О новом документе государственной языковой политики «Об утверждении Основ государственной языковой политики Российской Федерации»

Г ^Государственный язык, будучи конституционно установленным, принадлежит к числу важнейших символов этого государства. Когда же этот язык является и родным для большинства населения страны (конституционно – государствообразующего народа), то понятно, что официальная языковая политика затрагивает повседневные жизненные интересы множества граждан и потому выступает одним из основополагающих направлений политической деятельности.

Государство выражает свои намерения в этой сфере в разных формах, в том числе в виде программных документов, представляющих векторы его языковой политики. Однако на протяжении довольно длительного времени некоторым проблемам в сфере речевой коммуникации уделялось недостаточно внимания. Наконец недавно был опубликован официальный документ, содержащий ряд важных установок.

Некоторые общетеоретические положения, касающиеся языковой политики, были ранее изложены автором в ряде публикаций, в том числе в статье «Вопросы культуры русской речи и аспекты российской языковой политики» [Васильев, 2025]. Поэтому здесь излагаются лишь отдельные суждения по поводу Основ государственной языковой политики Российской Федерации [Указ Президента № 474 от 11.07.2025].

В числе «основных понятий» (п. 4) - «а) государственный язык Российской Федерации - общеупотребительная форма русского языка, соответствующая нормам современного русского литературного языка <_> и подлежащая обязательному использованию в определенных законодательством <…> сферах» – довольно очевидно, что в данном случае имеется в виду «язык государства», то есть та форма русского языка, прежде всего на уровне лексико-фразеологическом, которая присуща официально-деловому стилю, наиболее податливому для регулирования [Васильев, 2021].

В п. 8 сказано, в частности: «именно русский язык в значительной мере определяет общероссийскую гражданскую идентичность » - не вполне понятно выделенное курсивом словосочетание. Нечеткость его семантики вызвана прежде всего использованием слова идентичность , довольно частотного в официозных текстах и выступающего в функции мифогена².

Отрадно знать, что «Россия успешно противостоит попыткам <_> навязывания идеологических установок, противоречащих традиционным российским духовно-нравственным ценностям» (п. 13); впрочем, понятно, что задачей данного документа не является конкретизация «успехов». Кроме того, несколько парадоксально, что враждебные России «идеологические установки» безусловно есть, а с в о е й идеологии у суверенной страны конституционно нет.

Среди «рисков, угроз и проблем» в п. 16а названо «отсутствие федерального органа исполнительной власти, осуществляющего функции по выработке и реализации государственной политики и нормативно-правовому регулированию в сфере <_> языков» - по существу, предлагается к имеющимся министерствам просвещения, образования, культуры добавить еще одну бюрократическую инстанцию.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2025. № 4} (³³)

Справедливо замечание о «необоснованном использовании в сферах официального общения иностранных слов» и т.д. (п. 16в). Но ведь и сами высокие руководители нередко щеголяют красным иноязычным словцом3.

В п. 16в упомянуто «сокращение численности носителей языков народов Российской Федерации» - непонятно, включены ли наконец сами русские в число носителей.

В п. 17 говорится о необходимости «предпринять скоординированные, комплексные и широкомасштабные усилия» (если они замышляются таковыми, то для их согласования и принятия разными ведомствами потребуется немало времени), в том числе по «формированию общероссийской гражданской идентичности ». Но, судя по формулировке п. 8, этот гомункул уж е существует; его осталось лишь «укреплять» (п. 18в).

Наверное, в п. 19ж следовало бы говорить об исследованиях не в «языковой сфере», а именно в л ингви стич е с ко й .

Не вполне понятно, как конкретно будут решаться хотя бы некоторые из задач государственной языковой политики, приведенные в п. 20. Например: каким образом предполагается достичь «утверждения в обществе представлений о высокой социальной ценности речевой культуры» и проч. (б), «повышение доступности для граждан <_> информации о нормах современного русского литературного языка» (е) – их преподают еще в школе; «обеспечение соблюдения» этих же норм при трансляции не на «общероссийских обязательных [!] общедоступных теле- и радиоканалах», а на местных, региональных, «независимых» и проч.; каким будет «с о в е р ш е н с т в о в а н и е системы образования и подготовки специалистов по изучению и преподаванию русского языка» (з) и что представляет собой «с о в р е м е н н ая система подготовки научных кадров» (к). Вероятно, под научными исследованиями «в области п е д а г о г и к и » (л) подразумеваются изыскания в сфере м етод и ки преподавания.

