Образ прохожего в "Вишневом саде" А.П. Чехова: литературный, житийный и библейский аспекты

Образ Прохожего не раз попадал в поле зрения чеховедов. Приведем краткий обзор результатов. По словам Э.А. Полоцкой, Прохожий – «незнакомец, чужой человек…», который «проходит мимо тех, кто даже во время гулянья не забывает о предстоящем аукционе. <…> …Это было предвестие больших перемен в обществе, которое для дворянского сословия было подобием „несчастья“ в том смысле, которое придал Фирс событиям 1861 г.» [20, c. 28]. Исследовательница отмечает, что «тревожные звуки» раздаются «впервые перед явлением Прохожего, а в финале при лежащем „неподвижно“ старом слуге в заколоченном доме» [20, c. 44].

Б.В. Тулинцев приписывает Прохожему как бы хтоническое происхождение: он «вырос» «из-под земли». Цель появления – «утешить… людей перед их „несчастьем“». «Гениальным цен-тоном» Прохожий «указывает настоящему времени его исток, являясь одновременно глумливым вестником будущего» [20, c. 66–67].

В.В. Гульченко сближает Прохожего с Пищиком в 4-м акте. Он также «своего рода неожидае-мый Годо», «последний Другой … своего рода „инопланетянин“, фантом». Исследователь подчеркивает способность Прохожего «перевести стрелки сюжета с рельсов комедии на рельсы трагедии», открыть «другой ракурс восприятия всего происходящего – вернее, всего непроисходящего », которое и составляет «истинный сюжет пьесы» . [20, c. 79–80].

У Андрея Белого Прохожий вызывает чувство ужаса, ассоциируясь с «роковым хаосом»: «Вот сидят измученные люди, стараясь забыть ужасы жизни, но прохожий идет мимо... Где-то обрывается в шахте бадья. Всякий понимает, что здесь – ужас», трактуемый как «тревожный лейтмотив грозы… нависающая туча». Помимо «прохожего из лесу» к «маскам ужаса» относятся и «кривляющаяся гувернантка… лакей Яша, спорящий о шампанском… грубящий конторщик», почтовый чиновник, начальник станции [20, c. 122–123].

По мнению Питера Брука, «Вишневый сад» «балансирует между двумя полюсами», на одном из которых находится Прохожий, на другом – Аня, единственный персонаж, обладающий «жизненным потенциалом». «… Прохожий, полубродяга, полупьяница, персонаж в духе Бунюэля, выводит нас за границы узкого мирка в мир нищеты и страха. Сцена с его участием очень жестока» [20, c. 240].

М.И. Туманишвили рассматривает появление Прохожего в контексте спора Трофимова и Лопахина, людей с «разным кодексом нравственности» («…они говорят на разных языках, как когда-то в Вавилоне»), некомпетентности Гаева в вопросе спасения сада («Знал, но забыл»), рассуждения Раневской о «причинах несчастья их семьи: наши грехи!» (по мнению Е.Д. Табачникова, это «желание каяться, исповедоваться» – «очень важный взлет души» [20, c. 337]), безнравственности лопа-хинского плана. Прохожий отождествляется со «страшным призраком», возникающим «как из преисподней». Он принадлежит к «особому типу людей… [которым] все можно… <…> [Они] иронически относятся к этическим нормам общества. Может быть, это и есть СВОБОДА?» [20, c. 290].

К.М. Гинкас сопоставляет появление Прохожего с описанием шума моря (который «говорил о покое, о вечном сне») в «Даме с собачкой» – «посередке происходит нечто совсем неуместное» [20, c. 366–367].

«Кто он? Бродяга? Опустившийся мастеровой? Человек, выбитый из жизни горем, войной?», – вопрошает А.М. Вилькин. Внимание исследователя привлекает сходство реплик «Тут можно прой-ти-с?» и «...могу ли я пройти здесь прямо на станцию?» И Яша, и рассматриваемый персонаж – «„прохожие“, люди мимохожие, пустые. Недаром в русском языке это слово означает не только беглых, бродяг, но бесплодное место. Как говорят в народе: „На прохожей (битой или торной) дороге трава не растет“» [20, c. 380].

