Петух на масленичном столбе: герменевтика русской традиции

E-mail:                ORCID:

Candidate of Philosophical Sciences, Associate Professor, Leading Expert at the Center for Modern Humanities Practices, Expert at the Institute of Heritage and Modern Society, Russian State University for the Humanities (RSUH).

E-mail:                 ORCID:

Ccc)

BY-NC

Актуальность предпринятого исследования коренится в проблематике, которая давно уже перестала быть исключительно академической. Речь идет о кризисе идентичности — личной, культурной, цивилизационной — в эпоху глобализации, постправды и постсекуляризма. Как справедливо отмечали С. Хантингтон, Н. Н. Федотова и другие исследователи, поиск ответа на вопрос «кто мы?» с неизбежностью возвращает к семиотике традиционных культурных практик, к тем визуальным паттернам, которые — осознанно или нет — определяют наше восприятие мира1. Одним из таких до сих пор не прочитанных до конца, а зачастую и вовсе не замеченных паттернов является образ «петуха на столбе» в контексте русской масленичной обрядности. Современный горожанин, приходящий на Масленицу, а по факту, «Проводы русской зимы» в городской парк, воспринимает лазание на обледенелый столб за петухом (или иным призом) как само собой разумеющийся аттракцион, как часть «народного гулянья», не задумываясь ни о происхождении этого обычая, ни о его возможных смыслах. Между тем, за этой, на первый взгляд, незатейливой забавой стоит сложная история, уходящая корнями в раннехристианскую иконографию, византийский придворный церемониал, голландскую морскую культуру и — что самое важное для нашей работы — в православную сотериологию. Социальная актуальность данного исследования определена тем, что широкой общественности научное сообщество последовательно навязывает альтернативное прочтение исследуемого образа, сформированное вульгарным эволюционизмом, мифологическими школами XIX и XX вв.: «корни этого праздника уходят ещё глубже — в архаичные обряды, приуроченные ко дню весеннего равноденствия (20 марта), который знаменовал пробуждение природы и начало нового цикла. <…> похороны чучела можно рассматривать в контексте ритуального обмена между человеком и природными силами (жертвоприношение). <…> Масленичный столб символизирует связь между мирами, центр мироздания. Другое значение столба — умерший, по аналогии с могильным столбиком»2, чьи нарративы «паганизации русской культуры»3 сегодня ложатся в основание теории и практики современного российского неоязычества. Сотрудники учреждений культуры и образования, распространяя среди широкой общественности псевдонаучные представления, как например, «у славян петух символизирует Перуна и связывается с огнём и молниями. По преданию, Перун, спускаясь на землю и гуляя по белому свету, оборачивался петухом и своим громозвучным пением возвещал об очередной победе над демоническими силами»4, угрожают размыванием этнокультурному единству нашего народа.

В данной статье предпринята попытка последовательной герменевтики масленичного столба с петухом, как отказ от упрощенно-«языческой» его трактовки, вроде: столб — фаллический символ, петух — тотемное животное, Масленица — «исконно славянский дохристианский» праздник, так и от позитивистского сведения его просто к «пережитку прошлого». Гипотеза состоит в том, что «петух на столбе» — это сложный, многослойный культурный конструкт, в котором античные дохристианские, раннехристианские, византийские и советско-постсоветские элементы сплелись воедино. Целостная семиотизация этого образа возможна лишь при условии опоры на методологию феноменологической герменевтики (Х. Г. Гадамер, Р. Генон, В. Ю. Быстров), дополненной различением «живой традиции» и «традиционализма» (М. Элиаде, С. С. Хоружий, Е. В. Гилл), а также концепцией симулякра (Ж. Бо-дрийяр) при владении «библейскими тематическими ключами» (Р. Пиккио).

Объектом исследования является образ петуха на столбе, а также визуальные и вербальные его репрезентации в иконографии, архитектуре, книжной миниатюре, народной вышивке, фольклоре и литературе (А. С. Пушкин, Н. В. Гоголь), проявление в довольно поздней традиции лазания на столб за петухом (или иным призом, нередко называемым петухом) в контексте русской Масленицы. Предмет исследования — генезис и трансформация образа «петуха на столбе», его осмысление в раннехристианской иконографии, святоотеческая интерпретация и бытование в русской традиции от храмовой архитектуры и народного искусства до советского и постсоветского проявления в виде забавы Праздника зимы и современной Масленицы. Цель исследования — прочитать имеющий глубокую христианскую предысторию образ «петуха на столбе», несмотря на его позднее и синкретическое проявление в масленичном столбе через рамку христианской культурной традиции, применив соответствующие методологические подходы.

Задачи исследования: реконструировать прототипы образа «птица на столбе / колонне», проанализировать раннехристианскую иконографию петуха на колонне, выявить святоотеческие толкования образа петуха, показав его со-териологическое значение — покаяние, проповедь, бдительность, воскресение, проследить бытование этого образа в русской традиции, изучить историю праздничного обычая лазания на шест / мачту в сопоставлении с масленичными обрядами XIX-XX вв. и предложить христианскую герменевтику масленичного столба с петухом, опираясь на методологию, отличную от неоязыче-ского традиционализма.

Методологическую основу данной работы составляет синтез нескольких подходов, позволяющих осуществить последовательную герменевтику исследуемого феномена. Во-первых, это феноменологическая герменевтика Х. Г. Га-дамера, в рамках которой традиция понимается не как мертвый груз прошлого, а как живой, непрерывный процесс передачи ценностно- смыслового опыта. Понимание, согласно Гадамеру, всегда происходит через «слияние горизонтов» — горизонта прошлого (текста, артефакта, обряда) и горизонта современного интерпретатора. Это позволяет нам рассматривать масленичный столб с петухом не как «пережиток», а как элемент живой традиции, пусть и в ее трансформированном виде. Во-вторых, в работе применяется различение «традиции» и «традиционализма», разработанное в трудах Р. Генона, М. Элиаде и В. Ю. Быстрова. Если традиция (с большой буквы, как у Генона — «Традиция») есть живая, органическая передача духовного опыта, то традиционализм — это идеологическая конструкция, вторичный симулякр, «изобретенная традиция» (по Э. Хобсбауму), которая возникает в эпоху кризиса и пытается восполнить утраченную онтологическую полноту. В контексте Масленицы это различие особенно важно: неоязыческие интерпретации масленичного столба (как «фаллического символа плодородия» и др.) являются именно традиционализмом, а не живой традицией.

