О диалектической природе топов как единиц речевой коммуникации

Язык есть знаковая система и средство общения. Однако если присмотреться к нашему современному языкознанию, оказывается, что язык зачастую отрывается от общения/ коммуникации и исследуется как самодостаточная знаковая система. С другой стороны, сосредоточившись на знаковости языка, исследователи не до конца выявляют природу и качество этих знаков-единиц, не вполне согласуются между собой в этом вопросе. В то же время з наковость языка осознается исследователями не только со времен Ф. де Соссюра, но и – постфактум – обнаруживает себя уже у Платона. Мир в учении Платона еще не расколот окончательно на противоположность телесного и бестелесного бытия. В большинстве диалогов Платона речь идет об уподоблении и подражании вещей идеям, сопричастности вещей и идей, приобщению одного к другому. И, соответственно, идеи в учении Платона оказываются представленными разуму точно так же, как и вещи. «Идея, при всех своих различиях с вещью, находится в одной предметной плоскости с нею, и это плоскость пространственных взаимоотношений » [8, с. 90].

Известно, что истинное знание у Платона выражает лишь «ноэзис» как непосредственное постижение идей (эйдосов) в Занебесье. Их Платон отличает от чувственных образов и имен как условных обозначений. Имя лишь указывает на вещь, считал он, не выражая сути, но может быть инструментом познания. Есть у Платона и аналог «мысли» (дианойя в узком смысле), а также «логос» (словесно выраженное определение), которые способствуют движению рассуждающего к идеям как истине в Занебесье [12, с. 314–316, 335– 339]. Парадоксальным образом, но сегодня науки о мышлении и языке совершили круг, и вновь возвращаются в область реального общения и пространственных взаимоотношений. Лингвистика как наука о языке уже не может развиваться, игнорируя процессуальные формы нашего общения.

В. И. Моисеев пишет: «У нас сегодня нет науки о мире в целом. Есть лишь множество разных наук, исследующих разные стороны и аспекты Мира» [9, с. 14]. Нет и науки о языке в целом. Но мы знаем, что язык – это зеркало, отражение мира, вторая действительность. Если мы хотим получить мирологию, нужна и языковая топология . Не филологическая¹ (или не только филологическая) [13], не се-

• ¹    «<...> на широком материале слов и словосочетаний, цитат и фразеологических единиц, а также целостных текстов во всей их полноте и сложности изучаются вопросы варьирования и инвариантности, составляющие суть филологической топологии » [13, с. 2].

мантическая2 (или не только семантическая) [14], а языковая. Быть может – по аналогии с мирологией – её можно было бы назвать «языкологией». Пока мы только изучаем аспекты. Языковедение (или языкознание) не дает представления о языке в целом, потому что недооценивается его среда существования – КОММУНИКАЦИЯ. Без этой среды язык умирает. Не зря говорят о языке, на котором не общаются, что это мертвый язык.

Смысл предлагаемой статьи в обосновании того, что язык не может изучаться в отрыве от речевой коммуникации. Если знаковость языка бесспорна, то остается не вполне ясным, насколько однозначно выделяются единицы языка в качестве знаков, каковы они и как взаимодействуют.

В процессе употребления с целью коммуникации, максимально свернутые полные знаки-наименования типов отношений оказываются исчерпывающими категориями-топами, задающими направление общению, путь взаимопониманию общающихся. Их следует считать не минимальными, а максимальными знаками языка, от которых возможен отсчет от обратного: не складывающаяся из знаков совокупность, а целостность максимально полного (бесконечно полного) знака, который в зависимости от обстоятельств, от контекста может трансформироваться в любой объём и даже изменять качество, но оставаться собой.

