Политическое конструирование возрастного неравенства: эйджистский аспект информационных войн

Введение .

Возрастное измерение социального неравенства существовало на всем протяжении истории человечества, принимая различные формы и из- меняясь сообразно развитию общества и изменениям социальной структуры. Эйджизм или дискриминация по возрастному признаку имеет два своих естественных проявления: дискриминация более молодыми категориями более воз-

растных и наоборот – притеснение молодежи, ограничение возможностей и жизненных шансов ее представителей со стороны возрастных носителей статусов и бенефициаров позиций в социальной структуре и стратификации общества.

Проявления данных отношений весьма разнообразны и наблюдаемы в разные исторические эпохи и периоды жизни конкретного общества, при этом в одном случае они могут вызываться демографическим ростом при ограниченном для растущей молодежи рынке труда, а в другом случае, наоборот – депопуляцией, старением общества и кадровым голодом. То есть, это явление фоновое для социального развития, но с тенденциями обострения в определенных условиях.

В конечном итоге, в результате научных дискуссий, происходивших в 70–80-е годы XX века выработалось достаточно устойчивое, комплементарное и интегральное понимание сущности и структурных компонентов данного понятия. Эй-джеизм стал рассматриваться как комплексное понятие, относящееся как к пожилым, так и к молодежи, и включающее три измерения или компонента:

• М. Ивасаки и Дж. Джонс приводят следующие примеры данных структурных компонентов: «…эйджизм включает три измерения:

  – стереотипы (когнитивный компонент – например, «я считаю, что пожилые люди являются обузой для общества»);

  – предубеждение (эмоциональный компонент – например, «мне не нравится общаться с пожилыми людьми»);

  – дискриминация (поведенческий компонент – например, «я стараюсь не взаимодействовать с пожилыми людьми») [2, с. 243].

Эйджизм имеет два вида трансфера агрессии и направленности – на другую возрастную группу и на себя. Если в первом случае дискриминация, стереотипизация и негативная эмоциональная реакция затрагивает более старших по возрасту людей или младших, то во втором случае является продуктом неудовлетворенности, рефлексии, самокритики, самоиронии и т.п.

Помимо этого, эйджизм может быть положительным (позитивным) или отрицательным (негативным), а также явным и (осознанным) или неявным, латентным (бессознательным) [3, с. 261].

Методология и методы . В современной психологии и психиатрии эмпирические исследования эйджизма ведутся относительно регулярно, но в большинстве своем они касаются отношения к пожилым. Предпринимались попытки выстроить инструментарий для оценки отношения к другим возрастным группам, который бы носил признаки относительной универсальности и унификации, но большинство из них, так или иначе, касаются отношения представителей младших возрастных категорий к старшим.

Несмотря на накопленную солидную эмпирическую базу существуют проблемы измерения данного явления. Это обусловлено различиями не столько в интерпретации (тут установилось общее понимание не дефиниции, но сути явления), сколько в операционализации этого понятия. Анализ существующих инструментариев показывал, что наблюдается общая нехватка психометрических оценок существующих шкал эйджизма. Так, Л. Аялон и др., на основании систематического сравнительного исследования пришли к выводу о том, что: «Из всех доступных шкал эйджизма только одна соответствовала минимальным требованиям для психометрической валидации, но все еще не охватывала все измерения эйджизма» [4].

Следует также отметить, что заимствование термина эйджизм представителями социальногуманитарного знания, в частности, социологии, привело к тому, что стала постепенно исчезать акцентуация исключительно на проблемах дискриминации и негативного отношения к пожилым. И хотя следует признать, что в большинстве своем эмпирические исследования в социологии предполагают все-таки традиционную геронтологическую привязку и коннотацию, но именно благодаря этой науке появляется инте рес к дискриминации представителей молодого поколения.

Основной макрофактор появления эйджизма – это генезис и развитие индустриального общества, поэтому основной теорией, описывающей массовизацию проблем возрастного неравенства в социологии, является теория модернизации. Согласно ей, индустриализация и урбанизация ведут к снижению статуса пожилых людей и, как следствие, усилению дискриминации этой возрастной категории. В частности, Д. Коугилл отмечал, что индустриализация, механизация и автоматизация труда – процессы параллельные демографическому переходу, снижению рождаемости, «старению населения». Все эти факторы обуславливают снижение спроса на навыки пожилых людей, а увеличение доли пенсионеров приводит к «кадровому голоду» на рабочие руки молодежи [5, с. 125].