В-третьих, концепция симулякра Ж. Бодрийяра позволяет нам анализировать процессы, когда традиция превращается в свою видимость, в знак, оторванный от означаемого. Современный масленичный столб с петухом, лишенный (для большинства участников и зрителей) христианского содержания, может быть понят как симулякр третьего порядка — образ, который маскирует отсутствие подлинной реальности.

В-четвертых, работа опирается на структурно-семиотический анализ, примененный И. А. Морозовым для исследования антропоморфных артефактов русской традиции. Это позволяет выявлять устойчивые визуальные паттерны (например, симметричные петухи по сторонам процветшего креста в вышивке) и их связь с глубинными смысловыми структурами.

В-пятых, ключевым для нашей работы является метод «библейских тематических ключей» (Biblical Thematic Clues), предложенный выдающимся славистом Р. Пиккио для анализа литературных памятников Slavia Orthodoxa. Этот метод с успехом может быть применен не только к литературе, но и к архитектурному пространству, обрядовым практикам. «Библейские тематические ключи» позволяют прочитывать культурные коды в их связи с письменной (и, добавим, устной) христианской традицией, лежащей в основании русской цивилизации.

Наконец, мы учитываем концепцию онтологической недостаточности человека, разработанную Е. В. Гилл, ученицей С. С. Хоружего, и примененную к феномену традиционализма. Согласно этой концепции, человек — это онтологически открытая структура, стремящаяся к преодолению своей недостаточности через размыкание к Иному (онтологическое, онтическое или виртуальное). Традиционализм в этом контексте предстает как один из способов виртуализации реальности — подмена подлинного духовного размыкания (онтологического) его симулякром (онтическим)5.

Таким образом, методология исследования представляет сложный, но внутренне согласованный синтез. В работе образ «петуха на столбе» не просто описывается в его генезисе и истории, но интерпретируется как феномен живой традиции, отличаясь от его традиционалистских симулякров, и прочитывается сквозь «библейские ключи», которые для носителя христианской традиции являются естественным инструментом понимания.

Прежде чем обратиться к иконографии петуха на колонне, необходимо озвучить позицию А. С. Уварова, что этот образ заимствован христианами из языческой символики, в которой он уже пользовался почти всеми значениями, которые потом отметили в нём и христиане6. С. А. Каллисен в классической работе 1939 г. «Иконография петуха на колонне» убедительно подтверждает вывод А. С. Уварова, что раннехристианские художники не изобрели этот мотив, но адаптировали хорошо известный в античном мире визуальный паттерн7.

Дохристианские прототипы исследуемого образа С. А. Каллисен обнаруживает в минойской культуре (Крит) и в Древней Ассирии около 1350 г. до Р. Х. В одном случае изображены три темные птицы, каждая из которых сидит на двой ном топоре, укрепленном на вершине пальмового ствола8. В Ассирии на пограничных камнях (кудурру, 1350–650 гг. до Р. Х.) встречается изображение божества в виде птицы (сокола, орла или совы) на колонне. Но, как отмечает сам же исследователь, петух среди этих птиц не встречается. Более того, домашние куры в это время еще не были завезены из Азии в Грецию и Италию. Однако сам принцип изображения птицы на столбе / колонне как символа божественного присутствия уже получил широкое распространение в Древнем мире9. Все же непосредственно петух на колоннах появляется еще в дохристианской Античности.

Каллисен считает первым таким образом петуха на керамических сосудах, которые с 566 г. до Р. Х. вручались победителям Панафинейских игр. С одной стороны изображалась сцена состязания, а с другой — Афина между двумя петухами, восседающими на дорических или ионических колоннах10. Исследователи не пришли к согласию о значении петухов в этом контексте. Их рассматривают и символом состязательности, и бдительности, их связывали с Гермесом Энагониосом (покровителем атлетов) или с Гераклом как основателем игр. Павсаний (II в.) в «Описании Эллады» замечает по поводу статуи Афины в Элиде: «На шлеме ее — петух, потому что петухи очень воинственны». Калиссен предполагает, что петух мог быть посвящен Афине Эргане (Работнице), а А. С. Уваров задолго до него был уверен, что в таком символическом значении он тесно связан с Гелиосом и с Афиною Эргане, богиней искусств и художеств. Петух будит её с раннего утра для начала работ и занятий. Соотношение птицы с Гелиосом поставило её в одинаковое положение с Асклением, от которого петух получил символическое значение Воскресения11.

Еще одним примером исследуемого образа являются галло- римские рельефы и вотивные предметы, связанные с культом Меркурия, который, со слов Каллисена, в Галлии был самым популярным богом эпохи Римской империи и часто изображался с петухом — птицей, которая ассоциировалась с бдительностью и, возможно, с утренней зарей12. На серебряной патере из Берту-вильского клада, найденной в 1830 г., «Меркурий стоит в три четверти, держа кошелек и кадуцей, и смотрит на петуха на колонне, осененной ветвями корявого старого дерева», что, по мнению исследователя, изображает сельское святилище Меркурия, популярное в римской Галлии13. Каллисен предполагает, что многочисленные терракотовые и бронзовые петухи (часто на низких круглых основаниях) могли размещаться на колоннах в открытых святилищах язычников, и были сброшены в реки, когда христиане разрушали языческие капища14. А. С. Уваров был уверен, что «как предвестник наступающего дня» петух еще в дохристианский период Античности «делается символом света и солнца, и по цвету восходящего солнца изображался с красными и блестящими перьями. В таком символическом значении он был тесно связан с Гелиосом»15.