С точки зрения Людмила Димитрова, «в гениальной сцене с Прохожим метафоризируется трансформация топоса… <…> Усадьба и сад уже не воспринимаются как „обетованное пространст-во“, как чья-то собственность, – они… прямая дорога на вокзал…» «„Темнеющие“ тополя – деревья смерти… еще в древности сопровождавшие Геркулеса в ад. …Дорога, вдоль которой стоят тополя, – это инфернальный указатель потустороннего, где надежда на воскресение – напрасна» [20, c. 396].

А.В. Королев видит в Прохожем «покойника, который живет в пьесе едва ли больше минуты». В отличие от душ, которые «ждут жертв… хотят искупления прошлого», он все-таки «получает дар» [20, c. 434–435].

Ю.В. Доманский сопоставляет декламации Прохожего и начальника станции; первая «как контекст уже по принципу сходства действия… отнюдь не возвыша[ет] ни Начальника станции, ни его „номер“» [20, c. 471].

П.Н. Долженков отмечает, что Прохожий «царствует» в «пошлом, скучном, бесцветном мире, совокупности атомов и молекул» [7, c. 50]. По мнению исследователя, он сближаем с Раневской: сделал «так откровенно и грубо… то, что собиралась сделать Любовь Андреевна (низкий мотив „деньги“, одеть в красивые одежды)» [7, c. 90].

Внимание исследователей в основном сосредоточено на анализе лингвистического контекста. Цель статьи – расширить рамки понимания Прохожего за счет обращения к фактору экстралин-гвистического контекста, а именно интертекста.

Опираясь на представления о «фантомном», «хтоническом» происхождении бродяги, можно выдвинуть гипотезу: одним из источников формирования его образа служит Клавдий, дядя Гамлета. В строках, продекламированных «голодным россиянином», угадывается ссылка на «жертву» короля: «Брат мой, страдающий брат… выдь на Волгу, чей стон…»1 (Раневская «пробовала отравиться»). В схожей сцене с Яшей, отмеченной А.М. Вильки-ным, упомянут Федор Козоедов, отец Дуняши.

«Звук лопнувшей струны», предшествовавший появлению бродяги, вызывает в памяти предвестия убийства Юлия Цезаря: «…Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц / Визжали и гнусили мертве-цы…»2.

В уста Лопахина вложены искаженные цитаты из трагедии. Если Прохожий «переигрывает», то купец иронически снижает. Его замечание «Всякому безобразию есть свое приличие!» перекликается с советом Гамлета: «…в самом потоке, в буре и, я бы сказал, в смерче страсти вы должны усвоить и соблюдать меру…» Уж не Лопахин ли, любитель водевилей с пальцами артиста, нанял Прохожего, быть может, актера по профессии, чтобы загнать в мышеловку владельцев имения? Как и «придворный спектакль», встреча с бродягой «приходится примерно… посредине» пьесы [2, c. 62]; как и у Озрика, пригласившего Гамлета на поединок с Лаэртом, «его кошелек уже пуст. Все золотые слова истрачены». Ср. фразы Гаева из 4-го акта: «Спасибо, братцы, спасибо вам»; «Сестра моя, сестра моя…» (дважды); как и Лопахин в начале 1-го акта, помещик вспоминает покойного отца3. Прохожий – символ бедности, сопоставимой с леностью и глупостью (ср.: «Что же со мной, глупой, делать!»), отсылающий к Притчам Соломона: «Доколе ты, ленивец, будешь спать? <…> …И придет, как прохожий, бедность твоя, / И нужда твоя, как разбойник» (6:9, 11)4.