Следовательно, очевидная связь между процессом модернизации и появлением эйджизма может привести к предположению, что по мере «старения населения» и увеличения значимости молодых рабочих рук, проблемы возрастного неравенства будут лишь обостряться.

Однако данный вывод неверен, поскольку не учитывает действие других факторов. М. Норт и С. Фиске, проводившие сравнительные кросс-континентальные исследования старения и возрастной дискриминации, установили, что уровень модернизированности общества коррелирует с относительно положительным отношением к старости [6, с. 983].

Другими смягчающими факторами являются:

• –    культура и идеология индивидуализма;

• –    институциональная поддержка пожилых;

• –    рост уровня образованности населения и др.

В конечном итоге, исследования процессов модернизации Р. Инглхартом и его коллегами явственно свидетельствовали о том, что после окончания быстрой индустриализации в модернизированных обществах повышается уровень толерантности и уважения к личности, что отражается на отношение к пожилым даже при интенсификации процесса «старения населения» [7]. Как следствие, эйджизм может вызываться не окончившейся или неудачной модернизацией, а также усиливаться в модернизированных обществах в периоды социально-экономических кризисов.

Д. Абрамс и Д. Хьюстон отмечают один важный, в первую очередь, для развитых стран Запада признак – стигматизация и дискриминация молодежи в большей степени касается принадлежности ее представителей к другим социальным общностям и группам [8]. Молодежь доминирует в возрастной структуре сообществ беженцев и иммигрантов, а также в некоторых уже традици-

• ©    Лушников Д.А., Долгополов К.А., Кузнецова О.И.

онных этнических диаспорах и религиозных сообществах. Молодые сообщества мигрантов вызывают опасения у представителей титульных этносов, уже завершивших демографический переход, депопулирующих и стареющих.

Эйджизм в отношении подобных общностей формируется значительно быстрее, поскольку физические и культурные отличия быстрее сте-реотипизируются и стигматизируются. В своем крайнем проявлении это отношение может привести к формированию такого вида эйджизма как «эфебифобия» (ephebiphobia) – боязни молодежи, когда она рассматривается как угроза обществу и личности и подвергается стигматизации и дегуманизации.

В конечном итоге, можно согласиться с мнением К. Братта, Д. Адамса и Х. Свифт: «Борьба с обеими формами эйджизма и поиск способов улучшения межпоколенческой сплочённости и поддержки будут становиться всё более насущными задачами по мере того, как продолжительность жизни увеличивается, а общество становится всё более разнородным по возрасту» [9, с. 1031].

Возрастное измерение социального неравенства и эйджистские установки, идеи и представления имеют объективную природу и детерминируются комплексом очевидных и исследуемых факторов. С другой стороны, возрастная дискриминация – это результат социального конструирования реальности и эйджизм в этом аспекте предстает перед нами как конструкт. Данный аспект выражается и в его интерпретации, к примеру, по мнению Л. Аялон и С. Тэш-Рюма: «Эйджизм – это социальный конструкт старости, который изображает старение и пожилых людей в стереотипном, часто негативном виде» [10, с. 3]. Эта дефиниция эйджизма может быть инверсивно применена и к дискриминации в отношении представителей молодежи, эйджизм может быть представлен как социальный конструкт молодости.

Конструктивистский аспект анализа эйджизма позволяет рассматривать его и как политический конструкт, а также в технологическом измерении – как социально-политическую технологию, использующую дискриминацию по возрастному признаку. Технологическое использование эйджизма в информационных войнах предполагает его проблематизацию в гиперболическом масштабе с использования негативной лексики, «языка вражды». Хотя данное явление в строго научном понимании затрагивает просто более старшие или младшие группы, тем не менее, акцент в данном случае ставится именно на молодежи и пожилых людях, которые противопоставляются друг другу как социальные общности, имеющие различающиеся интересы, своеобразные «классы для себя», преследующие противоположные цели.