Таким образом, к моменту возникновения христианства мотив «птица на колонне» был уже тысячелетней визуальной традицией, знакомой художникам и зрителям по всему Средиземноморью. Каллисен был уверен, что уже в V–IV вв. до Р. Х. первоначальный смысл мотива петух на столбе был забыт и воспринимался как декоративный или ритуальный, без четкого объясне-ния16. По словам Уварова, христианские писатели заимствовали от язычников символическое значение Воскресения. Он полагает, что ранние христиане не отбросили этот мотив, но наполнили его новым, евангельским и святоотеческим содержанием. В таком случае исследуемый образ мог бы быть примером того «золота», которое христианская Церковь вынесла из дохристианского «Египта», очистив его в горниле веры.

Очевидно, что значение петуха для ранних христиан оказалось тесно связанным со светом, восхождением Солнца и прекращением ночи17, которые, в свою очередь, были образами Воскресения, неоднократно озвученными уже сщмч. Климентом Римским18. Но у основателя аллегорической школы Климента Александрийского в конце II в. в труде «Педагог» петух, упомянутый дважды, никак не связан с воскресением и вовсе не возвещает встречи со Христом. Напротив, его толкование, восходящее к естественно- научным наблюдениям древности, лишь указывает на страстное желание петуха и его превосходство перед курицами19. Соответственно, нет никаких оснований утверждать, что символика петуха как образ воскресения пришла из дохристианской Античности. Действительно, петух как символ Воскресения помещался на лампах по связи мысли о воскресении с понятиями о свете, к тому же в христианской древности было широко распространено предание, будто Христос воскрес после первой песни петухов, намек на которое Уваров находит у Пруденция20. Но крик петуха, как символ утра, нового дня обозначен в Ветхом Завете (Еккл 12:4; 3 Макк 5:15). С утром, ранней зарей Псалтирь связывает встречу с Богом (Пс 62:1; Пс 129:6), о внезапном приходе которого через образ петуха говорит Христос (Мк 13:35). В некоторых переводах Библии (напр. Вульгата) петух наделен особым разумом (Иов 38:36).

Решающая разработка символики петуха значимой для христианской культуры, по словам М. В. Пащенко, происходит в позднеиудейской апока-липтике начала эры, в Откровении Варуха и славянской Книге Еноха, известных, соответственно, в греческой и славянской и только в славянской рукописях. В них впервые оформлена принадлежность петуха к Раю. Одной из существенных составляющих этого образа стали слова утренней песни петуха из Книги Еноха: «И того ради вся птице вострепещут крылы своими радующеся Светодавцу поюще гласы своими: приходит Светодавец и даёт свет твари своею»21.

А. С. Уваров резюмирует, что при помещении изображений петуха на надгробных плитах в первые три или даже четыре века христиане передавали идею спасения и веру в воскресение для жизни в Раю — Царствии Небесном22. Но все же ключевым для раннехристианского искусства следует считать отнюдь не минойский или ассирийский, а евангельский контекст — сцена предсказания отречения апостола Петра, о которой повествуют все четыре евангелиста: «Истинно говорю тебе, что ты ныне, в эту ночь, прежде нежели дважды пропоет петух, трижды отречешься от Меня» (Мк 14:30,); ср. Мф 26:34; Лк 22:34, 74; Ин 13:38. Каллисен приводит не менее семидесяти раннехристианских саркофагов с изображением петуха. Из них примерно в десяти случаях петух сидит на колонне или столпе23. Самый показательный пример — саркофаг Латеранского музея № 174 (ок. 360–370 гг.). На верхнем регистре представлена сцена предсказания отречения: Христос указывает на колонну с петухом, а между ними стоит апостол Петр (рука прижата к груди или ко рту) с жестом испуга, недоумения или, возможно, начавшегося раскаяния.

Особого внимания заслуживает Брешианская ставротека — небольшой реликварий из слоновой кости, датируемый около 370 г. из Музея Санта- Джулия в Брешии (Италия). На крышке этого реликвария, в верхнем ряду, изображены три сцены из Страстей: Иисус в Гефсиманском саду, Его арест и отречение Петра. Последнюю сцену фланкируют два отдельных символа: рыба и петух на квадратном столбе. Петух здесь — самостоятельный символ, без прямого нарративного контекста. И. Колльвиц полагал, что этот петух — чисто декоративный элемент24. Но, как справедливо замечает Каллисен, петух на квадратном столбе в паре с рыбой, символом Христа (ΙΧΘΥΣ), явно является символом апостола Петра25, который, несмотря на отречение, своим покаянием (и последующей проповедью) стал «ловцом человеков», достиг спасения. Таким образом, можно говорить о сложившемся ко второй половине IV в. самостоятельном христианском символе, иконографическом паттерне — петух на столбе, — понятном верным.

Петух на возвышении стал «общим достоянием» раннехристианских мастеров, о чем свидетельствует высокая степень вариативности его изображения. Каллисен делает важный вывод: вариативность (колонна — барабан — квадратный столп) свидетельствует не о неумении художников, а о том, что они чувствовали себя свободно в пределах установленной иконографической схемы26.

Но для столь широкого распространения данного символа в визуальных практиках необходимо его первостепенное осмысление в текстах святых отцов на основании неделимости вербального и визуального. В гимне свт. Амвросия Медиоланского «Aeterne rerum conditor» петух, действительно, однозначно связан с пробуждением от сна, с обличением отрицающихся и возвращением надежды, с очевидной отсылкой к отрекающемуся Петру и его спасением через покаяние:

Gallus iacentes excitat, Et somnolentos increpat, Gallus negantes arguit.

Gallo canente spes redit…27

Святитель Амвросий, таким образом, через троекратное упоминание петуха (пробуждающего к жизни) и апостола Петра (отрекающего и кающегося в надежде воскресения) аллегорически сближает образ петуха со Христом. М. В. Пащенко отмечает, что комментаторы свт. Амвросия приводят параллели к этому стиху из Писания (Пс 111:4; 118:105; Ин 1:5; 8:12)28.