Поэтому нельзя согласиться с замечанием Л. В. Полубиченко (при всей глубокой признательности за то, что автор заметила и оценила нашу работу) по поводу того, что анализ в ра боте ³ начинается «снизу,

• ²    « Семантическая топология направлена на решение проблем становящейся цифровой реальности. Главная из них – достижение «взаимопонимания» между людьми и машинами, между людьми с участием машин, а также между машинами» URL: https:// mirovizor.com/Semanticheskaya-topologiya

• ³    Садикова В. А. Топика как система структурносмысловых моделей (типология инвариантов высказывания): автореф. …дис. д-ра филол. наук. Тверь: Тверской государственный университет, 2012.

с минимальных единиц, представляющих собой исходные, глобальные категориальные языковые смыслы, или инвариантные структурно-смысловые модели порождения высказывания» [13, с. 19]. Да, они исходные, глобальные, категориальные, инвариантные, но максимальные , потому что полные , свернутые, вобравшие в себя весь бесконечный опыт повторяющихся отношений. Более того, только так, задаваемый сверху (или из глубины, что одно и то же, если иметь в виду их абстрактность и бесконечность возможных реализаций), этот системный аппарат категорий-топов может стать инструментом коммуникативно-лингвистического исследования языка в реальной ситуации и процессе общения, на материале разнообразных речевых и неречевых практик. Нельзя согласиться и с тем, что филологический инвариант «выводится «снизу», эмпирическим путем, в соответствии с природой филологии как науки», что отличает филологию, как считает Л. В. Полубиченко, от математики [13, с. 21]. Полагаем, что это несоответствие проистекает от неразличения двойственности коммуникативных единиц – как языковых моделей, с одной стороны, и как реализованных коммуникативных смыслов – с другой.

«Лингвистика XIX века, начиная с В. Гумбольдта, не отрицая коммуникативной функции языка, – писал М. М. Бахтин в 1979 году, – старалась отодвинуть её на задний план как нечто побочное; на первый план выдвигалась функция независимого от общения становления мысли. Такова знаменитая гумбольд-товская формула: «Вовсе не касаясь нужды сообщения между людьми, язык был бы необходимым условием мышления человека даже при всегдашнем его одиночестве»» [4, с. 51]. Так было не только в девятнадцатом, но и в двадцатом веке; и сегодня, в двадцать первом, в этом отношении тоже почти ничего не изменилось. И то, что написано Бахтиным 50 лет назад, актуально и сегодня: «<...> характерным остается если не полное игнорирование, то недооценка коммуникативной функции языка, язык рассматривается с точ-

ки зрения говорящего, как бы одного говорящего без необходимого отношения к другим участникам речевого общения» [2, с. 245]. Бахтин справедливо отмечает еще одну проблему, тесно связанную с первой: «Отсутствие разработанной теории высказывания как единицы речевого общения приводит к нечеткому различению предложения и высказывания, а часто и к полному их смешению» [2, с. 253].

К этим двум проблемам мы добавляем третью: высказывание, даже отличённое от предложения, еще не дает возможности проводить качественный анализ диалога. Для этого надо, во-первых, органично связать язык и речь (до этого, начиная с Соссюра, язык и речь только разъединяли и изучали, как правило, раздельно). Во-вторых, необходимо найти единицы общения , реализуемые в речи, но заложенные в языке, потому что «высказывание как единица речевого общения», даже целостное, – такая же «фикция» (слово Бахтина), как и – по его же мнению – «слушающий», «понимающий», «речевой поток», которые «дают совершенно искаженное представление о сложном многосторонне-активном процессе речевого общения» [2, с. 246].

Вторая цель статьи – показать необходимость выявления таких единиц, которые по-разному существуют в языке и речи, но представляют собой единые диалектические образования. В статье предложена авторская версия такой системы как итог пятнадцатилетних научных изысканий.

Диалектика коммуникативных единиц в свете данной концепции заключается в том, что они являются вершинными (глубинными, максимальными, глобальными) только в языке, где представляют собой абстрактнопотенциальные модели будущего общения. Это совершенно естественный максимальный уровень языка, сверхсинтаксический. Этот уровень изоморфно соответствует любому другому уровню языка (морфологическому, лексическому, синтаксическому) и, как и они, и весь язык в целом, есть система. Этот уровень языка уместно определить как топологический. Однако обнаружить этот уровень можно только в том случае, если выявить его единицы. Если морфологическому уровню соответствует единица морфема, лексическому – лексема, синтаксическому – предложение, то топологическому – топ, который не следует путать с топосом – общим местом в возрожденной риторике.