Результаты . Обсуждение .

Опираясь на конструктивистские основания исследовательской методологии, можно диффе- ренцировать «конструирование политического эйджизма» на два основных вектора:

• 1)    «конструирование политической старости»;

• 2)    «конструирование политической молодости» (в своих крайних формах, скорее даже «политической детскости»).

С позиции акторов информационных войн бесполезным является только конструирование «политической взрослости», поскольку взрослость являет собой качества психологической зрелости, адекватности ситуации, ответственности, лидерства и т.п. Взрослость – это состояние развившегося, зрелого общественного организма, что свидетельствует о норме в большей степени, чем определенная «недоразвитость» детства, подросткового возраста и юности, а также издержки стареющего общества и цивилизации.

Эйджизм используется как один из аспектов построения образа врага в информационной войне, при этом как для стигматизации «молодых», так и «стариков».

Рассмотрим один из видов и векторов подобного использования – конструирование политической старости. Вначале нельзя не упомянуть совершенно логичные представления и предубеждения против политического старения, которые показывают отношение к пожилым людям во власти и являются вполне понятными, исходя из восприятия и понимания возрастных ограничений и проблем. К примеру, Л. Торнстам следующим образом резюмировал данные своих лонгитюдных исследований: «Сравнивая данные современного исследования (2002 г.) и исследования 1984 года, было обнаружено, что в настоящее время, как и тогда, люди демонстрируют, казалось бы, противоречивые констелляции отношения к пожилым людям. Большая часть респондентов, сейчас, как и тогда, выступает за большее влияние и пространство для группы 65+, в то же время многие считают, что никто в парламенте не должен быть старше 65 лет» [11, с. 54].

Подобные представления господствуют и в отношении образа политического лидера в исследовании М. А. Курочкиной и Н. А. Помеловой среди студенческой молодежи: «На вопрос: «Какого возраста, на Ваш взгляд, должен быть современный российский политический лидер?» – 97 % респондентов ответили: «Не старше 50 лет». И лишь 3 % посчитали, что «чем старше будет политический лидер, тем лучше (мудрее)» [12, с. 246]. Согласно исследованиям А.А. Комаровой, средний возраст идеального политического деятеля, который отметили мужчины, составил 43,5 лет (для 95 %-ного доверительного интервала от 42,5 до 44,5 лет). Женщины отметили оптимальный средний возраст политического деятеля 45,3 лет (для 95 %-ного доверительного интервала от 44,4 до 46,2 лет).

По расчетам непараметрического критерия Манна-Уитни (сравнение двух независимых групп) найденные различия являются статистически значимыми (p = 0,018). Медианный оптимальный возраст политического деятеля у мужчин и женщин совпадает – 45 лет. Как отмечает автор, молодежь представляет политика более молодым, приближенным к ним по возрасту, но компетентным, так как важны наличие профильного образования и опыт работы [13, с. 169].

В информационной войне, использующей восходящий вектор конструирования эйджистского межпоколенческого конфликта, отношения между возрастными категориями редуцируются до этологической модели геронтократии у человекообразных обезьян с жесткой групповой организацией и четкими возрастными рангами. Это та базовая и относительно простая, даже примитивная этологическая модель, которая, однако позволяет выстраивать все более сложные образы и связи.

Мифологизированная архетипическая основа данного политического конструкта представлена в концепции «мифа о вечном возвращении» М. Элиаде. Мифологема «войны молодых против стариков» строится на циклической концепции времени, предполагающей «деградацию исторического времени», накопление системных ошибок и сбоев, духовно-нравственный регресс и уменьшение жизненных сил общества. Старение выступает в виде общественного застоя, деградации и, в конечном итоге, регресса, влекущего за собой неизбежное приближение цивилизационного эсхатологического события и являющегося его фатальным симптомом. В качестве основного субъекта, виновника этой деградации рассматривается политическая власть, которая стереотипизируется и стигматизируется в терминах возрастной дифференциации как сообщество «стариков», закостенелых, забюрократизированных, тормозящих развитие и новации.

