юности двойственность мыслей

и поведения: сочувствуя критическому взгляду своего воспитателя на господствующий при екатерининском дворе фаворитизм, негодуя при виде придворных интриг и происков, которые велись вельможами друг против друга под маской приязни, взаимного уважения и доброжелательства, он в то же время был вынужден делать вид, что восхищается действиями императрицы и ее любимцев. Пренебрежение, которое Екатерина открыто проявляла по отношению к отцу Александра — наследнику престола великому князю Павлу Петровичу, и ответная нелюбовь последнего к матери и ко всем, кто пользовался ее расположением, его угрюмый характер и постоянная подозрительность даже по отношению к сыновьям — все это также приучало юношу к осторожности даже в общении с самыми близкими людьми, вынуждало скрывать от всех свои истинные симпатии, чувства и переживания. Исследователи Александровской эпохи сходились в мысли, что, господствующая во дворце атмосфера всеобщей подозрительности и недоверия, неумолимые требования придворного этикета и крайне неблагоприятная семейная обстановка постепенно вытеснили из сердца будущего императора откровенность и искренность и заставили его осознать «печальную необходимость потворствовать, хитрить, подчас даже лукавить»30. «Положение, в которое он был поставлен между своими кровными, развило в нем умение хранить тайну до скрытности, — с горечью констатировал

Богданович. — Быть может, эти же самые обстоятельства от самой юности поселили в Александре недоверчивость к людям»31.

«Необыкновенная впечатлительность» и идеалистические представления, по мнению исследователей, лишили императора способности критически оценивать окружающих, и в результате он часто подпадал под чужое влияние, приближал к себе таких же идеалистов, каким был сам, или карьеристов, мечтающих лишь о собственной выгоде. «Для людей, выступающих на публичную арену, недостаточно одних добрых намерений; недостаточно даже верных мыслей; нужно умение провести эти мысли, а члены комитета, невзирая на то, что они имели за себя искреннее сочувствие государя, весьма редко могли доставить торжество своим мыслям и иногда возбуждали против себя самого государя», — так характеризовал Щебальский «политических идеалистов», окружавших императора в первые годы его правления32. Даже Лонгинов, весьма осторожный в оценках личности Александра Павловича, в очерке, посвященном началу его царствования и деятельности М. М. Сперанского, не мог обойти вниманием тот факт, насколько переменчив был император в своих привязанностях и как велика была его зависимость от мнения окружавших его лиц, хотя, характеризуя резкие перемены в судьбе Сперанского — главного реформатора первых лет Александровской эпохи, ограничился деликатным замечанием, что тот «пал жертвой духа времени, несчастных обстоятельств и неумолимых врагов»33. И здесь — опять-таки не в пользу Александра — возникало сравнение с Екатериной, которая всегда отличалась самостоятельностью в принятии решений. Если ее ближайшее окружение составляли такие же, как и она сама, деятельные, инициативные и волевые люди, то главным недостатком большинства приближенных Александра I была их крайняя неопытность и отсутствие практических знаний о России. «Либералы Александровских времен были слабы мыслью», — писал Щебальский, подразумевая под этим, что окружение императора было не способно «вдуматься в какое-нибудь явление, остановиться мыслью и поработать ею в течение получаса над одним предметом, обследовать его со всех сторон, уяснить себе вопрос и выразить его отчетливым словом», а могло «только мечтать, строить воздушные замки, подавать “des idees”, представляя разрабатывать их другим»34.