Аврелий Клеменс Пруденций (348–413 гг.) в «Hymnus ad galli cantum» прямо связывает петуха со Христом: петушиный крик — это «вестник дня», который призывает проснуться, оставить лень и болезненную сонливость, чтобы начать молитву. Пруденций призывает Христа («возбудителя умов»), который пробуждает души к жизни, подобно тому, как рассвет пробуждает мир. Гимн призывает быть чистыми, прямыми и трезвыми, напоминая, что Господь близок. Кричащий петух символизирует образ Судьи (Христа), который призывает оставить греховную тьму и ленивое лежание, т. к. свет уже близок. Ожидание зари перерастает в надежду на духовный свет, который укрепит людей после ночного сна, являющегося метафорой воскресения — пробуждения после сна — смерти. Далее в гимне есть четкое пояснение, что эта сила петуха была явлена в истории отречения Петра29. Для нашего исследования значимой является отсылка Пруденция к народным поверьям, которую нельзя игнорировать: «Говорят, что ночные демоны, веселящиеся в тусклых тенях, при крике петуха дрожат и рассеиваются»30.

Самое развернутое толкование образу петуха, включившее значения из приведенных ранее авторов, дает блж. Феофилакт Болгарский (XI–XII вв.), комментируя уже упомянутые стихи Евангелия: «Петух означает слово Иисусово, которое не позволяет нам расслабевать и спать, но говорит: бодрствуйте и — восстаньте спящие. С им-то словом, как алектором, пробужденный Петр вышел вон из двора архиереева, то есть из состояния ослепленного ума, и выйдя из него, заплакал. Пока он находился во дворе ослепленного ума, то не плакал, потому что не имел чувства; но как скоро вышел из него, то пришел в чувство»31.

Важно подчеркнуть, что в приведенных цитатах петух — это не только символ бдительности, но и символ покаяния. Как пишет свт. Феофилакт далее, «попустил же ему Бог потерпеть это по особенному промышлению, чтобы он не превозносился, чтобы был сострадателен к другим падающим, дознав сам на себе глубину человеческой немощи»32. Фактически тут христианская герменевтика петуха побеждает его природный образ, который озвучивался на старте Климентом Александрийским.

Калиссен отмечает, что именно в таком ключе прочитывал этот образ Распони в XVII в., говоря о порфировой колонне с бронзовым петухом в Латеране: «дабы понтифики помнили о человеческой немощи и легче прощали грехи других, поскольку и сам князь апостолов не был свободен от греха»33; петух как напоминание о падении и покаянии — залоге воскресения в жизнь вечную в Раю.

Очевидно, именно этому нарративу обязана своим появлением традиция помещать петуха на церковных шпилях. Сегодня убеждение в том, что папа Лев IV (847–855 гг.) установил позолоченного петуха на колокольне или фасаде базилики Святого Петра в Риме, восстанавливая ее после набега сарацин (846 г.), является широко распространенным в западном искусствоведении и истории архитектуры. В свою очередь, узаконивание этой традиции приписывают папе Николаю I (858–867 гг.), повелевшему, чтобы на каждой церкви был петух — как напоминание о покаянии Петра и как символ бдительности в ожидании Страшного Суда34.

В Средние века петухи- флюгеры становятся обычным явлением по всей Западной Европе. Традиция широко распространена по всему христианскому миру. Рижские петушки — флюгеры на шпилях Домского собора, церквей св. Петра, св. Яна (Иоанна) и св. Екаба (Иакова), — восходящие к XIII в., вероятно, самые известные в современной России. Количество храмов (преимущественно западноевропейских), на шпилях или над крестами которых установлен петух, сегодня можно исчислять десятками. В этот список попадут порядка 19 древних храмов в Иерусалиме, Германии, Франции, Швейцарии, Шотландии, Чехии и других странах35, включая Юго- Восточную Азию. Традиционно петушок венчает крест над храмом (чаще колокольней), но встречаются примеры, когда креста над храмом нет, его заменяет сам петушок (Саламанка, Амстердам, Пярну, Любек, Батьово, Берегово).

Изображения петухов над православными храмами не так часты сегодня, но они есть в Иерусалиме (храм Галликанту), в Словакии, на Украине, в Голландии. На удивление, на рисунках голландского путешественника Николааса Витсена (1664–1667 гг.) над крестами православных храмов многих городов России также изображены петушки. Объяснить их изображение в Пскове, Торжке, Твери «западным влиянием» не получится, т. к. Витсен зафиксировал петухов в Казани, Астрахани и других городах. А. Н. Кирпичников, публикуя рисунки Витсена, предупреждал, что голландец рисовал по памяти, а не с натуры, и мог ошибаться36. Но не мог же Витсен, рисуя петушков на одних храмах, не делать этого на других, тем более в пределах одного города. В Новгороде, например, петушков не видно, а вот в усадьбе дворянина под Новгородом он явно присутствует на деревянном храме. Факт наличия петухов на русских храмах подтверждается и другими источниками: на иконах XVII в. прп. Антония Римлянина (Антониев монастырь) изображен петух над одним из зданий37. По устному комментарию Л. А. Секретарь, на иконе петушок находится не над храмом, а, вероятно, над мельницей. Сегодня петушка можно увидеть на одной из башен в Николо- Угрешском монастыре под Москвой. Таким образом, петуха на храме, на кресте, на колокольне нельзя сводить лишь к католической или западнохристианской традиции.

• А. С. Уваров в посмертно вышедшем его исследовании «Русская символика», с одной стороны, показал, что раннехристианский символизм, язык

  притч Евангелия передавался от апостолов их преемникам и достиг вместе с православием образного мира русской культуры. Еще Пруденций подметил народное восприятие церковных образов. Символизм петуха не был исключительно церковным, он проникал в народное искусство: «Эти звери, птицы, растения, каменья были только орудия, служащие к изъяснению, а главная цель была ясность мысли»³⁸. По словам М. В. Пащенко, широко распространенные апокрифы и народные легенды о петухе несомненно восходят к книгам Еноха и Варуха, известным в славянских переводах задолго до 1880–1890-х гг., когда они были изданы³⁹.

В русской народной вышивке один из самых часто встречающихся сюжетов — антропоморфная фигура с воздетыми руками (иногда на ее месте бывает процветшее древо (крест), вазон с растением) и симметрично расположенные по бокам петухи, павы, голуби, кони с этой же фигурой, сидящей на них. Е. А. Скоробогачева, анализируя этот сюжет, указывает на возможность прочтения центрального образа как Древа Жизни христианской герменевтики, но, разбирая этот образ среди миниатюр и росписи Вы-говской старообрядческой традиции, одновременно видит в них языческое дохристианское происхождение и значение. К символике антропоморфной фигуры автор и вовсе не обращается40.