В п. 20б справедливо говорится о «недопустимости использования нецензурной лексики». Однако «не допускать» ее можно по-разному. С одной стороны, продолжает действовать ст. 20.1 Кодекса об административных правонарушениях, предусматривающая ответственность за мелкое хулиганство, в том числе за «нецензурную брань в общественных местах». С другой стороны, известно, что ст. 29 действующей конституции («гарантируется свобода массовой информации. Цензура запрещается») трактуется зачастую весьма широко. В этом выражается радикальная смена векторов культурной политики по сравнению с советскими4. И многочисленные тексты, литературно-художественные и иные, реплики персонажей фильмов и ток-шоу дают соответствующие примеры своеобразно понимаемой свободы слова: употребление мата обычно оправдывается (если вообще оправдывается) некоей «творческой потребностью» и необходимостью самовыражения личности. Для реального преодоления этого порока насущно необходимо введение жесткого редактирования текстов.

Кроме того, знакомство носителей русского языка с «объектами культурного наследия» (и), как то: с квартирами и усадьбами мастеров слова, может быть полезно при изучении биографии писателя и его личности, но вряд ли представляет ценность с точки зрения «изучения, преподавания и популяризации русского языка и литературы» (там же). Для успешного достижения целей в последних перечисленных областях необходимо все же прежде всего чт е н и е литературных произведений.

В п. 22а предполагается «обеспечение условий для продвижения русского языка как языка межнационального общения на постсоветском пространстве»; возможно, среди этих условий – и возведение в бывших «братских республиках» дорогостоящих культурных объектов (школ, театров и т.п.) за счет российского бюджета, что чрезвычайно расходно и вряд ли дальновидно.

Здесь в п. 22в упомянуто «расширение <…> связей <…> с иностранными гражданами, <…> разделяющими традиционные российские духовно-нравственные ценности». Вероятно, будет разработана какая-то наукообразная система оценок степени преданности упомянутым ц енностям .

В п. 23а говорится о «расширении возможностей использования федеральной государственной информационной системы Национальный словарный фонд». Однако работы над этой системой пока что лишь продолжаются, и об их результатах говорить весьма преждевременно.

В этом же разделе излагается грандиозная образовательная задача: «разработка и внедрение программ в н еур оч н о й деятельности и специализированных д о п ол н ит е л ь н ых образовательных программ, направленных на ф ор -мирование грамотной письменной речи, развитиечитательской и информационной культуры подрастающего поколения» (23е).

Что касается собственно «разработки программ», то, несомненно, это вполне осуществимо силами многочисленных околообразовательных псевдонаучных заведений. Совсем иное дело – «внедрение» этих программ. Крайне сомнительно, что их с большим энтузиазмом встретят школьные словесники, и так уже, как правило, трудящиеся не на одну ставку. Теперь же их собираются нагрузить еще и дополнительной вне урочной деятельностью (в придачу к уже имеющейся). Кроме того, школьная программа по русскому языку и так предполагает формирование грамотной письменной речи учащихся. Если же основного учебного времени для этого недостаточно, то, может быть, следует увеличить количество уроков русского языка. Надо предвидеть также, что увеличение количества учебных часов, перемещенных во внеурочную форму, вряд ли вызовет приступ энтузиазма у очень многих школьников. Среди них есть и те, кто, мягко говоря, не очень любит уроки русского языка. Если же эту важнейшую дисциплину станут насаждать принудительно, «как картофель при Екатерине» (Б. Пастернак), то такое благое начинание способно спровоцировать лишь эффект отторжения.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2025. № 4} (³³)

Подрастающему поколению постоянно навязывают то, что, видимо, именуется «информационной культурой», посредством разнообразных гаджетов . Однако большой вопрос, насколько такое «развитие» сопрягается с развитием культуры читательской: молодежь вывели на путь бездумного потребления (выращен «квалифицированный потребитель», по А. Фурсенко) информационных продуктов. А чтение литературы подразумевает размышление над прочитанным, то есть сложный процесс активного сотворчества читателя и автора (М.М. Бахтин). По существу, «информационная культура» не дополняет, но исключает культуру читательскую.