Эйджистский аспект информационной войны предполагает акцентирование на противоречиях между возрастными категориями, которые выстраиваются как антагонисты по отношению друг к другу. То есть, постулируется, что снятие противоречий между ними, якобы, возможно только при победе одной из сторон мнимого антагонистического конфликта. В противоположность «старикам» молодежь выступает в качестве силы общественных изменений, как минимум реформационного характера, но лучше – революционного.

Во времена «Перестройки» в СССР 1985–1991 годов возрастные члены Политбюро ЦК КПСС представлялись олицетворениями устаревшей и мертвящей «власти стариков». Дебюрократизация в забюрократизированной системе конструировалась как борьба с геронтократией, «омоложение кадров», способных «повернуться лицом к народу». Процесс омоложения управлен- ческой системы и господствующих элит отождествлялся с самим течением проводимого социального реформирования. Одним из примеров этого являлся, пришедший к власти, самый молодой член Политбюро М.С. Горбачев.

Социально-политическое измерение информационной войны неизбежно предполагает и культурное, появляются «новые молодые лица» со «своей правдой», сообщества молодых «неформалов» и протестные молодежные субкультуры.

Эта же технология использовалась и используется современной российской оппозицией, конструирующей политическую старость как «власть стариков», которая должна столкнуться с молодежным протестом на улице. В противоположность этим усилиям, политическое руководство РФ ведет свою контригру, которая заключается в активной молодежной и кадровой политике, предполагающей внимание к проблемам молодежи и способам ее социализации в институтах образования, гражданского общества, культуры и спорта, в сферах как занятости, так и досуга, инфильтрацию молодых кадров в систему управления. Как следствие, активная молодежная политика ведет к определенному омоложению образа самой политической власти, как не боящейся возрастной конкуренции и, более того, активно готовящей себе смену из представителей более молодых категорий.

Конструирование политической старости используется и в качестве ответных действий на внешнем контуре информационной войны, как метод информационного противодействия, контрпропаганды и, в свою очередь, активных наступательных информационно-пропагандистских и информационно-психологических компаний. Так, Ю.Н. Фролова, анализируя тематику проправительственных СМИ, отмечает следующее: «Что касается старости, то это также достаточно часто используемый концепт, однако в основном в негативных смыслах. Кроме этого, характеристики «старости» используются только для описания событий вне Российской Федерации. Поколенческий конфликт представлен в основном в контексте разрыва поколений во властных структурах других стран либо как негативная компонента имиджа оппозиционеров. Такая интерпретация символа возраста, свойственная проправительственному дискурсу, направлена, прежде всего, на легитимацию действующей власти» [14, с. 21].

Заключение .

В процессе модернизации, генезиса и развития индустриального общества: промышленного переворота, индустриализации и урбанизации, наблюдается социально-экономический эффект снижения статуса пожилых людей и, как следствие, усиление дискриминации этой возрастной категории.

Возникший в рамках психиатрического и геронтологического знания термин «эйджизм» входит в тезаурус социологического знания и инетрпе-тируется через взаимосвязь нескольких составляющих:

В рамках конструктивистской методологии, эйджизм выступает как политический конструкт и социально-политическая технология, использующая дискриминацию по возрастному признаку.

Эйджизм в конструктивистском аспекте выступает как политический конструкт возраста (в большей степени старости или молодости), который изображает представителей какой-либо возрастной категории в стереотипическом и негативном образе, что может провоцировать риторическую или поведенческую дискриминацию.

В своем полит-технологическом измерении -эйджизм рассматривается как социальнополитическая технология, использующую дискриминацию по возрастному признаку в качестве способа достижения политических целей.

Политическое конструирование возрастного неравенства является одним из методов целенаправленного негативного информационнопропагандистского воздействия и информационно-психологического давления и входит в арсенал нового вида военных действий в киберпространстве - информационной войны.

«Конструирование политического эйджизма» являет собой два наиболее распространенных вида:

Имеющаяся политическая иерархия и правящая элита вербализируются и изображаются как забюрократизированная и оторвавшаяся от реальности «власть стариков», которой противопоставляется молодежь как сила развития, обновления общества, политических изменений.