Очевидно, что литургическим ключом к прочтению этой самой распространенной композиции русской вышивки является текст канона апостолу Павлу: «Всел еси на кони, апостолы Твоя, Господи, и приял еси рукама Твоима узды их, и спасение бысть еждение Твое верно поющим: слава силе Твоей, Господи»; инверсией этого текста является ирмос канона собору Сил Бесплотных Глас 8, тропарь которого добавляет нам понимания: «Всел еси на Ангелы, якоже на кони, Человеколюбче, / и приял еси рукою Твоею брозды их, / и спасение бысть еждение Твое». Небольшое уточнение «якоже на кони» вносит первый тропарь этой же песни канона: «Всел еси на Ангелы, якоже на кони, Челове-колюбче, / и приял еси рукою Твоею брозды их, / и спасение бысть еждение Твое Господи…»41 Эта метафора отсылает к пророчеству Аввакума «…всел еси на кони Твоя, и езда Твоя спасение» (Авв 3:8), показывая библейский ключ, как основание литургических ключей. Очевидно, что в церковном контексте под «конями» Господа понимаются святые апостолы или ангелы (и то, и другое переводится как посланники), которые, будучи послушны Его воле («рукама Твоима узды их»), разнесли благую весть (спасение) по всей Вселенной.

Сомневаться в известности этих ключей для жителя средневековой Руси не приходится. Эти тексты читаются или поются каждый понедельник, посвященный Бесплотным Силам, на праздник Собора Архистратига Михаила

21 ноября, в двунадесятый праздник Первоверховных апостолов Петра и Павла, будучи растиражированы в огромном числе рукописей по всей Руси. Имея эти ключи, не приходится сомневаться в правильности прочтения устойчивой композиции, в которой тождественность центральной фигуры, держащей узды коней, и сидящих на них «всадников» не требует доказательств. Соответственно, становится понятно, почему с легкостью центральная фигура может заменяться образами креста, процветшего древа, от плодов которого вкушают разные птицы. Само Древо в таком прочтении и есть вожделенный Рай — Христос.

• А. С. Уваров упоминает о стенописи в пещерах св. Прискиллы, на которой изображение двух петухов по сторонам Доброго Пастыря, ласкающего овцу, обрамлено двумя деревьями, а вся фреска означает, по мнению исследователя, спасение и воскресение в Царствии Небесном⁴². Таким образом, устойчивую композицию из обращенных в центр двух петухов, изображаемых по обе стороны древа, вазона, креста, в русской традиции доказательно можно атрибутировать исключительно как христианскую.

О связи настенной (домовой) росписи, орнаментов традиционной вышивки, домовой резьбы и тератологических орнаментов рукописей неоднократно говорили исследователи43. Б. А. Рыбаков обратил внимание на миниатюры Фроловской псалтири (Новгород, XIV в.). Он пишет о «мене Христа в Ярославском Евангелии на петуха в Фроловской Псалтири». Петух в этой сложной композиции изображен трижды: на словах «Услышит тя Господь в день печали, защитит тя имя Бога Иакова» (Пс 19) — в цветистом оперении в овальном медальоне; на словах «Услыши Боже глас мой егда молюся к тебе» (Пс 63) и в предшествующем псалме «Боже!.. Тебя от ранней зари ищу я…» (Пс 62) — инициал с петухом. Это позволило автору сделать вывод о символическом замещении образа Христа петухом в новгородском рукописном искусстве XIV в.44 Соответственно, автор подтверждает, что в православной среде, в русской традиции петух воспринимался как символический образ Христа — «Солнца правды», разгоняющего тьму.

В русском фольклоре образ петуха соответствует тому, что о народных поверьях сообщал Пруденций в цитате, приведенной выше. «Два раза родился, ни разу не крестился, а черт его боится», — так символически называли петуха в русском народе45. Поверье о противоборстве петуха с духовным злом широко распространено у всех славян: то, что с первым криком петуха нечистая сила исчезает, восходит еще к позднеиудейской апокалиптике и раннехристианским преданиям46. Именно эту тему развивает Н. В. Гоголь в повести «Вий» (1835 г.). Хома Брут, сидящий в церкви у тела панночки, выдерживает нападение нечисти до тех пор, пока не услышит «отдаленный крик петуха». После этого колдунья не может ему навредить, и он успевает выйти из церкви. А. С. Пушкин использовал все богатство семиотики образа петуха, как важный архетип при конструировании основы «Сказки о золотом петушке»47.

Теперь обратимся ко второму элементу нашей конструкции — к столбу. Лазание на высокий шест (мачту) и столб как состязание и народная забава имеет длинную историю. Первое достоверное изображение ее на Руси — это граффити на стене южной башни Софийского собора в Киеве (XI в.), где наряду с музыкантами придворных увеселений византийского двора представлены акробатические упражнения на шесте48, вполне в соответствии с данными Лиутпранда Кремонского (X в.), описавшего византийский придворный церемониал49.

В Западной Европе аналогичная игра известна во многих приморских городах Нидерландов, Франции, Бельгии, Германии, например, как «mastklimmen» (букв. «лазание на мачту») во Фрисландии. Самые ранние свидетельства относятся к XV в. во Франции и Бельгии (Гент, 1497 г.). Шест устанавливался в воде, на вершине была прикреплена корона, которой нужно было коснуться. В Антверпене (1559 г.) и Брюсселе (1668 г.) также проводились такие соревнования, где призом был кусок бекона, подобно гусю во Франции. Этот народный обычай попал на немецкую гравюру XVI в. (мачта с окороком и короной) и гравюру Ганса Себальда Бехама 1535 г.50 Ф. де Гойя в 1786 г. написал картину «La Cucaña», изобразив испанский вариант этой «забавы».

