Онтологический контекст теории хронотопа М. М. Бахтина

Оригинальная статья / Original article

EDN:

Теория хронотопа – одно из основных достижений М. М. Бахтина, находящееся на «стыке» литературоведения и философии. Хронотоп – это синтетическое и многоуровневое понятие, которое помимо своей прямой задачи анализа и ти-пологизации художественных образов времени и пространства в литературных произведениях, также несет в себе и онтологические коннотации, связанные с различными типами человеческого бытия в мире и способов их осмысления. После выхода в 1963 г. книги «Проблемы поэтики Достоевского» мыслитель получил признание не только в среде филологов, но и в философском сообществе. Главным его открытием этого периода стала тема множественности сознаний. Эта проблематика разрабатывалась в рамках «философии диалога» первой половины XX в., и обычно М. М. Бахтина относят именно к этому направлению. Об истоке своей философской концепции М. М. Бахтин сам «проговорился» достаточно прозрачно в следующем замечании: «Мотив встречи в религиозной сфере сочетается с другими мотивами, например, с мотивом “явления” (“эпифании”). В некоторых направлениях философии… мотив встречи также приобретает известное значение (например, у Шеллинга, у Макса Шелера, особенно у Мартина Бубера)» [1, с. 355]. Бахтину пришлось разрабатывать эту проблематику в рамках литературоведческих работ, поскольку в философии напрямую писать о ней в СССР было невозможно в силу идеологического диктата. Тем не менее раскрытие данной темы в рамках литературоведения оказалось особенно продуктивным, поскольку оно опиралось на герменевтику художественных текстов, в которых были даны конкретные образы «миров сознания». Наиболее репрезентативным материалом для этой цели стали произведения Ф. М. Достоевского в силу специфики его художественного мира.

Восприятие философами М. М. Бахтина как теоретика множественности сознаний сохранялось вплоть до публикации в 1986 г. его ранней работы, которую условно назвали «К философии поступка». Использование концепта «не-алиби в бытии» и самого понятия поступка как первичной целостности человеческого бытия, его сущностного истока, который лишь теоретически может раскладываться затем на свои отдельные содержательные компоненты (в виде морального действия, эстетического сознания и познавательной активности), также было своего рода «революцией» в философском сознании того времени – даже несмотря на то, что к концу советского периода оно уже достаточно широко использовалось в различных западных философских течениях. Здесь М. М. Бахтин был, в первую очередь, близок к философии экзистенциализма: «не-алиби в бытии» фактически является смысловым эквивалентом Dasein (уникальность присутствия в бытии) М. Хайдегера, но добавляет к нему принцип ответственности, из которого потом и вырастет проблематика насущного Другого и диалога с ним. Этот текст в то время был часто цитируемым – не в меньшей степени, чем ранее был цитируемым текст «Проблем поэтики Достоевского». Часто цитировался в то время и текст «Автор и герой в эстетической деятельности», хотя самые глубинные его метафизические импликации читателям того времени не были понятны по мировоззренческим причинам. Как отмечал М. М. Бахтин, отношения автора и героя –

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

это подобие отношения между Творцом и тварью, Богом и человеком («Это, так сказать, активность бога в отношении человека, который позволяет ему самому раскрыться до конца (в имманентном развитии), самого себя осудить, самого себя опровергнуть» [2, с. 342]); а советский читатель мыслил в чисто светских категориях). Однако данная концепция совершенно иначе смотрела как на автора, так и на героя, и на читателя – через «призму» их онтологической свободы. Это давало совершенно иное понимание и художественной литературы, и культуры в целом.

Исходя из всего вышесказанного, мы определили цель данной статьи как анализ и прояснение онтологического смысла теории хронотопа у М. М. Бахтина. Такое прояснение важно не только для философского осмысления наследия ученого, но и для более полного понимания и применения этой теории в литературоведении и культурологии.

