Поэзия В. Набокова: поэтические образы изгнания

Один из любимых поэтов Владимира Набокова периода эмигрантской юности, Руперт Брук, в стихотворении «The Soldier» очень проникновенно соединяет образы чужой и родной земли:

If I should die, think only this of me:

That there’s some corner of a foreign field

That is for ever England1 [Brooke 2013: 139].

В поэзии самого В.Набокова образы чужбины и Родины являются, по мнению Я.В.Погребной, закономерной реализацией ключевой для писателей-эмигрантов «первой волны» конструктивной оппозиции, восходящей, в свою очередь, исходному варианту - мифологической оппозиции «космос/хаос» [Погребная 2011: 101]. Таким образом, тема изгнания имеет в творчестве В. Набокова отнюдь не только биографическую трактовку. М.Э.Маликова очень точно выражает эту мысль: «исходное несчастье - изгнанничество, одиночество на чужбине - переоцениваются как состояние, вообще характерное для художника, как условие творчества» [Маликова 2002: 26].

Следует отметить, что среди целого ряда исследований , в которых затрагивается тема изгнания в лирике В.Набокова, мы выделяем работы Ю.И.Левина и Я.В.Погребной, анализирующих поэтические произведения писателя, посвященные Родине, именно в «метафизическом» аспекте. Так, Ю.И.Левин, называя «“двумирность”, или “двупространственность”, биспациальность» «инвариантом поэтического мира Набокова» [Левин 1998: 325] и исследуя различные типы этой биспаци-альности (Родина/Чужбина, мир реальный/мир воображения), указывает при этом: «...единичные в стихах Набокова появления мистического мотива прорыва в “иное”, в “вечное” связываются с темой России» [Левин 1998: 328]. Я.В.Погребная, рассуждая о пересечении «качественно различных» миров (Россия-чужбина) в творческой индивидуальности художника, пишет: «...отчизна теряет конкретную локализацию в пространстве, а детство и юность - во времени, становясь из конкретных географических и биографических фактов формами потусторонности, “милого невозможного”» [Погребная 2011: 100].

В настоящей работе мы предполагаем рассмотреть образы поэзии В.Набокова, воплощающие тему изгнания не столь явно, поскольку связаны с иными культурными традициями. Это вполне соответствует позиции автора, владеющего не только русским, но и английским и французским языками; с детства причастного соответствующим культурам. Наша цель - проследить, как в своих стихах В. Набоков, подобно лирическому герою Р.Брука, превращает чужое в нечто родное и близкое, облекая тематику изгнания, биографически связанную с Россией, в плоть иных культур.

Так, одно из стихотворений сборника «Горний путь» (1923), «Decadence» (1919), представляет собой весьма вольную вариацию на тему верленовского «Langueur». Обращение к творчеству французского поэта не случайность у Набокова. Отметим, что «Горний путь» открывается стихотворением «Поэту», созданным как собственная версия «Art poetique» П.Верлена. Он также упоминается в английском стихотворе-з нии с говорящим названием «Exile» (1942): «Verlaine had been also a teacher. Somewhere / in England...» [Набоков 2002: 412]. В интервью 1964 г. Набоков называет Верлена среди своих любимых авторов, относя время знакомства с его поэзией к петербургской поре своей жизни . Таким образом, П.Верлен оказывается связан с темой изгнания: с судьбой французского поэта в пору его английской «эмиграции» сравнивается положение лирического героя; а также как это ни парадоксально, Верлен может рассматриваться как реалия, связанная с русскими воспоминаниями В. Набокова. Однако в отношении «Decadence» интересно проследить, как в тексте, создававшемся на основании известного французского оригинала, отразился смысл, важ ный именно для русского автора-эмигранта.

Наиболее близко к тексту Верлена у Набокова передается первая строфа:

Там - говорят - бои, гроза...

А в Риме сумеречном, - тонко подкрасив грустные глаза, -стихи расплескиваю звонко [Набоков 2002: 127].

Je suis 1’ Empire a la ddcadence, Qui regarde passer les grands Barbares blancs En composant des acrostiches indolents D un style d’or oil la langueur du soleil danse. L’ame seulette a mal au coeur d un ennui dense. La-bas on dit qu’ il est de longs combats sang-lants5 [Верлен 2011: 204].

Набоков пропускает начальную строчку верленовского стихотворения. Таким образом, позиция лирического героя несколько меняется:

у Верлена герой предается невеселым размышлениям «о времени и о себе», объективируя эти размышления в образах эпохи крушения некой (скорее всего, Римской) империи; у Набокова же акцент сделан на противопоставлении местонахождения лирического героя и удаленного от него театра военных действий. При этом лирический герой, находясь в Риме, не называет себя определенно римлянином, и где -«там6» - идут бои отнюдь неясно. Это позволяет прочесть данное сти хотворение как монолог поэта-эмигранта, с горечью осознающего, что судьбоносные для Родины события уже не имеют к его жизни никакого отношения, это и является причиной его грусти и «томления». Биографической основой такого прочтения может быть личный опыт самого В. Набокова, который во время написания этого стихотворения пребывал в состоянии изгнанника, наблюдающего из Европы за грозными событиями гражданской войны в России. При такой интерпретации в подтексте актуализируется мотив крушения великой империи, прямо у Набокова не выраженный, но вполне закономерный в такой почти точной цитате из стихотворения Верлена.