Принципиальное отличие топов от других языковых категорий состоит в том, что топы – исключительно смысловые категории, тогда как единицы других уровней, прежде всего, грамматические. Функционально топы – коммуникативные единицы. Мы ими пользуемся независимо от того, знаем мы о них или не знаем, выступаем с научным докладом на конференции или выбираем платье в магазине, пенсионного возраста общающийся человек или ребенок. Это единые единицы общения (хочется сказать – «общения-единения»), то, что создает не речевой поток, а единое для всех поле возможностей общения , а реализуясь – само общение, взаимодействие, которое можно наблюдать процессуально⁴.

М. М. Бахтин закономерно рассматривает «высказывание как смысловое целое». Но литературовед Бахтин, на наш взгляд, не вполне справедливо оценивает в этом отношении лингвистику, которая, по его мнению, «имеет дело с текстом, а не с произведением. То же, что она говорит о произведении, привносится контрабандным путем и из чисто лингвистического анализа не вытекает. < ^ > Несколько упрощая дело: чисто лингвистические отношения (то есть предмет лингвистики) – это отношение знака к знаку и знакам в пределах языка или текста (то есть системные или линейные отношения между знаками). Отношения высказываний к реальной действительности, к реальному говорящему субъекту и к реальным другим высказываниям, отношения, впервые делающие высказывания истинными или ложными и т. п ., никогда не могут стать предметом лингвистики » [2, с. 303]. ( Выделено мной – В. С .).

• ⁴    Более развернутая аргументация изложена в работах [15; 16; 17].

С Бахтиным здесь нельзя согласиться потому, что указанные отношения могут, должны и уже становятся объектом лингвистики. Об этом свидетельствует наличие такой сформировавшейся и успешно функционирующей отрасли, как психолингвистика, безусловно, одно из самых перспективных антропологических направлений в лингвистике.

Опять обратимся к Бахтину: «Высказывание (как речевое целое) не может быть признано единицей последнего, высшего уровня или яруса языковой структуры (над синтаксисом), ибо оно входит в мир совершенно иных отношений (диалогических), не сопоставимых с лингвистическими отношениями других уровней» [2, с. 305]. Здесь опять же не согласимся и подчеркнем: м ожет и должно быть признано , если понимать под единицей не реализованное/осу-ществленное высказывание, которое взаимодействует с другими высказываниями-целостностями, а модель, вершинную потенциальную единицу-топ.

Другое дело, что в лингвистике действительно еще не сформирован окончательно и не принят на вооружение «сверхсинтаксический» уровень языка. Но лингвисты над этим давно работают, анализируя собственные версии и гипотезы. Например, Н. Ю. Шведова предлагает считать такими единицами (она их называет «смысловыми исходами») местоимения [20; 21]. В свою очередь, Т. М. Николаева убеждена, что в сознании человека присутствует, по крайней мере, две языковые системы: «Одна из них представлена системным набором несколько абстрагированных фактов эмпирии (выделено мной – В. С.) , наблюденных и обобщенных в зависимости от возможностей данного реципиента. Вторая система, которую, вслед за Н. С. Трубецким и Р. О. Якобсоном, я предлагаю назвать «валоризован-ной», с первой системой «соотносится», но её единицы не являются прямым обобщением по отношению к единицам первой системы, то есть они не связываются с ними родовидовыми отношениями, как бы эти единицы ни назывались» [8, с. 13].