Обзор литературы

В современном литературоведении понятие хронотопа и соответствующая теория М. М. Бахтина получили широкое распространение, приобретя в последние десятилетия преимущественно «инструментальный» характер. Они используются главным образом как методологический аппарат для анализа художественного времени и пространства в поэтике конкретных авторов и произведений1. Однако теоретическое углубление концепции хронотопа не отличается большой оригинальностью. В качестве примера можно привести работу известного теоретика литературы Н. К. Гея «Время и пространство в структуре произведения», в которой понятие хронотопа связано с понятием «художественной правды»; автор отмечает, что в литературных произведениях пространство и время «не совпадают с реальными, а выступают их аналогами в особой форме правды искусства»2. Это вполне тривиальный тезис о том, что формы искусства не совпадают с формами самой жизни, и их связывает между собой феномен «художественной правды». Собственно, к самому понятию хронотопа это ничего не добавляет, а только переводит его на более привычный «язык».

Перспективной представляется разработка понятия хронотопа в психологии; характерным является, например, следующее определение: «Для психолога смысловое средоточие бахтинской концепции видится в его понимании личности, обладающей уникальным невоспроизводимым и не уничтожимым внутренним пространством (“внутренней социальностью”, внутренним хронотопом, “агностическим ядром самобытности”, “личной тайной”)» [3, с. 95]. Такой подход близок к исконной идее М. М. Бахтина о сущности хронотопа. Однако эта сущность требует особого прояснения в рамках философского анализа.

Философский анализ идей М. М. Бахтина уже имеет большую традицию. В 1992 г. Институтом философии РАН был издан сборник статей «Бахтин как философ», в котором стоит особо выделить ставшую классической статью С. С. Аве-ринцева3, а также содержательные статьи Г. С. Батищева4 и П. С. Гуревича5. Тем

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

самым М. М. Бахтин «официально» был признан классиком русской философии и в этом статусе начал рассматриваться параллельно с признанием его классиком литературоведения. Наконец, с появлением книги Н. К. Бонецкой «Бахтин глазами метафизика» (2016)6 речь уже может идти о восприятии М. М. Бахтина как метафизика.

В свою очередь, в работах В. С. Маковцева, В. Л. Махлина [4], А. В. Политова [5] и Н. Д. Тамарченко [6] философия М. М. Бахтина была четко вписана в традицию мировой и русской философской мысли7. Философия – это концептуализация предельных оснований реальности, т. е. тех сущностей, которые лежат в ее основе. Эта реальность может концептуализироваться совершенно по-разному. Философия М. М. Бахтина относится к той неклассической метафизике, в основе которой лежит возвращение к «библейскому мышлению» [7]. Н. К. Бонецкая справедливо указывает на то, что М. М. Бахтин относится не к «субстанциональной» метафизике, которая основана на концептуализации «уровней» сущего. У него осуществляется концептуализация первичного бытийного отношения человека со своим Творцом: абсолютного отношения Я и Ты, которое стоит поверх любых концептуализаций тварного бытия. Этот уровень библейского мышления в свое время В. А. Малахов предложил называть «постонтологией» в том смысле, что она выходит за рамки классических онтологических построений «уровней» тварного сущего8. В этом отношении «философия диалога» близка к экзистенциализму, в том числе к концепции бытия как «несокрытости» (алетейи) М. Хайдегера [8]. Это не традиционная метафизика онтологических уровней тварного космоса. Постонтология – это своего рода «метафизика свободы», которая не фиксируется в эссенциальных категориях.

Таким образом, к настоящему времени, несмотря на многообразие исследований по рассматриваемой проблематике, до сих пор не раскрыты онтологические основания теории хронотопа. Это важно сделать для более глубокого понимания данной теории в контексте общей теории культуры.

Материалы и методы

Материалом анализа выступают тексты М. М. Бахтина, в первую очередь, его работа «Формы времени и хронотопа в романе», а объектом – онтологическая сторона хронотопа. Анализ направлен на выявление внутренней логики, системы понятий и ранее углубленно не изученных философских оснований его концепции.