Вторая заключительная строфа набоковского стихотворения явным образом противоречит тексту Верлена:

Но завтра... сердца стебелек              О n’y vouloir, б n’y pouloir mourir я обнажу; из нежной раны -          un реи! 7 [Верлен 2011: 204]

в воде надушенной - дымок возникнет матово-румяный...

[Набоков 2002: 127]

Очевидно, что лирический герой «Decadence», в отличие от героя стихотворения Верлена, вполне способен решительно свести счеты с жизнью. Это решение в сравнении с горестными сетованиями героя «Langueur» представляется гораздо более «позитивным» исходом, ко- торый может быть интерпретирован не только как вполне логичное завершение жизненного пути отчаявшегося героя.

Сошлемся на статью М.Виролайнен, которая характеризует превращение русского автора Набокова-Сирина в англоязычного писателя как переход русской «речи в ее инобытие» - английские тексты, насыщенные русскими темами, сюжетами, вкраплениями, не позволяющими «монолитной субстанции английской речи предстать в качестве самодостаточного бытия» [Виролайнен 2003: 463]. Этот переход, по мнению исследовательницы, представляет собой выход из тупика эмигрантской писательской позиции, заключающейся в героическом, но лишенном возможности «обновления» или «возрождения» намерении сохранить навеки утраченную Россию в «сердцах, в памяти, в творчестве, в речи» [Виролайнен 2003: 463]. Набоков, объявив «свою эмигрантскую судьбу, а также судьбу России и русских по обе стороны железного занавеса» «формой инобытия» и воплотив в англоязычных произведениях, предлагает принципиальную возможность обновления, не абсолютизируя эту переходную форму. М.Виролайнен проводит интересное сопоставление инобытия с состоянием утраты «прежней качественной определенности» или другими словами «переходом через смерть», который и открывает возможность обновления. При этом исследовательница поясняет, что свою новую творческую позицию писатель объективирует не «в виде идеологических высказываний», а «через поэтику своих произведений», «через язык» [Виролайнен 2003: 464].

В контексте понимания «Decadence» как размышления поэта-изгнанника, выражающего свои переживания в образах верленовского «Langueur», с учетом мнения М.Виролайнен заключительную строфу набоковского стихотворения можно понимать и как поэтическое предвидение набоковского «исхода», «перехода в инобытие», пусть и не вполне осознаваемое, еще не мыслимое как отказ от русского языка. Действительно, в 1919 г., когда создавалось само стихотворение, и даже в 1923 г., кода публиковался сборник, начинающему автору невозможно было осознанно декларировать столь непростое и отнюдь не очевидное решение. Скорее картина, изображенная В. Набоковым, представляет собой один из вариантов поэтического решения неотступно напоминающей о себе проблемы - недостижимости России. Это решение предполагает некий радикальный переход, пророчески изображенный в образах, заимствованных из французской поэтической традиции.

Отметим, что в поэзии В.Набокова и в частности в сборнике «Горний путь», мотив преодоления преграды, разделяющей Родину и чуж- бину, тесно связан с мотивом сна8: воспоминание разворачивается как возвращение в родные места в сновидении, образуя некий гибрид, названный в одном из стихотворений «памятным воспоминаньем» [Набоков 2002: 93]. Ю.И.Левин характеризует это как один из «мифологических» путей пересечения границы между чужбиной и Родиной [Левин 1998: 329]. Сон в метафизике набоковской поэтической вселенной оказывается, с одной стороны, соперником яви, с другой, - посильным приближением к более радикальному рубежу - смерти: «полушутя, дает мне Сон безликий / Небытия таинственный урок» [Набоков 2002: 88] (ср. «Гекзаметры» (1923), «Смерть» (1924)). Я. В. Погребная усматривает в семантике смерти у Набокова и «переход за границы земного бытия», и «открытие истины, сокровенной тайны индивида», и «обретение рая», замечая при этом, что «дверь, открываемая в рай и вечность, оказывается дверью родного дома» [Погребная 2011: 67]. Например, в стихотворениях «Петербург» (1923) и «Родина» (1927) утраченная отчизна предстает как идеальное райское место, пространство иного мира, находящееся по ту сторону смерти, обладающее характеристиками вечности и нетленности.

Таким образом, обретение Родины во сне или по ту сторону смерти оказываются сходны именно как формы «инобытия» жизни на чужбине. Переживание утраты отчизны в поэзии В. Набокова отражает состояние человека на грани сна и реальности, жизни и смерти, потустороннего и посюстороннего миров. Стихотворение «Decadence» в этом контексте воплощает классический набоковский способ преодоления изгнания, сопряженный с переходом в иную форму бытия, и одновременно предвещает языковое и культурное решение этой проблемы.