Анализ масленичных обрядов XVIII — начала XX вв. показывает, что столб с лазаньем не был типичным элементом русской Масленицы51. Максимум, что хоть как-то отдаленно напоминает сцену со столбом — деталь масленичного поезда (на санях высокий столб с укрепленным наверху колесом, на которое садился к акой- нибудь смельчак с бутылкой в руке и шутками потешал народ), описанная И. П. Снегиревым, А. Н. Терещенко и В. К. Соколовой52. Правда, последняя в соответствии с подходом мифологической школы видит в нем исключительно солярный знак, и ни в одном из известных описаний масленичного поезда на столбе нет петуха, как нет и лазания на столб за призом.

В монографии Н. Рычковой и В. Комаровой «Славянская Масленица: соление молодых, катание на прялках и балаганы под горами» авторы рисуют красочную картину: «в центре городка ставили обледенелый столб с колесом на верхушке, на которое привязывали приз: платок-флаг, петуха или поросенка. После того как городок сдавался, приз доставался захватчикам, а столб и сам городок разрушались до основания»53. Стоит отметить, что речь также не идет о лазании на столб за призом (петухом) и данная цитата является некоей обобщенной реконструкцией, не подкрепленной конкретными ссылками на источники. Далее авторы пишут: «В “Красную Масленицу” — Проводы русской зимы — перекочевал лишь один из элементов конструкции снежного городка — скользкий столб, по которому надо было взобраться за призом»54. И вновь без ссылки. Единственная дневниковая запись, на которую ссылаются в монографии — воспоминания Филиппа Голикова от 6 марта 1920 г. Он пишет: «В Зырянском, кроме игрищ и катушки, построили еще и “крепость”. Поставили два столба высотою сажени в полторы — две, на них перекладина, на перекладине по одному вывешиваются женские платки. Надо верхом, на полном ходу сорвать платок и ускакать с ним. Это не так-то просто. Смельчака хватают, стараются стащить с коня, забрасывают снежками. Тут только держись. А сбросят с коня, разденут и “моют”, т. е. валяют в снегу и набивают снегом исподнее»55. Здесь два столба и перекладина, призы — женские платки, а описывается тут конное состязание, не лазание. Петуха нет.

Вопрос не в том, что в Празднике зимы не было столба, а в том, был ли такой ледяной столб частью снежного городка? Вынуждены констатировать, что прямых исторических свидетельств о столбе с лазаньем за петухом как исконно масленичном обряде нет. Снегирев (1838) не знает такого обряда. Голиков (1920) описывает иное. Рычкова и Комарова (2026) реконструируют, но не дают ссылок на первоисточники.

Но это не значит, что до революции в России не знали лазания на мачту (столб). Как раз наоборот. Оно бытовало, по крайней мере в XIX в., только никак не было связано с Масленицей. А. Ф. Некрылова на основе сохранившегося в архиве М. В. Лентовского проекта программы опубликовала состав народных празднеств, которые проходили в Москве 21 мая 1883 г. в дни коронации Александра III: «…наряду с полковыми оркестрами, модной эстрадой, лучшими хорами, специально для народа устраивались карусели и качели, состязания в бегах и влезания на мачты, выступления петрушечников, раешников, паяцев, гимнастов, фокусников и клоунов»56. Нам удалось найти три гравюры, на которых очевидно показано лазание на шест. Две из них изображают празднование 30 мая 1872 г., одна — на Ходынском поле в Москве, вторая — на Царицыном лугу в Санкт- Петербурге. На третьей, авторства А. Бальдингера (соответственно, не ранее 1876 г.) изображено празднование 1 мая в Екатерингофе. Соответственно, никакого отношения к Масленице это лазание на столб не имело, а было частью городских увеселительных аттракционов.

После 1924 г. Масленица была запрещена как один из трех главных церковных праздников наряду с Рождеством и Пасхой. В 1958 г. начинается процесс «реабилитации» праздника под названием «Праздник зимы». В 1958 г. праздник точно прошел в Москве, в Калуге, по всей Псковской области. Именно тогда старые обряды пересматриваются, комбинируются и наполняются новым смыслом. Первая фотофиксация столба на «Масленицу» относится, по-видимому, к Празднику зимы в Калуге, где он получил название «Столб счастья»57. Начиная с этого года, в Госкаталоге РФ можно найти десятки фотографий со всей страны лазания на хорошо и не очень обтёсанный столб разной высоты: Бакчар, Северодвинск, Старая Русса, Очер, Туринская Слобода, Кряжим, Лавры и другие населенных пункты. Но на фотографии из Калуги 1958 г. петуха на столбе нет.

В 1958 г. вышли две небольшие публикации в Москве и в Пскове, которые стали ключевыми для распространения практически обязательно вмененной практики установки «призового ледяного столба» на Праздник зимы. В первой говорится, что столб высотой 3–5 метров должен быть облит водой, образующей ледяную корку, а на вершине помещается приз58. Во второй, описывающей удачную практику проведения праздника в населенных пунктах Псковской области, говорится про семиметровый гладкий столб, установленный, например, в Пушкинских горах, и дается подсказка про «живой» приз на столбе — петуха. Причем не одного, а нескольких59. На архивной видеозаписи из Печор того же года можно увидеть подтверждение написанному — со столба снимают живого петуха в корзине. Таким образом, главный приз — живой петух в сетке-авоське — запомнился многим участникам мероприятий60.

Никакой семантизации столба в методических указаниях по проведению нового праздника, издававшихся во всех областных центрах с 1959 г., нет. Рассказ о нем помещается в один абзац, раздел с описанием развлекательных аттракционов. Единственное, что можно заметить практически во всех этих публикациях: Праздник зимы называется возрождением древних славянских традиций, и противопоставляется дореволюционной церковной Масленице. Прямо осуждается практика его проведения в Неделю Мясопустную, предписывающую праздничную подготовку к Великому посту, и предлагается назначать праздник на весеннее равноденствие, якобы в древности отмечаемое нашими предками61. Участники этих мероприятий должны были накрепко усвоить, что это именно языческий праздник, и пышно праздновать его под названием «Проводы русской зимы» или «Встреча весны», причем обязательной составляющей было лазанье на столб за подарком62.