Основным в данной статье является герменевтический метод, применяемый для соотнесения различных типов хронотопа в теории М. М. Бахтина с культурно-исторической реальностью. Кроме того, применяется феноменологический метод для артикулирования типов хронотопов.

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

Результаты исследования и их обсуждение

В наследии М. М. Бахтина можно выделить несколько метафизических смысловых «узлов» и концепций, в частности: 1) множественность сознаний; 2) отношения между автором и его героем – как подобие Бого-человеческого отношения; 3) концепция «не-алиби в бытии» – как первичность свободного действия поступка по отношению ко всем другим определениям человеческого бытия, поскольку «вневременная значимость... мира Истины целиком вмещается в действительную историчность бытия-события» [9, с. 53], а «ответственный поступок приобщает всякую вневременную значимость единственному бытию-событию» [9, с. 18]. Вслед за цитированными определениями М. М. Бахтин прямо указывает на событие Боговоплощения как на своего рода абсолютный Поступок, то есть как на акт, вмещающий в себя все указанные определения в их абсолютном, предельном смысле; и на Христа как на «великий символ активности» [9, с. 19], т. е. онтологически абсолютный образец человеческого способа бытия.

Однако следует выделить в качестве четвертой и завершающей именно категорию «хронотопа» как синтезирующую философию культуры и философскую антропологию М. М. Бахтина. Понимание Я-Ты-отношения, выводящее онтологию за пределы тварного бытия, у него должно было быть «уравновешено» концепцией самой тварности, в которой воплощены любые свободные определения человеческого Я в его диалоге с Творцом. Именно хронотопы являются теми общими типами воплощения человеческой свободы, которые даны в истории и культуре. Хотя М. М. Бахтин рассматривал их в рамках литературоведческого анализа, за определенными литературными формами у него всегда стоят хронотопы как базовые типы земного человеческого бытия – как характеристики параметров человеческого сознания в его взглядах на мир.

Термин «хронотоп» (время-пространство) был введен М. М. Бахтиным как «формально-содержательная категория литературы»: в художественном мире пространство и время являются сторонами общей и изначально целостной структуры – хронотопа, имеющей свою историческую и онтологическую типологию. Например, основу романного хронотопа составляет ориентация на незавершенное настоящее, а хронотоп эпоса определяется причастностью непреходящему прошлому. В фольклоре эти два типа едины и связаны эсхатологическим контекстом. В лирике они также едины, но объединены индивидуальным хронотопом мгновения/вечности. Исходя из определяющей роли хронотопа для повествования, ученый характеризует его как структурный закон, действующий внутри каждого отдельного жанра. «Автор-творец» находится вне хронотопов изображаемого им мира, и поэтому не может быть никакого «образа автора».

Понятие хронотопа было заимствовано М. М. Бахтиным у А. А. Ухтомского, на что сам ученый указывает в начале работы «Формы времени и хронотопа в романе». Философские коннотации этого термина, возникшего в естественных науках, обусловлены тем, что в бахтинской трактовке он фактически обозначает то же, что в русской философии понималось как «мир как органическое целое» (в трудах Н. Н. Страхова и Н. О. Лосского9). При этом понятие «мир» здесь переносится на любой фрагмент реальности и обозначает не эту частную реальность, а способ ее восприятия и понимания.

Бахтин также употреблял и термин «времяпространство» [10, с. 327] как эквивалент и буквальный перевод термина «хронотоп». Кроме того, он определял и его реальн ый содержательный «критерий – освоение реального историческо-

• ⁹ См.: Страхов Н.Н. Мир как целое: черты из наук о природе. М.: Айрис-пресс; 2007. 569 с.; Лосский Н.О. Мир как органическое целое. М.: Директ-Медиа; 2008. 285 с.