«Звук лопнувшей струны» сравнен с голосом цапли, упоминаемой Гамлетом: «…когда ветер с юга я отличаю сокола от цапли». Слово handsaw (ʻцапляʼ) перекликается с наставлением Гамлета, касающимся актерской игры: «Nor do not saw the air too much with your hand (курсив наш. – Н. Г.)». «Пиление» воздуха руками – отличительная черта Лопахина: «…позволь мне дать тебе на прощанье один совет: не размахивай руками!». Добавим, что подобная привычка свойственна Раневской, Гаеву, Ане, Яше. Проведем аналогию с персонажем повести Н.В. Гоголя «Иван Федорович Шпонька и его тетушка» Степаном Ивановичем Курочкой, имевшим «примету: когда ходит он, то всегда размахивает руками»5, за что и был прозван «ветряной мельницей». Ванюша Шпонька, евший в классе блин, – «на эту пору [как и Прохожий] был голоден» – высечен по рукам: «…руки виноваты, зачем брали…» Примечательно, что одним из занятий Шпоньки во время службы в пехотном полку было «стави[ть] мышеловки по углам своей комнаты». В образе Лопахина подчеркнуты «нежные пальцы» – ср. «сильнорукого» Фортинбраса (см. [18]), сопоставимого с вымышленным генералом, готовым «дать под вексель». Болтовня «чужого старика» (о продаже сада) на кухне сближаема с болтанием рук купца, ставших, «точно чужие». Лопахин, привычно смотрящий на часы, вызывает в памяти ветряк «Степи», символ времени (см., например, [6]). Фраза Фирса «а теперь все враздробь» созвучна диагнозу, поставленному Гамлетом: “The time is out of joint…”, то есть «Время вывихнуло сустав… не может идти естественно и нормально» [2, c. 85]6. В пьесе Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца» Босс Менген вывихнул носовую перегородку (“out of joint” [22, c. 60]) в борьбе с Билли Дэном, ложным отцом Элли, которого Э.А. Полоцкая сравнивает с Прохожим [14]. У Лопахина от удара отца «кровь пошла из носу».

Источником образа Прохожего, возможно, служит житие прп. Алексия, человека Божия [8, т. 1]. Память отмечается 17 марта. Семнадцать лет святой прожил чужаком в доме отца, таков же возраст Ани. Его именем назван Лопахин-старший; имя отца Алексия носит слуга Ефимьюшка. Золотой Раневской сопоставим с золотым перстнем, который святой подарил невесте; в Эдессе он получил милостыню от своих слуг. В числе подарков был и пояс – Шарлотта «поправляет пряжку на ремне» (об образе ремня см. также ниже). «Старая фуражка» гувернантки и «потасканная фуражка» Прохожего, возможно, служат пародией на царский венец, с которым сравнен Святой Дух, почивавший на Алексии. Епиходовское сравнение «как буря к небольшому кораблю» (смирение конторщика – пародия не только на монолог Гамлета и стоицизм Горация, но и на отмеченное в житии терпение святого) напоминает историю возвращения в Рим: разыгралась буря, изменившая первоначальный маршрут.

Жизнь Алексия при дверях дома вызывает в памяти образ нищего Лазаря (Лк. 16:19–31) – Прохожий «поет Лазаря». (Проведем параллель к «Гамлету»: тело короля покрыли струпья, «как Лазарю».) Раневская, прося о великодушии «хоть на кончике пальца…», «цитирует» богача – имение переходит в «нежные пальцы» Лопахина. Между тем именно Алексия призвал молиться за город голос, раздавшийся во время Божественной литургии. Всенощное бдение было совершено вечером в четверг – в этот день недели Гаева в окружном суде обнадежили «займом под векселя», а Пищик обещает вернуть оставшийся долг. Доба- вим, что невеста ждала Алексия тридцать четыре года – Варе (именно к ней обращена просьба Прохожего) на десять лет меньше, однако, подобно Марье Григорьевне Сторченко, ей не суждено пойти под венец.