Петух как элемент украшения праздничной атрибутики, детских горок, печки Емели или приз на столбе встречается в методической литературе для устроителей наравне с описанием 6, 7, 8 и даже 10-метрового столба в некоторых публикациях63. Петух на столбе стал почти общесоюзной нормой. Его можно увидеть на видеозаписях из Печор 1969 г., Новгорода 1970 г., Пы-талово 1977 г., Углегорска (Сахалин) 1977 г., Амурской области 1980 г., Припяти 1981 г., и др.

Известно, что шест (мачта) для лазания в западноевропейской традиции смазывался в разных странах и разные эпохи мылом или жиром64. В видеозаписи 1979 г. из Тынды диктор проговаривает, что столб не натирают воском, что он обледенелый. Видимо, эта тема, отсылающая нас к западноевропейским состязаниям по лазанию на мачты, обсуждалась среди участников и организаторов советской «Масленицы»: «Среди публики ходили разговоры, что его-де натирают воском, чтоб сделать скользким и неприступным. Однако это лишь разговоры: столб был идеально отшлифован парковскими рабочими и теми, кто из года в год активно по нему лазил»65.

Общность визуального восприятия христианами сакрального в окружающем их пространстве, основанная на общности Предания и преданий, характерна не только для живущих в разных частях христианской ойкумены, но и в разные периоды христианской истории. В этом смысле носители христианской идентичности являются носителями средневекового и даже античного сознания, «Долгого Средневековья» Жака Ле Гоффа, передаваемого в живой Традиции. Современные христиане считают своим восприятие времен ранней, античной и средневековой Церкви66. Об этой преемственности узнавания образов, языке символов, раскрывающих и скрывающих тайну богоспасения, говорит А. С. Уваров, ведя этот язык от книг Ветхого и Нового Заветов, изобилующих сравнениями и символизмом67. Язык притч, которым Христос говорит с апостолами, скрывая тайну от непосвященных, через эпоху гонений, когда раскрытие веры сулило физическую расправу, и вплоть до символизма эпохи распространения христианства и массового обращения язычников, когда этот символьный язык был понятен только верным68, является частью мировосприятия христиан и в сегодняшней России.

Визуальные символы всех названных периодов христианской истории были и есть не только и не столько способом декларации своей христианской идентичности, узнавания своих среди прочих, но также во все времена являлись инструментом богопознания, имеющего апофатическую природу. Они отсылают к неизреченному, к тому, что не ограничивается словами, но возвышает ум многозначностью, многослойностью и разными порядковыми уровнями символа69.

Основой символических образов христианского культурного кода А. С. Уваров называет евангельские сюжеты, сочинения отцов ранней Церкви и богослужебные, в первую очередь литургические тексты. Более того, А. С. Уваров настаивает на том, что Русь приняла символический язык Церкви через Византию и скандинавские страны, а образы этого языка имели общую, всенародную ясность, «были достоянием всех и не были исключительной собственностью малого, выбранного числа людей»70. Однако для правильного понимания, прочтения этих образов необходимо не только знать тексты, лежащие в основании этого символьного языка, но и быть «погруженным» в предмет, который они являют71. В противном случае исследователь создает неверное прочтение образов и приходит к ошибочным выводам. Визуальное пространство храма и участие прихожан в таинствах тесно связаны между собой, воспринимаемые и прочитываемые в контексте погруженности в предмет disciplina arcani.

Тогда возникает резонный вопрос поиска библейских ключей, объясняющих происхождение образа «петух на масленичном столбе», устойчиво присутствующего в обрядности современной России, хотя и сформированного в рамках богоборческой антицерковной практики, но сохраняющегося до наших дней72.

Петух на столбе является одним из образов страстей Христовых, в качестве которого он попадает на антиминсы и обратную сторону запрестольных распятий дософринской эпохи, где на его месте сегодня можно увидеть образ Воскресения Христова западного католического извода. Но и сама Масленица по своему происхождению безусловно является феноменом исключительно христианской культуры и связана с главным христианским праздником Воскресения Христова. Она его провозвестница, предшественница, мистериально раскрывающая путь от пребывания первых людей в Раю, грехопадения, изгна ния и до приобщения к Воскрес ению через покаяние⁷³.

И образ петуха, появившийся на «Масленице» в СССР и сохраняющийся до наших дней, согласно гимнам свт. Амвросия, является провозвестником жизни в Раю после воскресения. Архетипы прочтения этого образа через русскую традицию восходит к словам утренней песни петуха из Книги Еноха: «И того ради вся птице вострепещут крылы своими радующеся Светодавцу поюще гласы своими: приходит Светодавец и даёт свет твари своею»74. Традиция лазания на мачту мифологической страны Кокань (mât de Cocagne), в Германии — Шлараффенланд (Schlaraffenland), в Нидерландах — Луйлеккерланд (Luilekkerland), прямо символизировала стремление добраться до «райских» благ, представленных призами на вершине (окорока, колбасы, ценные вещи). Есть указание на то, что перед взбиранием наверх смельчаки осеняли себя крестным знамением, а сами состязания устраивались в престольные праздники преимущественно среди неженатых парней, как одна из форм почитания святого патрона75. Удивительно, но в колониях (например, в Мьянме, Северном Борнео) миссионеры устраивали для местных детей лазание на столб за призмами у храмов на религиозные праздники еще в середине ХХ в.

В то же время петух на столбе — это образ грехопадения (отречения) Петра и его спасения через покаяние. Именно на это обращала внимание Церковь, размещая петуха на надкупольных крестах храмов. «Ты иди за Мною» (Ин 21:22), говорит Христос Петру, а Петр, в свою очередь, обращается к верующим: «подражайте мне, как я Христу» (1 Кор 4:16). Сегодня один из главных образов покаяния, предлагаемых верным на пути к Пасхи являет Мария Египетская, но до широкого распространения ее культа это место занимал апостол Петр, его отречение и покаяние во спасение.

Масленичный столб обладает и другими признаками, которые со временем могут актуализироваться через возвращение Масленицы в череду внехра-мовых мистерий. Например, ветхозаветный сон Иакова (Быт 28:12): «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верхом ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней». Лестница — образ восхождения к Богу. Столб (мачта, шест) — та же вертикаль. Как говорит Христос, «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин 14:6). И еще: «Потому что тесны врата и узок путь, ведущие в жизнь, и немногие находят их» (Мф 7:14). Лазание по скользкому, обледенелому столбу — метафора «узкого пути», духовного подвига.

