Полифункциональность пейзажных описаний в книге А.П. Чехова "Остров Сахалин"

Вопросы пейзажа и его функций в поэтических и прозаических текстах в последние десятилетия активно ставятся и решаются исследователями, поскольку изучение пейзажных описаний позволяет проникнуть не только в структуру произведения, но и в авторский замысел, в основы эстетики писателя. Исследованию пейзажа в произведениях А.П. Чехова посвящены труды С.Д. Балухатого, А.Н. Балдина, Н.А. Дмитриевой, В.В. Гульченко, С.А. Нуждиной, Н.Е. Разумовой, И.Н. Сухих, А.П. Чудакова и др. В целом ряде работ рассматривается пейзаж непосредственно в книге «Острове Сахалин». Например, И.Ф. Мифтахов изучал документальную художественность пейзажа в очерковой книге А.П. Чехова; В.В. Гульченко рассматривала хронотоп в «Острове Сахалин». Пейзаж в творчестве А.П. Чехова исследуются в диссертационных работах, например Ю.И. Еранова «Художественная символика в прозе А.П. Чехова» (2006), С.Б. Се-качева «Синестезия как средство поэтики в прозе А.П. Чехова» (2007), О.А. Платонова «И.С. Шмелев и А.П. Чехов: творческий диалог» (2008), Е.С. Игумнова «Языковая картина степи в художественном мире А.П. Чехова» (2009) и др., что подтверждает интерес ученых к этой разноплановой теме.

Научная новизна данного исследования заключается в том, что здесь впервые рассма- тривается полифункциональность пейзажных описаний в книге А.П. Чехова «Остров Сахалин». Предполагается решение следующих задач: выявить в «Острове Сахалин» пейзажные описания, дать им функциональную характеристику и классифицировать их по этому принципу. Вслед за учеными (А.И. Белецким, Б.Е. Галановым, А.Б. Есиным, Л.М. Крупчано-вым, Г.Н. Поспеловым, Е.Н. Себиной, В.Е. Ха-лизевым М.Н. Эпштейном и др.) мы считаем пейзаж значимой композиционной частью художественного текста, компонентом художественного мира, созданного писателем. Учитывая этот факт, выделим и рассмотрим различные типы пейзажей, их функции.

Исследование проведем на основе академического издания книги А.П. Чехова «Остров Сахалин» – полного собрания сочинений и писем в 30 томах [5], где нами было обнаружено 56 пейзажных описаний.

По нашим подсчетам, в 18 пейзажных описаниях (32%) реализуются одновременно такие функции, как хронотопическая, психологическая, социальная, присутствия автора [5, с. 45, 54, 57, 65, 66, 106, 113, 119, 121, 122, 146, 151, 162, 180, 188, 196, 208, 210, 305, 341]; в 16 пейзажах (29%) – хронотопическая, социальная, присутствия автора [Там же, с. 41, 51, 54, 56, 64–65, 77, 119, 127, 142–143, 149– 150, 154, 158, 181, 184, 193, 342], в 10 случаях (18%) – только хронотопическая [Там же, с. 45–46, 53, 76, 83, 118, 124, 145, 157, 182, 185]; в 8 описаниях (14%) – хронотопическая, психологическая, присутствия автора [Там же, с. 42, 51, 53–54, 109, 153, 155–156, 161, 187]; в двух (3%) – хронотопическая и присутствия автора [Там же, с. 126, 209]; в 1 пейзаже (2%) – хронотопическая и социальная [Там же, с. 114]; в 1 пейзажном описании (2%) – только психологическая [Там же, с. 142]. Рассмотрим данный материал подробнее.

В книге очерков «Остров Сахалин» время течет с разной скоростью, меняются времена года, чему сопутствуют пейзажные описания. Можно говорить о том, что это произведение, объединяющее в себе черты очерка и художественного текста, – удивительный пример чеховского хронотопа. Название произведения – «Остров Сахалин», ‒ на наш взгляд, уже определяет назначение пейзажа.

