Повтор в поэтике поэмы Э. Паунда "The cantos"

живым метафорически представляется в поэтике Паунда, основанной «на заимствовании и переработке старых сюжетов и образов – вливании “свежей крови” в полузабытые истории. Ритуал, как возвращение к истокам культурных и религиозных практик, – основа паундовского эпоса» [Там же].

Можно добавить, что Паунд заимствует у Гомера также и восходящий к фольклорному наследию «метод повторений», заключающийся в неоднократном воспроизведении отдельных выражений и целых групп стихов5 [Лосев 2006: 189]. Примерами повторов (выражений или целых фрагментов), в которых содержится изложение хода событий и рассказ о них одного из персонажей, являются повествование о случившемся со спутниками Одиссея на острове Кирки (Od. X 211, 226– 232) и рассказ Еврилоха об этом (Od. X 253, 254-258), а также напутствование Киркой Одиссея (как следует общаться с тенью Тиресия (Od. X 517–537)) и описание того, как это происходило (Od. XI 24–50).

В поэме Паунда почти по-гомеровски повторяются некоторые сентенции, различаясь «в зависимости от контекста по смысловой нагрузке» [Лосев 2006: 189]. Так, в Canto II встречается такой фрагмент: «“Eleanor, ἑλέναυς and ἑλέπτολις!”// And poor old Homer blind, blind, as a bat, // Ear, ear for the sea-surge, murmur of old men's voices…» [Pound 1970: 6]. Он же почти дословно повторен в Canto VII: «Eleanor… Ἓλανδρος and Ἑλέπτολις, // and poor old Homer blind, blind as a bat, // Ear, ear for the sea-surge –; rattle of old men's voices» [Pound 1970: 24]. В первом случае имя Елены в сопоставлении с именем Элеоноры Аквитанской звучит в ряду иных мифологических сюжетов (история Тиро, превращение Дионисом тирренских пиратов в дельфинов, рассказ об этом Акета кадмиду Пенфею), во втором – образ Елены-Элеоноры дается в контексте иных сопоставлений, связанных более с любовной линией (Овидий и его «Искусство любви», Дидона и Сихей).

Гораздо чаще в различных Canto встречаются не дословные повторы, а многократные упоминания различных мифологических и исторических персонажей и сюжетов, связанных с ними. Не претендуя на сколь-нибудь исчерпывающий перечень, а лишь стремясь обозначить общие тенденции, приведем следующие примеры. О злоключениях Одиссея говорится в целом ряде Canto: I, XVII, XX, XXIX, XLVII. В Canto II излагается сюжет преображения Диониса из простого юноши в могущественного бога и превращения тирренских пиратов в дельфинов (ср. Оvid. Met. III 577-700), а в Canto XVII и LXXIX называются отдельные образы, взятые из этого сюжета – Дионис-Загрей, кормящий пантер («Zagreus, feeding his panthers» [Pound 1970: 77]), и Рысь в контексте восклицаний, прославляющих Диониса-Иакха

«Ἴακχος, Io!» [Pound 1970: 509]. Периодически в поэме возникает сюжет похищения Персефоны-Коры и возвращения ее к матери Деметре: Canto XVII, XXI, LXXIX, CVI. Из упоминающихся в разных Canto исторических персонажей, можно назвать сравниваемую с греческой Еленой Элеонору Аквитанскую (II, VI, VII), сопоставимого с Парисом Пейре де Маэнсака (V, XXIII), а также Сиджизмонто Малатесту (VIII, IX, X XI, XVI, XVII, LXXVI), представляющего собой образ правителя эпохи Возрождения. В подобных примерах можно усмотреть отмечаемые Е. М. Мелетинским в литературном мифологизме «идею вечной циклической повторяемости первичных мифологических прототипов под разными “масками”» и «своеобразной замещаемости литературных и мифологических героев» [Мелетинский 2000: 8].