Понятно, что «несколько абстрагированные факты эмпирии» не могут претендовать на максимальный сверхсинтаксический уровень языка: они должны быть максимально и предельно абстрагированы. Но на валоризации, по сути дела, основана лингвистическая концептология, которой активно занимаются такие авторитетные ученые, как В. В. Колесов и М. В. Пименова. « Концептология – учение о концептах, представляющих собою сущности общенародного подсознательного, выраженного вербально, в словах и грамматических формах родного языка» [5, с. 5], где «под концептом понимается совокупность признаков, необходимых и достаточных для идентификации фрагмента мира или части такого фрагмента» [11, с. 13]. И тут опять хочется возразить: уже из определения следует, что концепты – социумные единицы, а не языковые; их бесконечное множество, столько, сколько социально обусловленных понятий в «общенародном подсознательном». Конечно, такая концепция правомерна и продуктивна для определенного аспекта исследований, прежде всего потому, что антропологична, поскольку «концепт – это как бы сгусток культуры в сознании человека <...>, основная ячейка культуры в ментальном мире человека» [18]. Но это не языковые категории в принципе, хотя вполне подтверждают идею Е. С. Кубряковой о размытости границ между языком и речью : «Дихотомия когниции и коммуникации в каком-то смысле рядоположена другим, известным, начиная с Ф. де Соссюра, дихотомиям – языка и речи, синхронии и диахронии, статики и динамики и т. п. <...> исследования свидетельствуют о том, что практически каждая дихотомия носит условный характер » [6, с. 67]. ( Выделено мной – В. С .). То, что Е. С. Кубрякова полагает «размытостью», собственно и есть диалектичность, которую трудно уловить как закономерность, если не обнаружить связывающих единиц.

Обратим внимание на то, что единицы вершинного уровня языка должны быть так же малочисленны и определенны, как

и фонемы, единицы низшего уровня языка. Мы выделяем двадцать таких единиц высшего порядка [16, с. 13 и далее]: имя (1); действие (2) и страдание или претерпевание (3); род (4) и вид (5), общее или абстрактное (6) и частное или конкретное (7); целое (8) и части (9); определение (10); обстоятельства (11): места, времени, цели; причина (12) и следствие (13); свой ства, признаки, качества (14); сравнение (15), сопоставление (16), противоположное (17); пример (18); свидетельство (19); символ (20) . Знак как единица-модель по природе своей потенциален, и этим качеством – потенциальностью – в полной мере обладает топ как носитель качественно определенных отношений, связей, собственно всего того, из чего и состоит коммуникация.

Из этого следует, что используемые в лингвистике для процессуального анализа языка/речи, коммуникативные единицы-топы делают возможным рассматривать не только «линейные отношения между знаками», как полагал Бахтин, а смысловые и объемные отношения. В языке эти отношения «свернуты», это только потенциальные отношения, возможности, позволяющие каждому человеку использовать их по своему усмотрению, но так, чтобы быть понятным другому человеку, собеседнику в диалоге. Собственно, семантика и прагматика уже этим занимаются. Но у этих лингвистических отраслей пока не сформирован и не освоен аппарат единиц для исследования. Автор данной статьи делает шаги в этом направлении.

