О новом переводе "Преступления и наказания" на английский

Оксфордский университет, Колледж Св. Антония

В статье, впервые представленной на международном конгрессе переводчиков в Москве в 2012 г., автор размышляет об опыте перевода романа Достоевского. Он размышляет о необходимых стратегиях перевода текста великого романа с учетом как содержательных, так и собственно стилевых особенностей произведения. Перевод О. Реди вскоре будет опубликован издательством «Penguin Classics».

В России, как известно, ценят и продолжают использовать хорошие, уже полюбившиеся переводы классики. В Англии, дело обстоит иначе. У нас уже давно идет непрерывное и, как многим кажется, избыточное обновление переводов (особенно с русского). Главной причиной тому, как ни грустно, являются коммерческие интересы издателей.

Поэтому, когда четыре года назад ко мне поступило предложение перевести заново «Преступление и наказание», я, как и герой Достоевского, находился «как бы в нерешимости». Лежал у себя в каморке на турецком (ну хорошо - английском!) диване и терзался вопросами - нужен ли новый перевод (девятый, десятый или двадцатый) этого шедевра мировой

® Оливер Реди, 2012

литературы? Сумею ли я сказать новое слово? (Хотя, скажу в скобках, я всегда был убежден, что за новизной переводчику не следует бежать - она сама появится, если перевод хорош). Не лучше ли заниматься - как доселе занимался - новыми или непереведенными текстами? Вошь ли я, или право имею...

Но Раскольников именно «как бы в нерешительности» — и я тоже. На самом деле, для относительно молодого переводчика, соблазн перевести Достоевского слишком велик. Это не только - и не столько — вопрос престижа и денежного вознаграждения, хотя о них современному переводчику приходится думать не меньше, чем приходилось самому Достоевскому. В первую очередь «Преступление и наказание» — это целая школа для переводчика. Как справляться с его известной полифонией, с ломаным ритмом повествования (особенно в первой части романа), с изобилием неопределенных местоимений и усилительных частиц (все эти «даже», «все-таки», «какой-нибудь», «как-нибудь»)? Как быть с частыми повторениями одних и тех же многозначных слов? Как воспроизвести речь и интонацию Порфирия Петровича, Разумихина, Мармеладова, Пульхерии Александровны, и других? А юмор? Борьба с такими задачами — само по себе оправдание для переводчика, если не для публики в целом. Удержался бы, наверное, только Набоков, который отнесся к Достоевскому с такой вопиющей неблагодарностью.

Что касается интересов читающей публики, то и здесь оправдания не заставили себя ждать. Если бы издательство предложило для перевода шедевр Толстого, Чехова, Платонова или Кржижановского, думаю, что вряд ли я согласился бы, поскольку мне известны очень хорошие - а в некоторых случаях просто выдающиеся - переводы всех этих классиков. С «Преступлением» дело обстоит иначе: в Великобритании, по крайней мере, нет общепризнанного перевода (хотя употребить слово «общепризнанный» в этом контексте довольно спорно). Коллеги по научному и преподавательскому цеху уверяли, что доступные переводы «Преступления» имеют те или иные явные недостатки, и не знали, что посоветовать студентам, не читающим по-русски. Когда я сам сравнил первую главу романа в разных переводах - это одна из самых сложных и неуловимых глав для перевода из всего романа — я тоже начал думать, что есть к чему стремиться. Говорю это не в похвалу себе и своему еще не опубликованному переводу (думаю, переводчику вообще трудно абстрагироваться и судить, чего он достиг или не достиг), но чтобы честно объяснить, почему я взялся за эту большую работу.

***

Сравнение первой главы в разных интерпретациях также помогло мне определиться в своем подходе. Читая начало двух последних переводов - оба вышли примерно 20 лет назад, в начале девяностых - я сразу увидел, что они по методологии полярно противоположны друг другу.

С одной стороны, русско-американская пара Лариса Волохонская и Ричард Певир держится в своем переводе политики жесткой верности на уровне языка, синтаксиса и даже порядка слов. У них очень много поклонников, особенно в Америке. Я вижу в их переводах большие заслуги - особенно впечатляет их лаконичность. Смущает меня их готовность «обрусить» английский язык и преувеличить в переводе странности оригинала. С другой стороны, в те же годы (в 1991м) вышел перевод опытного и даровитого британского переводчика Давида МакДуффа. Здесь, наоборот, находим готовность «объяснить», даже иногда перефразировать, загадочные или темные места оригинала; находим также склонность к «сглаживанию» текста, которая часто озадачивает редких русских читателей английских переводов. Если проникнуть глубже, я бы сказал, что в этом подходе чувствуется британское представление о Достоевском как о многословном романисте викторианской эпохи. Достоевский как русский Диккенс. Конечно, такой подход не совсем лишен оснований: Достоевский горячо любил Диккенса, но в то же время он упрекал себя в многословности. Но в отношении «Преступления» такой подход, по-моему, неверен. Именно в этот период Достоевский больше всего стремился к сжатости, которая вполне отражается в «Преступлении», особенно в первой и шестой частях. (Она также очевидна в сильном редактировании и сокращении «Двойника» в эти же годы).

По отношении к этим двум предшественникам я занимаю третью позицию, а может быть, и четвертую, если учесть другой перевод, с которым почти все читающие англичане знакомы (если не этого романа Достоевского, то другого). Я имею в виду гибкие, трудно забываемые переводы Констанс Гарнетт начала двадцатого века.