Представленный пейзаж может быть не только непосредственно виден, но и воссоздан как перспектива. Так, панорамно-перспективный пейзаж обнаруживаем при описании участка долины, где тщательно перечисляют- ся виды растительности, их параметры и т. д., постепенно изображение переходит от единичного к общему: «Крупные строевые экземпляры деревьев по пути почти везде уже срублены, но тайга все еще внушительна и красива. Березы, осины, тополи, ивы, ясени, бузина, черемуха, таволга, боярышник, а между ними трава в рост человека и выше; гигантские папоротники и лопухи, листья которых имеют более аршина в диаметре, вместе с кустарниками и деревьями сливаются в густую непроницаемую чащу, дающую приют медведям, соболям и оленям <…>» [5, с. 118]. И снова от масштабного описания к единичному: «…В этом отношении декорацию пополняет еще одно великолепное растение из семейства зонтичных…» [Там же].

В продолжении этого отрывка встречаем топографическое пейзажное описание: «По обе стороны, где кончается узкая долина и начинаются горы, зеленою стеной стоят хвойные леса из пихт, елей и лиственниц, выше их опять лиственный лес, а вершины гор лысы или покрыты кустарником» [Там же, с. 118]. Чаще всего у Чехова панорамно-перспективные и топографические описания совмещаются и выполняют хронотопическую функцию. Так автор, описывая увиденное, постепенно расширяет пространство.

Хронотопическая функция имеет расширенное действие и при описании природного пейзажа, сопоставляемого с другим пространством – мифологическим. Исследователь Л.И. Горницкая верно говорит о том, что «остров в русской культуре – это метафизический хронотоп, имеющий условные географические дефиниции, с которыми неразрывно связана инфернальная и сакральная семантика, обладающий не противоречащими друг другу в рамках единого семантического поля характеристиками ада (загробного мира) и рая» [1, с. 151].

В пейзажных описаниях каторжного острова у Чехова встречается мотив сахалинского «ада», реализованный в образах-архетипах: остров – ад; автор – Одиссей в этом самом аду и вокруг него – чудовища: «Едва мы бросили якорь, как потемнело небо, собралась гроза, и вода, приняла необыкновенный, ярко-зеленый цвет… на берегу в пяти местах большими кострами горела сахалинская тайга. Сквозь потемки и дым, стлавшийся по морю, я не видел пристани и построек и мог только разглядеть тусклые постовые огоньки, из которых два были красные. Страшная картина, гру- бо скроенная из потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась фантастической… И все в дыму, как в аду» [5, с. 54]; «…Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть. Душой овладевает чувство, какое, вероятно, испытывал Одиссей, когда плавал по незнакомому морю и смутно предчувствовал встречи с необыкновенными существами» [Там же, с. 45]. Пространство острова, его географические границы расширяются за счет образа призрачного и недостижимого: «...а на том берегу, далеком, воображаемом, Америка» [Там же, с. 210–211]. Получается, что название – остров Сахалин – не только конкретизирует место действия, но в то же время содержит в себе вложенный в этот образ Чеховым глубокий философский смысл. Пейзаж каторжного острова – это и неизведанная часть российской земли, «конец света», «неведомый север», и мифологическое, метафизическое пространство («как в аду», «казалась фантастической»). Границы пейзажа сдвигаются также посредством использования автором гиперболы: «Если бы птица полетела напрямик с моря через горы, то, наверное, не встретила бы ни одного жилья, ни одной живой души на расстоянии пятисот верст и больше...» [Там же, с. 51].

Итак, хронотопическая функция присуща почти всем пейзажным описаниям в книге Чехова, что объясняется, на наш взгляд, задачами очерковой книги. Пейзажные описания особенностей каторжного острова изображены предельно детально – указаны координаты пространства и времени, специфические климатические условия, особенности сахалинской растительности и т. д. В то же время Чехов изображает остров как неизведанное, непознанное, мифологизированное и фантастическое пространство. Благодаря пейзажным описаниям, реализующим хронотопическую функцию, читатель может представить, где, когда и в какой обстановке разворачиваются события книги.

С.А. Нуждина верно отмечает, что «пейзаж у Чехова часто выступает в роли аккомпанемента психологическим переживаниям, в качестве фона для обрисовки психологического состояния лица, его душевных волнений и в качестве катализатора для дальнейших тягостных размышлений» [4, с. 57]. В «Острове Сахалин» пейзаж выполняет психологическую функцию: «Подул ветер, Амур нахмурился и заволновался, как море. Становится тоскливо» [5, с. 35], или «заходит солнце, и волны на

Амуре темнеют. На этом и на том берегу неистово воют гиляцкие собаки. И зачем я сюда поехал? – спрашиваю я себя, и мое путешествие представляется мне крайне легкомысленным» [5, с. 43].