«Поддержка развития русского жестового языка» (п. 23к) вряд ли может считаться входящей непременно в круг задач для сохранения и развития русского языка. Если здесь учтены нужды инвалидов по слуху, то, наверное, было бы логичным принять во внимание и запросы инвалидов по зрению. Строго говоря, «языки» этих граждан, то есть искусственные знаковые системы, не являются языками в полном смысле слова. Для поддержания их функционирования необходима особая программа.

Многоступенчатые словесные конструкции п. 23л и 23м предназначены, вероятно, для косвенного выражения нехитрой якобы аксиомы: российской экономике чрезвычайно необходимы в качестве трудового ресурса иностранные граждане. По существу, здесь констатируется будто бы неизбежность их пребывания на территории РФ. И дело теперь за малым: наладить учет и контроль их познаний в сфере русского языка. Иначе говоря, как и во многих других случаях, телега поставлена впереди лошади: с н ач а л а власти решили массово заселять необъятные просторы родины «ценными специалистами», а уж п о т о м озаботились их обучением русскому языку.

Но, оказывается, и это не главное. Главное – это «внедрение комплексной системы оценки уровня языковой адаптации иностранных граждан» (п. 23л), которые как-то уж очень быстро получают российское гражданство. Конечно, такую «комплексную систему» изобретут в каком-то околонаучном заведении, как и «систему тестирования несовершеннолетних иностранных граждан на знание русского языка» (п. 23м). Правда, если иностранные граждане безусловно объявляются «ценными специалистами», то вряд ли таковыми являются их несовершеннолетние отпрыски. Пребывание последних в классах среди русскоязычных детей заметно затрудняет процесс обучения и делает его заведомо малоэффективным – ведь совершенно непонятно и то, какой объем знания русского языка достаточен для приема на обучение в российские образовательные организации (Там же). При этом даже информация из открытых источников (которые, возможно, скоро станут закрытыми) свидетельствует об абсолютном нежелании мигрантов и их детей адаптироваться к условиям жизни в России и их, нередко, неприятии традиций коренного населения. Сказанное относится также к содержанию п. 25в и 25г.

Раздел VII «Инструменты и механизмы реализации государственной языковой политики» также небезынтересен.

В частности, здесь в п. 32 перечислены организационные возможности (по-новорусски, видимо, компетенции ) Совета при Президенте Российской Федерации по реализации государственной политики в сфере поддержки русского языка и языков народов Российской Федерации⁵. Совет «координирует деятельность субъектов государственной языковой политики по реализации этой политики» (п. 32а) – по-видимому, это означает наращивание объемов служебной переписки. Совет же «осуществляет анализ и оценку эффективности реализации программ и проектов в языковой сфере» – значит, вероятно, прежде всего будет разработана система показателей эффективности, на основе применения которой станут составлять отчеты⁶. Это вероятно тем более, что уже известно о разработке методики измерения традиционных духовно-нравственных ценностей у российского студенчества.

Согласно п. 33б, параллельно вышеприведенному, правительство, со своей стороны, «разрабатывает и утверждает основные характеристики ( индикаторы ), позволяющие оценивать эффективность деятельности» органов власти по реализации «Основ». То есть будет производиться дублирование статистической отчетности, построенной на не вполне понятных индикаторах (об этом же – и п. 39).

Правительство же (п. 33г) «определяет федеральный орган исполнительной власти, осуществляющий функции по выработке и реализации государственной политики <…> в сфере сохранения <…> языков народов Российской Федерации». По-видимому, такой орган будет незамедлительно учрежден. Он, кроме того, будет ответственным «за обеспечение координации <_> федеральных органов <…> власти» – но «координация» уж е возложена на Совет (п. 32а).

Может быть, п. 38в (о том, что «реализация государственной языковой политики будет способствовать <…> повышению гражданами России уровня владения русским языком») следовало бы сформулировать несколько иначе: «повышению уровня владения русским языком гражданами России» – то есть более внятно.

Выводы. Безусловно, документ, подобный Основам государственной языковой политики Российской Федерации, насущно необходим. Понятно, что он должен был стать заменой/дополнением малоизвестного паллиативного закона о государственном языке 2005 г.⁷. В тексте Основ содержится немало важных положений. Наряду с ними встречаются и не вполне удовлетворительные формулировки.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2025. № 4} (³³)