А позиция моя такова. Да, мне тоже очень важно сохранить лаконичность: но в отличие от Гарнетт — без сокращений и без излишнего сглаживания, а в отличие от Волохонской и Пивера — без готовности нарушить читательскую иллюзию, то есть гипноз самого текста. Хочу, чтобы перевод сохранил плотную и тесную языковую ткань оригинала, в котором авторский словарь часто намеренно узок, отражая тесноту сознания героя. И хочу в одно и то же время, чтобы перевод дышал, чтобы он воспроизводил непредсказуемую схематичность (или схематичную непредсказуемость) письма Достоевского. То есть, чтобы была и необходимость и свобода в переводческой работе.

***

Что это все значит на практике? Это значит, что переводчик идет на компромисс. Он работает (или творит) без жестких правил, с учетом всех возможных средств, которые позволят ему приблизиться к богатству оригинала. Это значит, что я не ограничиваюсь английским словарем шестидесятых годов девятнадцатого века, но пользуюсь также словами и выражениями, вошедшими в оборот в первую половину двадцатого века. Это значит, что позволяю себе больше свободы в переводе прямой речи, где главное -выразительность речи, оживление персонажа, юмор, хотя бы странный, чем в самом повествовании, где каждое переводческое новшество или отклонение ради красного словца может расшатывать текст. Вот, например, Раскольников мучается в первой главе: «Мелочи, мелочи главное!.. Вот эти-то мелочи и губят всегда и всё...» Так и хочется прибегнуть, в переводе последней фразы, к повседневному, но живому английскому выражению «the devil is in the details»! Но с чертом нужно поступить очень осторожно в переводе Достоевского. Текст вряд ли простит такое грубое вторжение темной силы.

Лексический запас этого романа - особая тема. С одной стороны, я записывал по ходу работы все часто повторяющиеся значительные слова в надежде, что сумею спасти как можно больше голосов и параллелей, присутствующих в оригинале. Такие слова как «безобразный», «беспамятство», «бессилие», если брать наугад три слова, начинающиеся на «бе» (список у меня очень длинный). С другой стороны, по ходу работы выяснилось, что сохранение повторений, хоть и желательно, но иногда возможно только при слишком сильной деформации языковых норм, или вообще невозможно.

Часто слышу от русских филологов, что переводчик должен подражать повторам Толстого или Достоевского и не смущаться «неуклюжестью» стилей. В принципе, я согласен, но здесь, по крайней мере, две проблемы. Во-первых, в отличие от английского, русский язык - флективен. Одно и то же слово может повторяться, но с другими окончаниями, а то и в ином виде, а английское слово будет все тем же самым, скучноватым, приметным, излишне преувеличивая «неуклюжесть» оригинала. Вторая, более серьезная проблема -непереводимость очень, казалось бы, простых слов во всей их многозначности на русском. Самый показательный пример -слово «дело». Как известно, тема «слова и дела» — ключевая для всего романа (и его эпохи в целом): когда слова в конце концов становятся делами? Может быть, никогда: ведь преступление Раскольникова остается для него не совсем реальным, даже после того, как он его совершает. В «Преступлении и наказании» «дело» имеет множество разных значений. В одних случаях оно употребляется в правовом контексте, в других случаях имеется в виду профессиональное или личное качество (Лужин - «деловой человек»). Сам Раскольников не перестает говорить о своем «деле», как о каком-нибудь табу. В переводе этот лексический повтор сохранить невозможно, и это очень большая потеря. Нужно прибегнуть к стратегии «компенсации», чтобы скрытым образом оживить эту тему в других местах перевода. Но признаюсь, что вряд ли мне удалось воспроизвести гипнотический эффект, созданный Достоевским при помощи настойчивого повторения одного слова.

Таких слов-мотивов в романе очень много, и записывание повторяющихся слов помогло мне следить за ними. Слова «черта» и «черточка», например; или слова, связанные с хождением («шаг», «перешагнуть»); или с семейными отношениями («брат» вместо «друга», и т.д.). Кстати, слово «батюшка» - головная боль переводчика. Хотя в девятнадцатом веке оно часто звучало довольно нейтрально, мне представлялось важно сохранить корень и весь диапазон значений. Здесь мне вдохновлял «враг» Достоевского, Джозеф Конрад, который в своем романе «Глазами запада» (1911) -почти пастиш на «Преступление» — вносит в английский язык обращение «little father». Я в своем переводе довольствуюсь обращением «father».

Вообще писатели «под Достоевского» — по любви или по ненависти - много меня занимали в последние годы и дали мне немало идей. Особенно восхищаюсь романом великого англоязычного писателя нашего времени Джона Кутзее «The Master of Petersburg», переведенным на русский под названием «Осень в Петербурге» и описывающим выдуманное возвращение Достоевского в Россию в поздние шестидесятые годы после фиктивной смерти приемного сына Павла Исаева. Роман преисполнен атмосферой и персонажами «Преступления», но при этом легко узнается предельно сжатый и сухой стиль южно-африканского писателя. Эффект потрясающий. Создается ощущение, что перевести Достоевского может не только переводчик, что «подноготная» его прозы в некотором смысле доступнее романистам, обладающим большей творческой свободой, чем переводчик. Набоков, быть может, был не такой уж неблагодарный.

On a New Translation of Crime and Punishment

Oliver Ready

St Antony’s College, Oxford University

*

SECTION 6

CRITICAL CORNER

In Footpath-6 we include another discussion by Sandie Byrne of an important literary critical term. We welcome comments on this section and contributions to it by our readers.