Пейзажные описания транслируют внутренние душевные переживания автора, эмоции, настроение, часто Чехов использует прием снижения пафоса описываемого пейзажа. Например, Амур – « место величественное и красивое, но воспоминания о прошлом этого края, рассказы спутников о лютой зиме и о не менее лютых местных нравах, близость каторги и самый вид заброшенного, вымирающего города совершенно отнимают охоту любоваться пейзажем» [Там же, с. 41].

Исследователь А.Б. Есин верно отмечает: «психологизм – «это достаточно полное, подробное и глубокое изображение чувств, мыслей, переживаний вымышленной личности (литературного персонажа) с помощью специфических средств художественной литературы» [3, с. 313–314]. Из 56 пейзажных описаний, содержащихся в книге «Острове Сахалин», 26 выполняют психологическую функцию наряду с другими, одно – содержит ее в чистом виде. Осуществляя авторский замысел, писатель чаще всего обращается к принципу психологического параллелизма, когда описания природы дублируют, транслируют актуальное на момент описания душевное состояние повествователя: «Утро было яркое, блестящее, и наслаждение, которое я испытывал, усиливалось еще от гордого сознания, что я вижу эти берега [5, с. 51]; «Было раннее октябрьское утро, серое, холодное, темное. У приговоренных от ужаса лица желтые и шевелятся волосы на голове» [Там же, с. 143].

Психологический параллелизм в произведении является не просто живописным фоном, а функциональной составляющей пейзажного описания. Кроме того, многие детали пейзажного описания у Чехова очеловечены, они отражают чувства, мысли, переживания и настроения самого автора. Часто писатель реализует это с помощью олицетворений: «вечно холодное море, точно хочет улыбнуться на прощанье»; «Амур нахмурился и заволновался»;«берег весело зеленеет»; «вдали маячит тощая, засыхающая лиственница», «река Дуйка была тиха и, казалось, дремала» и др.

Психологическая функция пейзажных описаний обнаруживается также в мотивах ночи, света, темноты. Так, очень часто автора посещают мысли о несправедливости, неправильности всего того, что происходит на острове, в темноте, вечером, ночью. Например, темнота и дым привели к восприятию прибрежного пейзажа в пламени пожара, как сверхъестественного фантасмагорического явления: «...большими кострами горела сахалинская тайга. Сквозь потемки и дым, стлавшийся по морю, я не видел пристани и построек и мог только разглядеть тусклые постовые огоньки, из которых два были красные. Страшная картина, грубо скроенная из потемок, силуэтов гор, дыма, пламени и огненных искр, казалась фантастическою. На левом плане горят чудовищные костры…» [5, с. 54]. Е.А. Гусева верно говорит о «ландшафте настроений» [2, с. 82], «психологическом фоне изображаемого» в книге очерков [Там же, с. 87]. Итак, пейзажные описания в книге Чехова могут служить фоном психологического состояния героя и отражать его переживания и настроения.

Часто пейзажные описания с психологической функцией одновременно выполняют и функцию авторского присутствия. Из 56 пейзажных описаний в 44 из них реализуется позиция автора, его отношение к происходящему, что тоже объясняется задачами очерковой книги и повествованием от первого лица. Чехов с помощью пейзажных описаний не только указывает на место, время действия и его обстановку, обрисовывает психологическое состояние автора-повествователя, его душевные волнения, выражает авторскую позицию, но и характеризует социальные условия жизни на острове, ставит перед читателем важные социальные вопросы: воздействие каторги, несвободы на все сахалинское население, понимание ценности каждой человеческой личности и смысла жизни. Получается, что пейзаж выполняет еще и социальную функцию, которая реализована, по нашим подсчетам, в 35 описаниях.