Эту метафору усиливает обнажение, совлечение ветхого человека, которое сопровождает встречу со Христом, внедряясь в визуальный код через иконографию Входа Господня в Иерусалим. Для взбирания наверх мачт в западноевропейской традиции парни надевали старую рваную одежду. И даже сегодня, судя по видео и фото с подобных мероприятий в Нидерландах, можно увидеть, что в отличие от окружающих зевак, одетых в куртки и капюшоны, те, кто взбираются, практически раздеты76. Интересно, что на десятках фотографий и архивных видеозаписях первого десятилетия введения «Праздника зимы», на столб повсеместно взбираются в одежде и обуви. К моменту превращения его в праздник «Проводов русской зимы», в конце 1970 гг., смельчаки и ловкачи начинают «скидывать» обувь, оголять лодыжки и торс. В 1990-х гг. окончательно закрепляется представление, что на столб надо залезать исключительно без одежды. Это объяснялось практическим смыслом: от тепла тела лед подтаивает, и ты как бы примерзаешь к столбу, не скользишь, не скатываешься: «Перед тем как начать непростой путь к вершине, отчаянные граждане раздевались до трусов — для лучшей сцепки голого разгорячённого тела с холодным равнодушным деревом»77.

Петух на вершине столба — это не просто птица-приз, а Христос. Как говорит блж. Феофилакт, «петух означает слово Иисусово». Он являет «Солнце правды», предвозвещенное пророком Малахией, разгоняющее тьму (Мал 4:2). Апостол Павел (1 Кор 9:24–26) пишет: «Не знаете ли, что бегущие на ристалище бегут все, но один получает награду? Так бегите, чтобы получить. <…> Я бегу не так, как на неверное, бьюсь не так, чтобы только бить воздух». Приз (петух) — это «приз вышнего звания» (Флп 3:14). Состязание — жизнь христианина. Стадион — мир. Зрители — сонм свидетелей (Евр 12:1). В этом контексте обязательная состязательность Масленицы с советского периода (бой на бревне мешками, прыжки в мешках, лыжные гонки, снежный тир, гиревой спорт и т. д.) становятся естественным дополнением масленичного столба, который, безусловно, судя по фотографиям и видеозаписям, с момента появления является центральным элементом масленичной площади.

Сегодня некоторые видят в другой масленичной составляющей — скатывании с горы, строго обязательном для молодоженов — визуализацию грехопадения прародителей Адама и Евы. Но скатывание со столба также может вызвать соответствующие ассоциации. Повторные попытки влезания на столб — образ покаяния, труд восхождения. Как Петр, отрекшийся трижды (Мк 14:66–72), но потом горько плакавший и прощенный. Как прп. Мария Египетская, 17 лет проведшая в пустыне в покаянии. Так и петух на масленичном столбе может служить не только призом, но и напоминанием о необходимости покаяния, взгляда горе из юдоли плача.

Можно ли прочитать современный масленичный столб с петухом в христианском ключе? Да, если мы владеем методологией и находимся в традиции. Да, но с оговорками. Сам столб как конструкция не имеет явных свидетельств христианского происхождения (самая ранняя фиксация — развлечения при дворе византийских императоров). Но его «перекочевывание» в масленичный контекст и соединение с петухом не случайно: оба элемента уже имели самостоятельную христианскую историю до того, как были соединены в советском празднике «Проводы русской зимы». Поэтому прочтение масленичного столба с петухом как феномена, укорененного в христианской культурной традиции, возможно при соблюдении двух условий: историческая дистанция и осознание того, что мы имеем дело не с «аутентичным» обрядом, а с реконструкцией, но внутри традиции; наличия «погруженности в предмет»

(Э. Бетти) и владения «библейскими тематическими ключами» (Р. Пиккио), позволяющими увидеть в столбе вертикаль восхождения, а в петухе — Христа и призыв к покаянию.

Таким образом, если не противопоставлять фантазиям неоязычников78 христианское прочтение образов, являющихся сегодня центральными в нашей культуре79, предлагая результаты их семиотизации журналистам80, мы рискуем потерять наше культурное единство, символы, формирующие этнокон-фессиональную, национальную и гражданские идентичности. Это будут продолжать делать исследователи, косно следующие в лоне школы вульгарного эволюционизма и мифологических школ81.

Сегодня петух на масленичном столбе — это не языческий пережиток, а сложный культурный конструкт, вобравший в себя раннехристианскую иконографию петуха на колонне (символ покаяния апостола Петра), бдительности, проповеднического слова Божия от саркофагов III–IV вв. до Брешиан-ской ставротеки, святоотеческое толкование (от свт. Амвросия Медиоланского до блж. Феофилакта Болгарского: петух — «слово Иисусово», пробуждающее от сна греховного — образ Воскресения), западную традицию петуха на церковном шпиле (от папы Николая I в IX в. до петушков на храмах и монастырских строений России), церковное, народное искусство и фольклор (вышивка с петухами у процветшего креста, загадка «черт его боится», миниатюры Фроловской псалтири XIV в.), повлиявшие на высокое академическое искусство (повесть Н. В. Гоголя «Вий», сказка А. С. Пушкина «О золотом петушке»), традицию лазания на шест / мачту (от византийского придворного граффити XI в. до голландского «mastklimmen»), позднюю (советскую и постсоветскую) реконструкцию масленичного обряда, где столб с петухом появляется не ранее 1958 г.

Будущие исследования должны быть направлены на изучение региональных вариантов масленичного столба (Архангельская, Вологодская, Кировская области, Сибирь, юг России), сравнительный анализ с аналогичными забавами у других народов (финнов, эстонцев, латышей, литовцев, эрзи и мокши, карел), где петух также мог быть призом на шесте, а также целостное непротиворечивое прочтение всей масленичной обрядности как внехрамовой мистерии в рамках христианской календарно- литургической традиции, где петух на ледяном столбе — лишь один из ее элементов.