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

го времени» [10, с. 327]. По формулировке Бахтина, «всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов» [1, с. 503], поскольку этим всегда определяется наша ценностная точка зрения как иерархическое соотнесение любого жизненного явления с онтологическим «верхом» и «низом». Иерархическая точка зрения всегда дана через координаты сакральной символики «неба» (рая) и «ада» (преисподней), поэтому любая художественная «сцена» или «картина» всегда «вписана в оправу топографической сцены, она на земле, под нею ад, над ней небо, действие и жест, совершаясь в комнате, совершаются одновременно в топографически понятой вселенной, герой все время движется между небом и адом, между жизнью и смертью, y могилы» [11, с. 687]. В традиционной культуре и у классиков от Гомера до Шекспира любой «жест воспринимался, “читался” экстенсивно в отношении к… пределам и полюсам мира, между которыми он был простерт, вытянут (он показывал на небо или на землю, или под землю – в преисподнюю...» [11, с. 692]. Однако в процессе секуляризации слова, мысли и жеста, как пишет Бахтин, уже в литературе Нового времени «главным и решающим становится их экспрессивное осмысление: они становятся выражением индивидуальной души, ее внутренних глубин» [11, с. 692].

Именно секуляризация создает художественное слово как отдельный, независимый от ритуала тип культурного творчества и художественную литературу как особую автономную сферу культуры. Тем не менее сама содержательность этой сферы, как показывает Бахтин, невозможна без сохранение реальной (хотя бы контекстуальной и бессознательной) связи с сакральным хронотопом (об этом будет отдельно сказано ниже). Именно поэтому он практикует «хронотопический подход» – чтобы проследить эту связь. Так, о романах Ф. М. Достоевского он пишет: «Время в этом хронотопе, в сущности, является мгновением, как бы не имеющим длительности и выпадающим из нормального течения биографического времени. Эти решающие мгновения входят у Достоевского в большие объемлющие хронотопы мистерийного и карнавального времени» [1, с. 342].

В работе «Формы времени и хронотопа в романе» фактически дана типология и метафизика культуры через оптику форм художественной литературы. Хронотоп греческого романа здесь определен как «чужой мир в авантюрном времени» [1, с. 359]. Это не что иное, как воспроизведение первичной мифологемы «культурного героя», обустраивающего мир.

Народная культура, исследованная на материале романа Ф. Рабле, основана на хронотопе актуально бессмертного рождающе-умирающе-воскресающего огромного космического Тела. Телесность здесь понята радикально, то есть в ее самых далеких от сферы «чистого духа» жизненных символах – в символике «материально-телесного низа». И вот, оказывается, что и в этой символике – в ее подлинном, глубинном смысловом «ядре», – нет ничего, кроме вселенской мистерии победы над смертью, кроме единой причастности смысловому Первособытию: Жизнь – Смерть – Воскресение [12].

Эту универсальную метафизическую модель культуры М. М. Бахтин называет «основными элементами древнего фольклорного комплекса», которые затем воспроизводятся и на более поздних стадиях культуры, но уже в своих вторичных символических формах. Так, в «Сатириконе» Петрония во вставной новелле «О целомудренной эфесской матроне», как пишет М. М. Бахтин, даны все основные элементы древнего фольклорного комплекса, «основные звенья классического ряда»: «гроб – молодость – еда и питье – смерть – совокупление – зачатие новой жизни – смех. Коротенький сюжет этот – непрерывный ряд побед жизни над смертью: жизнь торжествует здесь над смертью четыре раза – радости жизни

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

(еды, питья, молодости, любви) торжествуют над мрачным отчаянием и жаждой смерти вдовы, еда и питье как обновление жизни у трупа покойника, зачатие новой жизни у гроба (совокупление), спасение от смерти легионера путем распятия трупа» [1, с. 398].

Этот древний фольклорный комплекс полностью забывается уже в сугубо светской литературе с ее «вырожденными хронотопами» «идиллии» и «циклического бытового» – «липкого, ползущего в пространстве времени» [1, с. 287]. (Такой тип хронотопа господствует в современной «пост-литературе»).