По мнению исследователей, именно отсутствие у Александра реальных представлений о российской действительности в совокупности с дарованными ему от природы «страстным сердцем, пылкой фантазией»35 и привели к возвышению графа Аракчеева, характер и природные качества которого представляли полную противоположность натуре монарха. Если авторам мемуаров доверие «доброго, истинно благословенного государя» к «лютому временщику» казалось чем-то «странным, непонятным» и «весьма диковинным»36, то ученые-историки находили этому логичное объяснение: Аракчеев сумел внушить Александру I нерушимую веру в собственную непогрешимость, взяв на себя практическое решение замыслов императора и став их незаменимым исполнителем. Он, как писал Щебальский, «хорошо зная дела, с которыми он шел с докладом к государю», «легко мог <…> приучить его смотреть на вещи собственными глазами»37. Самым значительным его начинанием стала организация системы военных поселений — инициатива, реализовать которую государь был готов любой ценой. «Говорят, будто бы на представление одного из своих приближенных против поселений государь сказал: „они будут во что бы то ни стало, хотя бы пришлось уложить трупами дорогу от Петербурга до Чудова“, — писал Щебальский. — Что же это доказывает? Убеждение, твердое убеждение его в государственной пользе поселений, или же неколебимую его веру в непогрешимость Аракчеева?»38 Но благие намерения императора и на этот раз обернулись доведенной до безобразия регламентацией и «рядом неистовств, злоупотреблений и возмущений»39 в войсках. Показательно, что возлагая главную вину за провальную реализацию этого масштабного проекта на Аракчеева, историки отнюдь не снимали ответственности и с самого Александра I, изначально отказавшегося от предварительного обсуждения столь важной государственной меры в широком кругу военных специалистов, а затем полностью доверившегося «временщику». В воображении впечатлительного Александра, не привыкшего вникать в подробности практического воплощения своих замыслов и плохо знакомого с российскими реалиями и национальным менталитетом, военные поселения представлялись как места «всеобщего благоденствия, свободы и порядка», и он, как резюмировал Щебальский, так и не осознал, насколько их система была «несостоятельна с государственной точки зрения» и «антипатична духу Русского народа»40.

И все же не Аракчеев, по мнению авторов «Русского вестника», был главным «антигероем» александровского царствования. Это место прочно закрепилось за князем Адамом Чарторыйским (или Чарторыжским) — выходцем из польского дворянского рода, который с воцарением Александра I превратился в одного из самых влиятельных лиц в империи. В публикациях журнала князь — высокомерный, коварный интриган, ненавидящий Россию, олицетворение националистических амбиций польской аристократии, злой гений русского императора, который, «…будучи удостоен дружбою юного Александра, старался сделать его впоследствии орудием своих политических расчетов»41. «…Александр Павлович, беззаветно открывший дружеские объятия князю Адаму, в котором внук Екатерины видел дар небес, ниспосланный ему взамен Лагар-па, — писал Каратыгин. — Но либеральные идеи и демократические правила швейцарца были ничто в сравнении с теориями поляка, умевшего вкрасться в доверие будущего царя России с лукавством змея-искусителя… Именно это значение имел Чарторыйский и в частном быту, и в государственной деятельности императора Александра I. Семь лет разницы в возрасте, иезуитское воспитание, школа бедствий, пройденная князем Адамом, при его врожденной хитрости, много способствовали ему, чтобы ослепить и ум, и сердце великого князя»42. Публицист подчеркивал, что для завоевания доверия молодого Александра Чарторыжский не гнушался никакими средствами, даже предосудительными, в т. ч. внушал наследнику престола, «будто против красоты его не устоит ни одна женщина, <…> обольщает великого князя с этой стороны, чтобы иметь больше к нему доступа»43. Чтобы окончательно убедить читателей в вероломстве и двуличии поляка, в его способности использовать любые пути ради достижения выгодных ему политических целей, автор упоминает упорно ходившие при дворе слухи, что он был удостоен «особого внимания» супруги Александра Павловича, императрицы Елизаветы Алексеевны. Словно бы и не сомневаясь в их истинности, публицист высказывает предположение, что Чарторыйский вряд ли испытывал серьезные чувства к императрице, а, скорее всего, использовал ее «особое расположение» для достижения поставленных им политических задач, т. к. «интересы Польши князь Адам ставил выше всего в мире; ими не пожертвовал бы он никакой любви или страсти и менее всего такой, которая могла погубить его. Для этого князь Адам был слишком умен и осторожен»44. Еще более жесткую оценку роли князя в жизни императора давал Феоктистов, который утверждал, что «для Чарторыйского Александр был не более как орудием; он не колебался самым эгоистическим образом жертвовать его интересами, каждый раз как не согласовывались они с его собственными тайными замыслами; ничего не стоило ему позорить в глазах императора русское общественное мнение и побуждать его действовать вопреки этому мнению, в вопросе, который самым близким образом касался чести, достоинства и величия России. К русскому народу он чувствовал непримиримую ненависть»45. В подтверждение своего мнения о польском аристократе историки «Русского вестника» ссылались на зарубежных дипломатов: сардинского посланника графа Ж. де Местра, французского дипломата Ж. Дюрока, в письмах и служебных донесениях которых Чар-торыйский характеризовался как человек, крайне враждебно настроенный по отношению к России и к русским.