Встречается в «The Cantos» повтор другого рода, выходящий «за рамки эпического стандарта» [Лосев 2006: 190]. В Canto XVII среди различных мифологических персонажей (Диониса-Загрея, Нереиды, Афины и Гермеса, Коры) упоминается «брат Кирки» («For this hour, brother of Circe» [Pound 1970: 79]). Вновь появляется брат хозяйки острова Ээи в Canto XXXIX: «wolf to curry favour for food // – born to Helios and Perseis // That had Pasiphae for a twin» [Pound 1970: 193]. Здесь называется некий волк, рожденный Гелиосом и Персой, родителями Кирки, он и есть брат волшебницы.

Canto XVII входит в состав первых тридцати песен поэмы, которые были опубликованы в 1933 г. под общим названием «A Draft of Thirty Cantos», а до этого в 1925 и 1928 гг. выпускались под названиями «A Draft of XVI Cantos» и «A Draft of the Cantos 17-27», соответственно. По мнению А. В. Бронникова, в названии этой части поэмы «сохранился намек на текучесть и незаконченность этого раздела» [Бронников 2018: 702]. Продолжением стали «Eleven New Cantos (XXXI-XLI», в составе которых Canto XXXIX является наиболее мифологическим по содержанию. Таким образом, Canto, в которых так или иначе упоминается «брат Кирки», относятся к начальным разделам поэмы6, создававшимся в различное время. Это свидетельствует о том, что персонаж появляется не случайно, что у автора есть некая концепция этого образа.

Можно предположить, что этот персонаж не кто иной, как Ээт7, дважды упоминаемый в «Одиссее»: как брат Кирки (Od. X 135–139) и как царь страны (Od. XII 70), куда совершили свое героическое путешествие аргонавты. Отметим также, что Гомер подробно излагает «семейное положение» Кирки, упоминая брата и родителей: «Αἰαίην δ᾽ἐς νῆσον ἀφικόμεθ᾽· ἔνθα δ᾽ ἔναιε //Κίρκη ἐυπλόκαμος, δεινὴ

θεὸς αὐδήεσσα, // αὐτοκασιγνήτη ὀλοόφρονος Αἰήταο·//ἄμφω δ᾽ ἐκγεγάτην φαεσιμβρότου Ἠελίοιο // μητρός τ᾽ ἐκ Πέρσης, τὴν Ὠκεανὸς τέκε παῖδα («Прибыли вскоре на остров Ээю. Жила там Цирцея // В косах прекрасных — богиня ужасная с речью людскою. // Полный мыслей коварных Эет приходился ей братом. // От Гелиоса они родились, светящего смертным, //Матерью ж Перса была, Океаном рожденная нимфа» здесь и далее пер. В. В. Вересаева под ред. академика И. И. Толстого)» (Od. X 137–139). Таким образом, паундовские аллюзии определенно указывают на поэму Гомера: Ээт, прямо не называемый в Canto XVII и XXXIX, тем не менее может быть узнан в парафразах «брат Кирки» и «рожденный Гелиосом и Персой». К гомеровской поэме отсылает и еще несколько деталей: в тексте Canto XXXIX волк – сын Гелиоса – упоминается после прямой цитаты из Гомера, приведенной на языке оригинала «λύκοι όρέστεροι ήδε λέοντες» (ср. Od. X 212: λύκοι ἦσαν ὀρέστεροι ἠδὲ λέοντες), а в описании действий этого необычного волка угадывается парафраз гомеровского сравнения:

«wolf to curry favour for food» (ср. Od. X 215–220: «οὐρῇσιν μακρῇσι περισσαίνοντες ἀνέσταν. // ὡς δ᾽ ὅτ᾽ ἂν ἀμφὶ ἄνακτα κύνες δαίτηθεν ἰόντα / / σαίνω᾽, αἰεὶ γάρ τε φέρει μειλίγματα θυμοῦ, // ὣς τοὺς ἀμφὶ λύκοι κρατερώνυχες ἠδὲ λέοντες σαῖνον…» «И подошли к ним, приветно виляя большими хвостами, // Как пред хозяином, зная, что лакомый кус попадет им, // Машут хвостами собаки, когда от обеда идет он, // Так крепкокогтые волки и львы виляли хвостами// Около них…»).