В образе Прохожего угадываются аллюзии к житию св. мч. Вонифатия Тарсийского (память 19 декабря). В церкви св. Вонифатия венчался прп. Алексий; над храмом возвели храм, посвященный святому [8, т. 3]. Вонифатия называют пьяницей – Прохожий «слегка пьян» (Клавдий, как и отец Лопахина, склонен к употреблению спиртного). Ср. эйфорию купца, вызванную покупкой имения: «Скажите мне, что я пьян… Не смейтесь надо мной!» (говоря о предстоящем мученичестве, Во-нифатий (заодно с Аглаидой и слугами) смеется). Поводом к гибели святого служило лобызание мучеников, пародией на которое, возможно, является центон Прохожего. Своего рода центон, состоящий из житий, указывает на карнавальный подтекст пьесы. Алексий – чужой в доме отца; Вони-фатий, чужестранец в киликийском Тарсе, стал «своим» (первому соответствует Варя, второму – Шарлотта). Господин дома превратился в раба, раб – в господина (Аглаиды). Имение последней расположено приблизительно в девяти верстах от Рима [8, т. 3], в два раза дальше расстояния, отделяющего имение Раневской от «большого города». Помещицу называют «великолепной», «прекрасной», «прекраснейшей» – ср. происхождение имени ʻАглаидаʼ – «от греч. aglaos – блистающий, великолепный, прекрасный и eidos – вид, внешность» [13, c. 40].

Житие прп. Алексия перекликается с притчей о блудном сыне (Лк. 15:11–32). Подобно последнему, Раневская в «дальней стороне» «расточил[а] имение свое, живя распутно» (15:13). Самосравне-ние Лопахина со свиньей служит отсылкой к занятию блудного сына, нанявшегося свинопасом в «великий голод» (15:14). Пародией на притчу является, по-видимому, жизнь Шарлотты. Родители мертвы, то есть возвращаться некуда. Сальто-мортале, смертельный прыжок, исполнявшийся ей в детстве на ярмарке, также дискредитирует идею воскресения, заложенную в фигуре круга. Не случайно и место действия 2-го акта – часовня и камни, напоминающие «могильные плиты». Оппозиция ярмарки и кладбища свойственна творчеству Н.В. Гоголя: «Ярмарка – смех. Кладбище – слезы. Ярмарка солнечна, кладбище озарено луною. Ярмарка – цветение и плоды. Кладбище – гниение… Ярмарка – изобилие. Кладбище – запустение… Ярмарка – все. Кладбище – ничто» [16, c. 165].

По аналогии с гоголевским «Носом» в «Вишневом саде» выделяем каламбур «сон-сын» (В.Н. Турбин назвал нос «блудным сыном» майора Ковалева и указал на каламбуры «нос-сын» и «нос-сон» [16, c. 84]). Прохожий, составляющий, по мнению В.В. Гульченко, с Симеоновым-Пищиком (в 4-м акте) «вертикаль» пьесы [20, c. 79], цитирует Се- мена Надсона, его появлению предшествует Семен Епиходов. Согласно представлениям еврейского народа, «сына называют “семенем”» (ср., например, Быт. 15:3; 22:16–18; 38:8) [15, c. 1177]. Мотив сна реализован в «Размышлениях у парадного подъезда»: и вельможа, и народ спят. Семена, оказывающие снотворное воздействие, – мак (выращенный Лопахиным), пользуясь выражением Гамлета, «…буйный сад, плодящий / Одно лишь семя; дикое и злое / В нем властвует». К пище для мертвых относится и огурец, съедаемый Шарлоттой, – вид египетской пищи, употреблявшейся израильтянами в плену. Ваал, упомянутый в стихотворении Надсона, с одной стороны, сопоставим с откормленным теленком, «символом радостного праздника в притче о блудном сыне (Лк. 15:23)» [15, c. 1186], а с другой – с образом золотого тельца: Раневская собирается «устроить вечерок» – ср.: «…и сел народ есть и пить, а после встал играть» (Исх. 32:6). Отсюда в вырубке вишневого сада угадывается пародия на «возобновление завета»: Господь повелевает вырубить «священные рощи» язычников (Исх. 34:13) [17, c. 144].