Все авторы «Русского вестника» признавали ошибочной национальную политику Александра I, и в первую очередь — вос-

Портрет Адама Чарторыйского. Худ. С. С. Щукин, 1808 г.

становление в составе Российской империи польского государства, что рассматривалось ими исключительно как реальная угроза ее государственной целостности. Показатель но, что эта инициатива опять-таки приписывалась ими губительному влиянию князя

Чарторыйского на императора. Так, Вигель недвусмысленно подразумевал князя, когда утверждал, что Александра еще в юности убедили, «будто возвращение России отторженных от нее западных ее областей должно почитаться преступлением его бабки», вследствие чего он, придя к власти, «старался уверить себя, что будучи внуком Екатерины, он обязан загладить ее несправедливость»46. Соловьев прямо называл план «восстановления свободной Польши» «плодом привязанности молодого Александра к князю Адаму Чарторыйскому и вместе плодом неисторического взгляда на так называемые разделы Польши»47. Исключительным влиянием Чарторыйского на императора объяснял принятие на Венском конгрессе решения об образовании Царства Польского и Феоктистов, называя случившееся «великой ошибкой, отозвавшейся впоследствии на России целым рядом бедствий»48.

Серьезным просчетом императора исследователи считали предоставление «особых прав» как Польше, так и присоединенным в последнюю треть XVIII в. прибалтийским («остзейским») губерниям. По их мнению, это не только поставило эти территории в привилегированное положение по отношению к исконным русским землям, но и способствовало росту в них сепаратистских настроений. И опять-таки «ложная политическая система» Александра I сравнивалась публицистами с политикой Екатерины II, при которой все присоединенные земли рассматривались как нераздельная часть Российской империи и им не предоставлялось каких-либо льгот, тогда как после 1801 г. «последовал ряд постановлений, шаг за шагом укреплявших за Прибалтийским краем его немецкий характер», вследствие чего началось «постепенное, систематическое отчуждение этих губерний от России»49. Трагический

Большой Венский конгресс для восстановления свободы и справедливости в Европе. Худ Ф. Камп, 1814 г.

опыт взаимоотношений с Польшей в период царствования Александра I рассматривался в «Русском вестнике» как урок современному правлению, убедительным образом подтверждающий «ту несомненную истину, что всякие уступки полонизму только усиливают его притязания», и демонстрирующий, что «достигнув всего, чего они могли желать, поляки не охладели бы в своей ненависти к России, а, напротив, они требовали бы постоянно от правительства, чтобы оно жертвовало им русскими интересами, и заботились бы лишь о том, чтобы разорвать последнюю и слабую связь, прикреплявшую их к России»50.