В ответ на мнение великой пианистки и ревностной христианки М. В. Юдиной, заявившей, что книгу М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле» христианин иметь у себя дома не имеет права¹⁰, С. С. Аверинцев справедливо писал о том, что смеховая культура, исследованная М. М. Бахтиным – это некое естественное противостояние злу, не противоречащее евангельскому идеалу, а скорее являющееся своего рода предпосылкой для его принятия (т. е. это то естественное откровение о победе над смертью, которое помогало вчерашним язычникам уверовать в воскресшего Христа): «...предание, согласно которому Христос никогда не смеялся… представляется достаточно логичным и убедительным. В точке абсолютной свободы смех невозможен, ибо излишен »¹¹. Но для человека в состоянии его порабо-щенности первородным грехом смех – это та «естественная» школа преодоления страха и уныния, которая готовит нас к принятию Евангелия.

Исходной философской темой М. М. Бахтина была онтологическая избыточность человека: «правое безумие принципиального несовпадения с самим собою», вследствие которых он «живет изнутри себя надеждой и верой в свое несовпадение с собой, в свое смысловое предстояние себе, и в этом жизнь безумна с точки зрения своей наличности, ибо эти вера и надежда с точки зрения их наличного бытия ничем не обоснованы… Отсюда эти вера и надежда носят молитвенный характер… И во мне самом это безумие веры и надежды остается последним словом моей жизни» [13, с. 197]. Предложенное здесь выражение «онтологическая избыточность человека» означает, что человек всегда избыточен по отношению к наличным условиям его существования: «принципиальное несовпадение с самим собою» – это неустранимая избыточность человека по отношению к наличному бытию. Онтологические основания человека (человек как «образ Божий») – всегда избыточны по отношению к любым формам их реализации в культуре. Есть у М. М. Бахтина и высказывания о предельных основаниях и типах познания. Он отмечал: «...предел – мысль в Боге в присутствии Бога, диалог, вопрошание, молитва... Саморас-крывающееся бытие не может быть вынуждено и связано. Оно свободно и потому не предоставляет никаких гарантий. Поэтому здесь познание ничего не может нам подарить и гарантировать»12.

Это уже предельный хронотоп вечности, данной в каждом мгновении человеческой жизни. Исследование типов художественного хронотопа – это анализ типов причастности к сакральному содержанию человеческого бытия. Диалог самоценных личностных «миров» Я и Ты (но с неизбывным «абсолютным Третьим» над ними), показанный на примере художественного мира Ф. М. Достоевского, – есть не что иное, как отражение Бого-человеческих отношений в хроно-

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

топе русского романа. Диалог самоценных личностных миров – это путь открытости вечному Собеседнику.

Вместе с тем, кроме этой предельной онтологии хронотопа, по сути, граничащей с богословием, у М. М. Бахтина были замечания и о том, каким образом это понятие применимо в области онтологии слова, языка в целом и языка художественных образов. Он писал: «...в сущности, хронотопичен всякий художественно-литературный образ. Существенно хронотопичен язык как сокровищница образов. Хро-нотопична внутренняя форма слова» [10, с. 289]. Эти определения М. М. Бахтина открывают перспективу исследования указанных предметных областей с точки зрения их хронотопичности.

В рамках творческой биографии М. М. Бахтина является достаточно очевидным, что идея исследования хронотопов у него возникла в первую очередь в связи с анализом романа как современной формы эпоса. Он писал: «Большая эпическая форма (большой эпос), в том числе и роман, должна давать целостную картину мира и жизни, должна отразить весь мир и всю жизнь. В романе весь мир и вся жизнь даются в разрезе целостности эпохи. Изображенные в романе события должны как-то замещать собою всю жизнь эпохи. В этой способности замещать реальное целое – их художественная существенность» [10, с. 311]. По мысли М. М. Бахтина, именно роман – это та особая «большая форма», которая должна вобрать в себя и синтезировать все типы хронотопов в контексте создания целостного «образа мира».