Представление о Прохожем как о человеке, пострадавшем от войны (выдвинутое А.М. Виль-киным), перекликается со словами Иисуса Навина, принявшего «голос народа шумящего» за «крик войны в стане», а не за «голос поющих» (Исх. 32: 17–18). В начале 2-го акта поют Епиходов и Яша (ср. «песню, подобную стону»⁷). Сравнение с шакалами напоминает пророчество о судьбе Вавилона: «Шакалы будут выть в чертогах их…» (Ис. 13:22). Вою противопоставлен «звук лопнувшей струны», сближаемый со « звуками струн», которыми Езекия, благодаривший Бога за продление жизни, намеревался «воспевать песни в доме Господнем» (Ис. 38:20).

Образ Прохожего связан, как представляется, еще с одним ветхозаветным источником –рассказом о мирном договоре, заключенном израильтянами с жителями Гаваона (И. Нав. 9). Вопрос Иисуса Навина «Для чего вы обманули нас, сказав: “Мы весьма далеко от вас”, тогда как вы живете близ нас?» (9:22) перекликается со строками «Размышлений…»: крестьяне пришли издалека («Знать, брели-то долгонько они / Из каких-нибудь дальних губерний»). Прохожий пародиен по отношению к мужикам (те сами предлагают «скудную лепту», а он просит у Вари; у мужиков «непокрытые головы», а Прохожий носит фуражку; мужики «все пропьют… до рубля», а Прохожий «слегка пьян») и, следовательно, сближаем с жителями Гаваона. «Таинственная даль» упомянута в романсе Д.К. Сар-тинского-Бей, напеваемого Яшей [20, c. 563].

Большой город, расположенный «далеко-далеко на горизонте», сопоставим с Иерихоном, одно из значений которого – ʻлуна, месяцʼ [12, c. 212]. Упоминания ночного светила составляют компо- зиционное кольцо 2-го акта: Епиходов, как отметила Н.Ф. Иванова [20], исполняет романс «Спрятался месяц за тучку», Аня и Петя встречают восход луны. В конце акта Аня ведет Петю к реке – переход в Землю Обетованную был совершен через Иордан (И. Нав. 1:2).

Луна видна благодаря «превосходной» (Прохожий), «удивительной» (Трофимов) погоде – «большой город… бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду». Музыка, исполняемая еврейским оркестром, возможно, служит реминисценцией рассказа о падении Иерихона (И. Нав. 6), а также перекликается с воздушной атакой 3-го акта «Дома, где разбиваются сердца» – ср.: “And the sound in the sky: itʼs splendid: itʼs like an orchestra: itʼs like Beethoven” [22, c. 87]. Атмосферное происхождение, видимо, имеет и «звук лопнувшей струны». Раневская обозначает его вопросом «Это что?», который является метатезой слова ʻманнаʼ (Исх. 16:15) [15, c. 599]. Дождь не пошел: тучка «рассеялась», а значит, и Иерихон не пал (громами повелевает спящий вельможа «Размышлений…»). Как раскаты грома, оглушила перспектива женитьбы Ивана Федоровича Шпоньку. Примечательно, что «добропогодная» – эпитет Деметры [9]. «Поиски» Вари в конце 2-го акта позволяют сопоставить ее с Гекатой, дочерью Деметры, услышавшей крики Персефоны, а по освобождении «заключившей [ее] в объятья» [9]. Горюющая богиня похожа на няню или ключницу [10], функции которой выполняет «монашка» Варя, вероятно, «иной, более духовный и трансцендентный» аспект элевсинской богини [10, c. 56] (няня Раневской умерла). Миф о Деметре отражен в «событиях… во второй половине каждого месяца, когда у луны отнимают ее часть и она блуждает в поисках похищенного до тех пор, пока… не исчезает в полной темноте…» [10, c. 147]. «Яркая звезда», на которую держит путь Петя, сопоставима с «влажной звездой», упомянутой Горацио, под последней понимается луна [1]. Лунному затмению, предвещающему гибель Цезаря, противопоставлена восходящая луна. Можно предположить, что «планеты», о которых рассуждал Петя, – отсылка к «Геркулесу вместе с его ношей», «эмблеме театра „Глобус“… Геркулес, поддерживающий небесную сферу» [21, c. 402]; Аня летала на воздушном шаре – ср. эпизод из жития св. Христофора, переносившего Младенца Христа. «…Власть забрали дети…»