Опираясь на текст Гомера, вводя героя, символизирующего предшествующую мифологическую традицию (обстоятельства путешествия аргонавтов как опыт, на который опираются герои «Одиссеи»), Паунд наделяет этого персонажа несвойственной ему историей: почему-то Ээт оказывается среди тех, кого Кирка превратила в животных. Подобного сюжета нет среди вариантов мифа. О колхидском царе Ээте после похищения золотого руна, известно, что он погиб в сражении с аргонавтами (Diod. Sic. Bibliotheca Historica IV 48, 5); согласно другому источнику, он сначала был лишен власти, а затем возвращен на царский трон (Ps. Apoll. Mith. Bibliotheca I 9, 28). У Паунда этот персонаж появляется сначала в Canto XVII, текст которого может быть интерпретирован, как изображение «Утопии земного рая», сменяющегося «Чистилищем» [Бронников 2018: 712] либо как метафорическое путешествие лирического героя по островам, встречающимся в «Одиссее» – Огигия, Ээя, Схерия и Итака, – завершающееся возвращением домой «на мгновение», под чем, согласно неоплатонической терминологии, понимается достижение Ума-Нуса посредством высшего Я (высшей составляющей души) [Liebregts 2004: 177]. Согласно этой интерпретации, выражение «брат Кирки» не относится к Ээту, а понимается как метафорическое обращение к Одиссею, чье путешествие в мир мертвых и созерцание рая, как достижение Нуса, делает его братом, т. е. в какой-то степени равным Кирке [Liebregts 2004: 177].

На наш взгляд, повторное упоминание сына Гелиоса и Персы в Canto XXXIX, с учетом интертекста из поэмы Гомера, позволяет достаточно определенно идентифицировать этого персонажа. Значение же образа следует воспринимать, учитывая контекст обеих песен, в которых он появляется.

Автором настоящей статьи ранее было высказано мнение8, согласно которому, содержание Canto XVII представляет собой своеобразные «литературные мистерии», т. е. Паунд создает собственный аналог элевсинских мистерий в форме литературного произведения: описывает ритуал, связанный с семантикой умирания и воскресения, и духовный опыт участвующего в нем лирического героя. Учитывая свободу, с которой Паунд переходит от одной локации к другой, с которой его лирический герой меняет обличия, представая человеком различных эпох, можно сказать, что одной из мифологических масок «Я» повествователя становится именно «брат Кирки»: «Koré through the bright meadow, // with green-gray dust in the grass: // "For this hour, brother of Circe."// Arm laid over my shoulder, // Saw the sun for three days, the sun fulvid, // As a lion lift over sand-plain» [Pound 1970: 79].

В Canto XXXIX потомок Гелиоса и Персы появляется в своеобразном воспроизведении эпизода гомеровской поэмы: пребывание Одиссея на острове Кирки, изображаемое с точки зрения одного из его спутников, превращенных в животное9. Новым в тексте Паунда становится не только точное указание, кем была одна из жертв волшебницы, но и вскользь упомянутая способность лирического героя, понимать язык зверей (отсюда, скорее всего, и знакомство с братом Кирки): «When I lay in the ingle of Circe // I heard a song of that kind. // Fat panther lay by me // Girls talked there of fucking, beasts talked there of eating…» [Pond 1970: 193]. Возможно, эта способность была именно в образе животного. Можно предположить, что этот неназванный спутник Одиссея, от чьего лица ведется повествование в Canto XXXIX, впоследствии, как это и описывается у Гомера, вернется к человеческому облику. Кстати, в Х песне «Одиссеи» после такого обратного преображения персонажи предстают в лучшем виде, чем были: «ἐκ δ᾽ ἔλασεν σιάλοισιν ἐοικότας ἐννεώροισιν. // οἱ μὲν ἔπειτ᾽ ἔστησαν ἐναντίοι, ἡ δὲ δι᾽ αὐτῶν (Все они сделались снова мужами – моложе, чем прежде, // Стали значительно выше и ростом и видом прекрасней)» (Od. X 395-396).