Авторы «Русского вестника» единодушно сходились во мнении, что на Венском конгрессе Александр и русская дипломатия не смогли воспользоваться результатами побед, одержанных русской армией в ходе заграничной кампании 1813–1814 гг., и потерпели сокрушительное фиаско, уступив все права победителей австрийцам и французам, которые провели «блистательную дипломатическую кампанию»51. Успех европейских политиков публицисты журнала объясняли не только следствием внутреннего поворота в душе императора, который «совершился сам собой, вследствие настроения, давно уже обнаружившегося в характере государя, вследствие целого ряда политических событий, сильно повлиявших на него»52, но и извечной неприязнью европейцев к России, их страхом перед ее могуществом и их стремлением не дать усилиться ее влиянию: «Россия помогала Пруссии оружием и затем на конгрессе старалась содействовать ее возвышению, и все-таки не успела внушить ей доброжелательного к себе чувства, — писал Н. А. Любимов. — Россия отнеслась к побежденной Франции с поразительным великодушием и взамен этого не встретила с ее стороны ничего, кроме вражды. России приписывали самые коварные замыслы, считали вмешательство ее в европейские дела великим бедствием, но как скоро оказывалась нужда в ее услугах, тон мгновенно изменялся»53.

Сопоставление с Екатериной II каждый раз лишь подчеркивало ошибки Александра Павловича во внутренней и внешней политике. Но все же изредка император удостаивался сравнения с одним из своих великих предшественников на российском троне, которое не преуменьшало бы его заслуг. Историк А. Г. Брикнер, подводя итоги поездок Петра I за границу в период с 1711 по 1717 гг., сопоставил их результаты с посещениями Западной Европы Александром I в целях создания Священного Союза: «Екатерина II путешествовала по России часто и много. Но о поездке за границу и не думала. Император Павел великим князем бывал за границей. Но только частые посещения Западной Европы императором Александром походят некоторым образом на путешествия Петра Великого, со времени которого до наполеоновских войн, заставивших Александра отправиться на Запад, прошло почти целое столетие»54. Конечно, эти строчки отнюдь не звучат как дифирамб в адрес победителя наполеоновской Франции, но сам факт сравнения его дипломатических усилий с заслугами прорубившего «окно в Европу» предка весьма показателен.

Александр I на Дворцовой набережной. Гравюра У. Бромли по оригиналу А. О. Орловского, 1818 г.

Реконструкция личности Александра I и интерпретация результатов его правления рисуют весьма неоднозначный и противоречивый образ: красавец, светский повеса и щеголь, окруженный всеобщим обожанием и любовью, — и мрачный затворник, обремененный безрадостными думами и тяготящими душу воспоминаниями; великодушный полководец, со слезами на глазах наблюдающий, как русские солдаты самоотверженно штурмуют неприятельские батареи, — и равнодушный созерцатель «палочной системы», возведенной в культ в военных поселениях; мечтатель-идеалист, с юности грезивший о свободе и счастье всего человечества, — и всевластный самодержец огромной страны, почти не знакомый с жизнью и чаяниями населяющих ее народов, — таким предстает Александр I перед читателями «Русского вестника». Его либеральные начинания в первые годы царствования воспринимаются как результат отсутствия у него и у его ближайших единомышленников четкой политической программы и конкретных практических знаний о российской действительности. Несмотря на лавры победителя Наполеона, император производит впечатление человека без внутреннего «стержня», подверженного посторонним влияниям, поступки которого и решения первостепенных вопросов внутренней и внешней политики империи зависят от настроения, личных обстоятельств или от окружения.

Подобный подход, не исключающий критического осмысления событий российской истории, был весьма новаторским для печати второй половины XIX в. Обращение публицистов к личности монарха, предание гласности его биографии, а зачастую и весьма интимных фактов и подробностей частной жизни, попытка выявить зависимость его образа мыслей и действий от полученного воспитания и образования, семейных отношений, придворной среды и ближайшего окружения, анализ внешней и внутренней политики императора — факт выдающийся, свидетельствующий как о значительном расширении границ гласности в 1860–1880-е гг., так и об изменении менталитета тогдашнего образованного общества, вдруг обнаружившего, что жизнь и деяния первого лица государства могут быть предметом освещения и обсуждения в печати.