К числу атмосферных метафор относимы горох, молочный суп, которыми кормят в имении, орехи, поедаемые собакой Шарлотты. Горох и орехи в народном сознании отождествляются с громом [3, т. 2], молоко – с дождем [3]. Рассыпавшиеся золотые, собранные Яшей, золотой, полученный Прохожим, – метафоры солнца, оказавшегося в руках темных личностей. Старый слуга Евстигней, «от греч. eu – хорошо и лат. signum – знак» [13, c. 106], распустивший слух о Вариной скупости, связан с «проходимцами». Можно предположить, что Прохожий – пародия на Симеона Богоприим-ца8 (Фирс приблизительно одного возраста с пророчицей Анной, подобно которой Дуняша с начале 1-го акта держит свечу).

Закат совпадает с появлением Епиходова. Ср. параллельные конструкции: «Епиходов идет…» и «Кто-то идет» (о Прохожем). В вопросе Прохожего, видимо, содержится отсылка к призыву Иоанна Крестителя «прямыми сделайте стези Ему» (Мф. 3:3 и пар.). Иоанн «недостоин, наклонившись, развязать ремень обуви» Иисуса Христа (Мк. 1:7 и пар.) – ср.: «…длинная аллея идет прямо, прямо, точно протянутый ремень…» Петя, призывающий «взглянуть правде прямо в глаза», обещает достигнуть «высшей правды» и «высшего счастья» или «ука[зать] другим путь». Смерть сына была для Раневской «ударом прямо в голову» (аллюзии к Страстям Христовым содержатся в стихотворении С.Я. Надсона). Можно предположить, что конторщик – пародия на Предтечу, а Прохожий – на Спасителя; просьба о тридцати копейках сближает образ последнего с Иудой. Пародийность образа Епиходова выражена, например, в том, что Иоанн – «глас вопиющего в пустыне», а конторщик «говорит сиплым голосом»: «Сейчас воду пил, что-то проглотил». Насекомые – причина его несчастий: «страшной величины паук» оказывается утром на груди, «что-нибудь в высшей степени неприличное, вроде таракана»9, – в квасе. Иоанн Предтеча, как известно, питался акридами и не пил «вина и сикера» (Лк. 1:15). Примечателен извод «Иоанн Предтеча – ангел пустыни». Пророк изображается держащим «в левой руке чашу с собственной отрубленной головой» [4, c. 158]. Контекстуальное сближение Епиходова с великанами (Иоанн называет Иисуса «Сильнейшим»), его склонность к гиперболе контрастируют со словами Иисуса Христа: «…меньший в Царстве Небесном больше его» (Мф. 11:11 и пар.). Проведем аналогию с Пищиком: если бы не «поиски денег», он был бы способен «перевернуть землю». Самосравнение Епихо-дова с насекомым вызывает в памяти образ Озри-ка, называемого Гамлетом «мошкой». Конторщик раздавил шляпу – Гамлет заставил придворного ее надеть. Раздавленная картонка противопоставлена «высокой шляпе», в которой впервые появляется Фирс, – ср. фразу Гаева: «…дело наше в шляпе».

Образ срубленного дерева из проповеди Предтечи пародийно представлен поломкой кия.

Подводя итоги, отметим, что экстралингвис-тическим контекстом образования образа Прохожего служат переклички с «Гамлетом» Уильяма Шекспира, Притчами Соломона, пьесой Бернарда Шоу «Дом, где разбиваются сердца», житиями прп. Алексия, человека Божия, и св. мч. Вонифа-тия Тарсийского, новозаветными притчами о богаче и нищем Лазаре и о блудном сыне, творчеством Н.В. Гоголя (в частности, повестью «Иван Федорович Шпонька и его тетушка»), Книгой Иисуса Навина. Важную роль играет обращение к образам Иоанна Предтечи, Иисуса Христа и Иуды, мифопоэтическим представлениям о грозе, мифу о Деметре. Житийные и новозаветные источники подверглись пародийной обработке.