А вот участь иных животных – тех самых волков и львов – которых команда Одиссея повстречала перед домом Кирки, не поясняется у Гомера. Паунд, включая одного из таких превращенных в мистерии Canto XVII, словно бы восполняет этот пробел: пребывание на острове Кирки в образе животного завершается в некий момент, становясь своеобразным этапом в посвящении в некие таинства. Спутники Одиссея проходят через это ранее и в более простой форме, а «час» брата Кирки наступает позднее (в Canto XVII местонахождение самого Одиссея, скорее всего, определяется как остров Калипсо) и для него это уже полноценное погружение в мистериальный ритуал. Смысл Элевсинских мистерий состоял в обретении некоего мистического знания и опыта, что поможет после смерти: «Участники Элевсинских мистерий получали надежду на участь за гробом, лучшую, чем та, которая ждет остальных людей» [Зайцев 2004: 143]. Посвящение в литературные мистерии Паунда завершается для лирического героя апофеозом, сравнимым с достижением рая-Элизиума: «Arm laid over my shoulder, // Saw the sun for three days, the sun fulvid, // As a lion lift over sand-plain; // and that day, // And for three days, and none after, // Splendour, as the splendour of Hermes…» Гермес предстает как божество амбивалентное: уносящее души в царство Аида и возвращающее оттуда (Od. XXIV 1-4 и Hom. Himn. V. 378-379). Любопытно, что Гомер говорит о жезле Гермеса, которым он «заснувших от сна пробуждает» (Od. XXIV 4); подобным же жезлом Кирка превращала людей в животных. Таким образом, в произведении Паунда Кирка начинает посвящение, Гермес его словно бы завершает.

Тот факт, что в роли посвящаемого оказывается не безымянный персонаж, а родственник хозяйки острова Эя, может быть связан с рядом причин. Во-первых, момент узнавания: помимо предположения о том, что личность одного из животных раскрылась благодаря пониманию звериного языка, следует учитывать, что потомков Гелиоса узнают и по внешним признакам. Так, аргонавты узнали Кирку по особенностям глаз: «Ужас безмерный// Всех героев объял. Узнали они без ошибки // Кирку, взирая вблизи на облик ее и на очи; // Сразу в ней, говорили, сестру Эета узрели» (Apoll. Rh. Argonautica IV 683-685, пер. Н. А Чистяковой). Обратим внимание, тут Кирка также, как у Гомера, упоминается вместе с братом. Во-вторых, родственная близость к солнцу-Гелиосу, на которое взирает посвящаемый в завершение мистерий в Canto XVII. В-третьих, у Паунда выстраивается своеобразная парадигма, которую представляют дети Гелиоса и Персы, упоминаемые в Canto XXXIX: Кирка может обратить человека в животное и вернуть ему человеческий облик, Пасифая порождает от животного полубыка-получеловека, Ээт10 же сам испытывает превращение в животное и в ходе мистерий преображается. Т.е. все трое оказываются связанными с противопоставлением животной и человеческой природы, участвуют в процессах медиации.

Отметим, что в поэме «The Cantos» упоминание «брата Кирки» происходит дважды, и этот повтор словно бы придает достоверность истории, придуманной Паундом, последовательно и настойчиво вводя ее в контекст античного мифа.

Таким образом, Паунд по-своему интерпретирует упоминаемых у Гомера пленников острова Кирки. Автор «The Cantos» создает собственный мифологический сюжет на основе известных из античных источников: пребывание одного из потомков Гелиоса и Персы – Ээта – среди животных на острове своей сестры и последующее его преображение посредством участия в мистериях. Прием, при помощи которого автор поэмы вводит нового персонажа, обосновывает своеобразную достоверность его истории, и придает ей статус издревле транслируемого мифа, – повтор. Он предстает здесь средством, заимствованным из поэтики гомеровских поэм, восходящим к фольклорным источникам, но имеет значение, связанное с индивидуальным авторским замыслом.