Вторым импульсом к созданию хронотопического метода анализа художественного слова у М. М. Бахтина, судя по всему, была необходимость осмыслить последствия его секуляризации. Он, в частности, писал о переходе от средневекового сакрального «образа мира» к его секулярному образу в литературе Нового времени следующим образом: «Потустороннее будущее, оторванное от горизонтали земного пространства и времени, поднималось как потусторонняя вертикаль к реальному потоку времени, обескровливая реальное будущее… придавая всему символическое значение, обесценивая и отбрасывая все то, что не поддавалось символическому осмысливанию. В эпоху Возрождения “весь мир” начал сгущаться в реальное и компактное целое» [10, с. 312]. Тем самым, по М. М. Бахтину, в основе «образа мира» Нового времени лежало желание воплотить то, что в сакральном «образе мира» Средневековья было лишь символом. Соответственно, степень значимости литературы теперь определялась «осуществленной художником полнотой времени , с пониманием им исторической необходимости и со степенью наличия в его образах реального (необходимого) будущего» [10, с. 325].

М. М. Бахтин отмечал вульгаризацию жанра романа и его перетекание в преимущественно развлекательный жанр. Вместе с тем на уровне высокого искусства «...рядом с этим господствующим, массовым типом романа стоит иной, несравненно более редкий тип, дающий образ становящегося человека. В противоположность статическому единству образа героя первого типа романа здесь дается динамическое единство этого образа. Сам герой, его характер становятся переменной величиной в формуле этого романа» [10, с. 329]. Тем самым роман – это хронотоп становления личности.

Такой тип романа появился не сразу. Еще в античности «в чистом авантюрном времени становление человека, конечно, невозможно»; но уже «в идиллическом времени может быть показан путь человека от детства через юность и зрелость к старости с раскрытием всех тех существенных внутренних изменений в характере и воззрениях человека, которые совершаются в нем с изменениями его возраста. Такой ряд развития (становления) человека носит циклический характер, повторяясь в каждой человеческой жизни» [10, с. 329]. Наконец, «в таких романах,

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

как “Гаргантюа и Пантагрюэль” Раблэ, “Симплициссимус” Гриммельсгаузена, “Вильгельм Мейстер” Гёте, – становление человека... уже не его частное дело. Он становится вместе с миром, отражает в себе историческое становление самого мира. Он уже не внутри эпохи, а на рубеже двух эпох, в точке перехода от одной к другой. Этот переход совершается в нем и через него. Он принужден становиться совершенно новым, небывалым еще типом человека. Дело идет именно о становлении нового человека; поэтому организующая сила будущего здесь чрезвычайно велика» [10, с. 331]. Такова, по М. М. Бахтину, высшая цель искусства, воплощенная в жанре романа в своей наиболее выразительной и развернутой форме.

Вместе с тем, эта высшая цель может утрачиваться не только в «пустом» приключенческом авантюрном романе, в котором герой остается неизменным, но иногда и в произведениях «высокой» литературы. Так, у Марселя Пруста, по выражению М. М. Бахтина, «…время – главный герой... многотомного романа. И это очень характерно. Оно оторвалось от своего реального исторического наполнения, стало чисто субъективною длительностью, в которой историческое событие и микроскопические интимнейшие комнатные переживания имеют одинаковую весомость. Это субъективное время можно уложить в ореховую скорлупу и можно растянуть на любое количество томов. Ему присуща та же дурная бесконечность, которая характерна и для его, казалось бы, антипода – для “многотомного” авантюрного времени... Джеймс Джойс – это почти какая-то предельная точка отхода от реального времени и всех его реальных исторических измерителей... Джойс доказал, что один пустой день действительно равен пустой вечности» [10, с. 324]. Это происходит в силу того, что субъективное время замыкается в самом себе и перестает быть временем преображения души.

Наконец, Бахтин специально выделяет еще один хронотоп – хронотоп интеллектуальной деятельности, и определяет его следующим образом: «Смысловой хронотоп творчества и понимания. Этот хронотоп пограничен, понимание всегда предполагает контекст за пределами текста. Мы знаем только ближайшие контексты, не видим дальше своего носа. Проблема далекого контекста» [1, с. 510]. Этот хронотоп является местом и временем преодоления границ и «порогов». Таков его внутренний императив.