Вот тут-то и необходимо разграничить языковое и речевое, чтобы потом определить их органичную, закономерную и стабильную взаимосвязь. Бахтин, обращаясь к реализованному высказыванию, речевому, не мыслит потенциального, модельного – языкового. А именно они, потенциальные модели, – вершинный уровень языка, обеспечивающий возможное общение. Без них люди бы попросту друг друга не понимали. Особенно это очевидно в тех случаях, когда – в процессе общения – мы задаем друг другу вопросы: что это? (запрос на имя или определение); зачем ты это делаешь? (запрос на обстоятельство цели); почему тебя не было? (запрос на причину) и так далее. Это только самые примитивные примеры вопросов «в лоб», которые могут в процессе и контексте общения подразумевать совсем другое (достаточно вспомнить косвенные речевые акты, в прагматике они убедительно выделены и описаны). Например, «зачем ты это делаешь» может означать запрос не только на обстоятельство цели или на причину, но и – «так делать не надо», и тогда это уже топ противоположное. И, конечно, в реальных высказываниях появляются разного рода сопутствующие эмоции, чувства, оценки (то есть то, что Николаева называет валоризацией), но только в реализованных живых высказываниях. Все, что относится к моделям, в которых они реализуются, – это потенциальность, то есть язык, искомый вершинный уровень – «над синтаксисом». Как слова-модели (существительное, прилагательное, глагол и прочее) имеют свои существенные свойства-категории, так и топы-модели имеют свои функциональные задачи, они же – сущностные качества-признаки, способные наполняться любым содержанием. И это уже будет чисто человечески-речевое, актуальное для говорящих/общающихся и очевидное для литературоведа. Мы ведь не ждем, что существительное – как модель – будет прекрасным, истинным или ложным. И топ – как модель – не может быть таковым. Но употребленное в общении существительное, наполненное человеческим содержанием – эмоциями, чувствами, мнением – станет содержательным. Так и топ: причина может быть положительной или отрицательной, приятной и не очень, важной или мелкой и так далее; свой ство, действие, имя – то же самое, но только реализованное в общении – кем-то, зачем-то, в каких-то обстоятельствах.

Лингвист-когнитолог Е. С. Кубрякова совершенно закономерно полагает, что «…когниция охватывает любые формы постижения мира, а начинаются они с первых контактов с окружающей средой» [6, с. 21]. Она подчеркивает, что «каждое языковое яв- ление можно считать адекватно описанным и разъясненным только в тех случаях, если оно рассмотрено на перекрестке когниции и коммуникации» [6, с. 33] и «каждое языковое явление, которое мы описываем и называем когнитивным, обнаруживает свои истоки в речевой деятельности», а язык, кроме коммуникативной, имеет еще ориентирующую – высшую – функцию языка [6, с. 68].

Все, сказанное Е. С. Кубряковой, справедливо. Но нельзя согласиться с тем, что эту ориентирующую функцию язык выполняет за счет наличия в нашем сознании «особой концептуальной системы (внутри нее отдельные концепты выступают в виде ее оперативных единиц)» [6, с. 68–69], – по уже указанным выше причинам. Топы – единицы, реализующие эту функцию, не замечаются нами, но постоянно используются. Вспомним притчу о новом платье короля, которую Т. М. Николаева применила к валоризующей функции, формирующей концепты. Думаем, что она, эта притча, более всего подходит к топике, которую никто не видит, но все используют. А без неё, понимаемой как языковая топология, невозможна никакая ориентирующая функция – ни относительно мира, ни относительно друг друга. Чтобы понимать мир и друг друга, мы должны знать: все как-то называется ( имя ), все со всем связано ( причина и следствие, род и вид ), все имеет состав ( часть и целое ), все, или почти все, может иметь разные степени абстракции ( общее и частное ) и прочее. И осваиваем мы эти азы взаимодействия «с первых контактов с окружающей средой», как говорит Е. С. Кубрякова. А окружающая среда – это не только предметы и природа, но и другие люди, думающие и чувствующие, с которыми надо общаться, и наши собственные мысли, которые тоже, часто незаметно для нас самих, облекаются в приемлемые для общения формы – через топы .

Исторически топ и топика восходят к трактатам Аристотеля «Топика» и «Категории», к которым ученые обращаются на протяжении многих столетий, но которые так и не могут устареть, не могут исчерпать своих возможностей. Видоизмененные, приспособленные к тому или иному времени и к той или иной научной парадигме, они дают нам все новые ракурсы рассмотрения самых насущных человеческих проблем. Однако, к сожалению, забыто и практически не учитывается, что изначально топика отождествлялась с диалектикой. Аристотель так и называет главы своего трактата: «Топика, или диалектика, и ее предмет», «О пользе диалектики», «Об овладении диалектикой» и так далее [1, с. 349–532]. Сама диалектика этимологически восходит к диалогу, происходит от диалога. А от термина «топика» в свое время образуется другой термин – «топология». И это не просто этимологическое совпадение: все, что было в топике диалектического, никуда не делось. Языковая топология – вершинный, максимальный, диалектический и потому функционально-ориентирующий языковой уровень. В каждом своем применении (а это происходит ежесекундно, если мы общаемся) он реализуется в бесконечно разнообразных высказываниях в виде минимальных, ориентирующих собеседников в процессе общения, коммуникативных единиц, из которых – при их развертывании – состоят целые (по Бахтину) высказывания. Подчеркнем: они минимальны для той исключительно важной целостности, которую рассматривает М. М. Бахтин, и для тех бесконечных возможностей, которые посредством этой коммуникативной системы реализуются.