С помощью пейзажа, его образным языком, часто на противопоставлении красок природы с убогим и жалким существованием людей Чехов делает Сахалин олицетворением несчастья, страха, безотрадного, никому не нужного, бытия и постоянного унижения, посредством пейзажных описаний каторжного острова, рисуя его девственную природу, пытается найти решение этих проблем. На географическом положении Сахалина Чехов делает акцент намеренно, чтобы показать трагизм и безысходность несвободного человека, каторжника: «…впереди чуть видна туманная поло- са – это каторжный остров; налево, теряясь в собственных извилинах, исчезает во мгле берег, уходящий в неведомый север. Кажется, что тут конец света и что дальше уже некуда плыть» [5, с. 45], «...в это дождливое, грязное утро, были моменты, когда мне казалось, что я вижу крайнюю, предельную степень унижения человека, дальше которой нельзя уже идти» [Там же, с. 152]. В тексте книги очерков можно встретить авторские ассоциации с тем, что Сахалин – конец света (в прямом и переносном смысле): «Была очень тихая, звездная ночь. Стучал сторож, где-то вблизи журчал ручей. Я долго стоял и смотрел то на небо, то на избы, и мне казалось каким-то чудом, что я нахожусь за десять тысяч верст от дому, где-то в Палеве, в этом конце света, где не помнят дней недели, да и едва ли нужно помнить, так как здесь решительно все равно – среда сегодня или четверг...» [Там же, с. 156].

Показывая безнадежность судьбы каторжанина, его физические и нравственные мучения, автор весь Сахалин, огромный остров, сужает до небольшого, ограниченного пространства: «Каторжник здесь в продолжение многих лет без перерыва видит только рудник, дорогу до тюрьмы и море. Вся жизнь его как бы ушла в эту узкую береговую отмель между глинистым берегом и морем» [Там же, с. 149]. А иногда, напротив, для того, чтобы передать значительность трагедии сахалинского пожара, гиперболизирует – горит уже «весь Сахалин». Из окна одного из домов автор видит засыхающую лиственницу – деталь пейзажа, знак: «Ни сосны, ни дуба, ни клена – одна только лиственница, тощая, жалкая, точно огрызенная, которая служит здесь не украшением лесов и парков, как у нас в России, а признаком дурной болотистой почвы и сурового климата» [Там же, с. 56–57].

Сахалинская, всегда плохая погода «располагает к угнетающим мыслям и унылому пьянству» [Там же, с. 78], «многие холодные люди стали жестокими и многие добряки и слабые духом, не видя по целым неделям и даже месяцам солнца, навсегда потеряли надежду на лучшую жизнь» [Там же, с. 113]. С помощью метафор пейзажные описания реализуют социальную функцию. Так, деревья – это «жалобно скрипящие» люди, живущие на острове, стонов и ропота которых никто и никогда не услышит: «С высокого берега смотрели вниз чахлые, больные деревья; здесь на открытом месте каждое из них в одиночку ведет жестокую борьбу с морозами и холодны- ми ветрами, и каждому приходится осенью и зимой, в длинные страшные ночи, качаться неугомонно из стороны в сторону, гнуться до земли, жалобно скрипеть, – и никто не слышит этих жалоб [5, с. 121–122]. «Река Дуй-ка, всегда убогая, грязная, с лысыми берегами, а теперь украшенная по обе стороны разноцветными фонарями и бенгальскими огнями, которые отражались в ней, была на этот раз красива, даже величественна, но и смешна, как кухаркина дочь, на которую для примерки надели барышнино платье» [Там же, с. 64] – здесь прослеживается авторская ирония или даже сарказм, не соответствующее действительности, приукрашенное настоящее. Да и для кого праздник – для человека, который никогда не вернется домой, не станет свободным? Но у автора есть и надежда, ее отражают пейзажные описания, реализующие социальную функцию. Единственный путь – уникальная, чудесная природа острова: «.. .Татарский берег красив, смотрит ясно и торжественно, и у меня такое чувство, как будто я уже вышел из пределов земли, порвал навсегда с прошлым, что я плыву уже в каком-то ином и свободном мире» [Там же, с. 388]. Несвобода моральная и физическая, безнадежность, трагизм существования людей на каторжном острове Чеховым передается во многом с помощью пейзажных описаний.

В результате анализа функций 56 пейзажных описаний в книге Чехова «Остров Сахалин» мы пришли к следующим выводам.

Во-первых, пейзажные описания выполняют в тексте такие функции, как хронотопи-ческую, психологическую, социальную и присутствия автора.

Во-вторых, перечисленные функции тесно связаны с замыслом писателя и задачами очерковой книги.

В-третьих, пейзажные описания поли-функциональны.

В-четвертых, полифункциональные пейзажные описания в книге «Острове Сахалин» являются важнейшим компонентом идейнотематического и пространственно-временного уровней текста.

Дальнейшее изучение полифункциональности пейзажа представляется нам в высшей степени перспективным.