Работа «Формы времени и хронотопа в романе» завершается планом будущих исследований, который дает определенную последовательность воссоздания целостности человеческого мира с «хронотопической» точки зрения [1, с. 511]. Это своего рода набросок антропологии культуры, который требует некоторого комментария для понимания его смысла.

В заключении можно кратко перечислить те хронотопы, которые выделил сам М. М. Бахтин в наброске своего будущего исследования, которое он так и не завершил. 1) «Хронотоп порога и хронотоп кризиса». Собственно, он исследован ученым на материале творчества Ф. М. Достоевского. Это архетипический хронотоп, восходящий к обрядам инициации в архаической культуре. 2) «Хронотоп мгновения и биографический». Это своего рода новое отражение предшествующего хронотопа – во внутреннем мире личности. 3) «Хронотоп жизненной длительности». Это своего рода преобразование предшествующего хронотопа во «внутренний ритуал» личности. 4) «Индивидуальность и социальность хронотопа». Это два модуса одного и того же хронотопа: во внутреннем мире и во внешнем воплощении. 5) «Переход из одного хронотопа в другой (бегство из города в деревню, на лоно природы или к простым людям)». Это объединение «хронотопа порога и кризиса» с «хронотопом жизненной длительности». 6) «Социальная и индивидуальная конкретизация хронотопа». Это уже «хронотоп жизненной длительности» в форме

RUSSIAN JOURNAL OF BAKHTIN STUDIES . Vol. 8, no. 1. 2026

конкретных поступков. 7) «Хронотоп палубы и вагона третьего класса как место встреч (связанное с хронотопом дороги, отчасти улицы)». Это пример такой социальной и индивидуальной конкретизация хронотопа в соединении с хронотопом «бегства к простым людям». 8) «Ночной хронотоп. Хронотоп задушевных бесед, исповедей и признаний». Это «хронотоп порога», но уже данный в его завершении и в связи с диалогом «самоценных жизненных миров». 9) «Хронотоп размышлений и внутренних переживаний (диван, кресло, прогулка...)». Это «хронотоп жизненной длительности», но уже данный в его завершении во внутреннем мире личности. 10) «“Смертный одр” как хронотоп (исповеди)» – итог предыдущего. 11) «Хронотоп весны, осени; лирически-эмоциональные тона хронотопа». Это «хронотоп мгновения», наполненный объективной символикой. 12) «Хронотопы времен года, их пространственное наполнение и их эмоционально-ценностная окраска». Это образно-символическое наполнение «хронотопа жизненной длительности» как циклического ритуала.

Как видим, здесь имеет место системность и смысловая замкнутость разнообразия хронотопов в единое целое. Это своего рода «система координат», в которой происходят все жизненные ситуации человека.

Заключение

Рассмотрение онтологического («далекого») контекста теории хронотопа М. М. Бахтина показывает его особую эвристичность не только как инструмента литературоведческого анализа произведений, но и как ценной модели культурной антропологии – исследования культурно-исторических форм воплощения личности во времени и пространстве. Используя философские методы герменевтики и феноменологии, удалось раскрыть онтологический смысл категории хронотопа. С одной стороны, это глубинная сакральная онтология бытия (модель Рождение – Жизнь – Смерть – Воскресение); а с другой – эмпирическая конкретика хронотопов (порог, граница, кризис, мгновение, ночь, бегство, размышление, времена года и т. п.). Это открывает плодотворную перспективу построения новой – «хроното-пической» – культурологии и антропологии.

Сделанные автором выводы вносят вклад не только в бахтиноведение, но в развитие современной философии культуры, теории личности, теории и истории литературы, дают более объемное понимание развития русской мысли в ХХ в. Материалы статьи могут быть использованы как в исследовательской деятельности, так и в преподавании гуманитарных дисциплин.