Нельзя сказать, что в наше время никто не пытался применить топологию к языку. Том Рене, французский математик, заинтересовавшийся проблемами языка, сделал доклад в Женеве, где совершенно определенно заявил: «В этом докладе я намерен продемонстрировать возможные приложения топологии к языкознанию» [19, с. 200]. Однако применение математической топологии к языкознанию не увенчалось успехом и не было принято ни математиками, ни лингвистами. Теперь, собственно, понятно почему: язык топологичен сам по себе. Изначально. К нему нельзя «приложить» математическую топо-

логию, можно только обнаружить ее в самом языке, исходя из топики как диалектики. Однако определенный изоморфизм математической и языковой топологии, безусловно, существует, что, на наш взгляд, можно вполне адекватно объяснить в самых общих чертах, прибегнув к метафоре Пуанкаре – «резиновая геометрия»: так он называл математическую топологию5. Языковая топология – с бесконечными возможностями её единиц-топов к трансформациям – тоже в каком-то смысле «резиновая». Ведь в процессе общения бесконечное «видоизменение смысловой структуры при её воплощении в словах» [3, с. 311] осуществляется нами благодаря наличию в языке и речи топов как максимальноминимальных коммуникативных единиц.

Таким образом, диалектика топов как коммуникативных единиц заключается, прежде всего, в том, что на языковом уровне они представляют собой вершинные категории, систему максимального языкового уровня. В этом качестве они имеют исчислимый списочный состав – категории числом 20 (см. выше). В речи они реализуются кем-то, с какой-то целью, в каких-то обстоятельствах и адресованы кому-то. Они минимальны как модели для будущей речи, потому что еще не наполнены конкретным содержанием, но обладают всей той будущей полнотой как возможностью; из них уже формируется (точнее – вырастает) то, что Бахтин полагал цел ым высказыв анием в речевом общении,

• ⁵     https://science.mail.ru/articles/39815-gipoteza-puankare/#anchor176336732517448443

которое вступает во взаимоотношения с другими целыми высказываниями. Топы-модели позволяют нам – через язык и речь в процессе общения – соотноситься с реальной действительностью, если под последней понимать не только мир вещей и природы, но и мир мыслей, сознания и бессознательного и само наличие других людей.

Коммуникация есть поле сосуществова-ния/взаимодействия: для социологии и литературоведения – людей в процессе диалога; для лингвистики – топов как системы структурно-смысловых моделей порождения коммуникативных смыслов, как вершинного языкового уровня, который – в процессе общения людей – и позволяет им конструктивно взаимодействовать и понимать друг друга даже без слов, заменяя слова жестом или взглядом. Этот максимальный языковой уровень – предельно смысловой и сверхсинтаксический. Реализуясь же в общении, топы превращаются в целостные «сгустки» смысла, трансформируясь и выполняя самые насущные задачи коммуникантов в процессе общения. Формы их реализации бесконечны и разнообразны и в то же время выполняют функции связности и целостности в том смысле, как это понимал Бахтин. Таким образом, мы обращаем внимание на еще одну дихотомию – максимального и конечного (в языке) и минимального и бесконечного (в речи и реальной действительности), которая диалектически проявляет себя в коммуникации как система максимально-минимальных языковых единиц, или языковая топология в действии.