Представления о власти крепостных служащих уральской горнозаводской вотчины (на примере пермских вотчин Строгановых первой половины XIX века)

В составе российского общества первой половины XIX века присутствовала особая категория крепостных людей, которая существенно отличалась по многим характеристикам от остальной массы несвободного населения страны. Официально, в масштабе страны, обозначалась лишь общая категория – «дворовые», к которой относились как домашняя прислуга помещиков, домашние мастера (столяры, плотники и т. д.), так и управляющие помещичьих заводов, секретари правлений, лесничие, крепостные художники… – в общем, все, кто не мог быть отнесен (в первую очередь – по происхождению, а также по совокупности других формальных признаков) к крестьянам или мастеровым [см., напр.: 1; 2]. Однако на Урале, в социуме горнозаводских имений, крупнейшими и достаточно типичными из которых были пермские вотчины Строгановых, эта категория получила название «крепостные служители» или «крепостные служащие» [3, с. 18]. Неслучайно в этом регионе данная категория получила другое наименование, причем не только в повседневном общении, но и в официальных документах строгановского «законодательства» [см., напр.: 4; 5] и делопроизводства1: крепостные служащие, поскольку выполняли в сложном, межотраслевом организме горнозаводской вотчины функции, свойственные «интеллигентским профессиям» [6, с. 7], выделялись из числа строгановских зависимых людей как в социально-правовом, материально-бытовом отношениях, так и особыми культурными, социально-психологическими чертами, специфическим самосознанием, представлявшим из себя совокупность взглядов, отношений, установок, ценностных ориентаций, духовнонравственных приоритетов и т. п., свойственных представителям именно этой социальной общности [7].

Одним из компонентов самосознания крепостных служителей были представления о власти. Эти представления являлись, очевидно, отражением важнейшего сегмента социально-правовых отношений этой группы.

Представления строгановских служащих о феномене и институтах власти, о политическом устройстве государства и общества, отношение к власти вряд ли можно назвать политическими взглядами в современном значении этого слова. Они не были оформлены в стройную систему, но факт существования отдельных элементов «политической» психологии у слоя крепостных служащих пермских вотчин Строгановых нельзя отрицать. С этими психологическими установками было вплотную связано и правовое сознание данной категории крепостного населения вотчины [8], которое являлось одной из основных составляющих их социального самосознания в целом.

Следует отметить, что большинство служащих не было непосредственно включено в политическую жизнь страны. Они, если и интересовались этой сферой, то лишь как сторонние наблюдатели, существуя почти целиком и полностью в ограниченном мирке вотчины. Характерны в этом смысле строки из письма молодого Александра Теплоухова из Риги в 1831 году: «Здешние слухи о политических новостях столь несходны и вздорны, что я не только не почитаю нужным писать о них, но и сам не стараюсь помнить, притом и газет не читаю»2. Заметим, это было написано крепостным секретарем графа Строганова, находившимся в то время очень близко от территории, охваченной польским восстанием, направленным на достижение независимости Польши от Российской империи. Из дневниковых записей Александра Ефимовича, относящихся к весне этого же года, следует, что он всё-таки имел собственный взгляд на происходящие события. Его взгляд ограничивался рамками официальной идеологии правящих кругов России: «Мы живем в худые времена… Бунт распространился даже до города Динабурга, что в Лифляндской губернии. Хотя все меры приняты для защиты Риги, однако же, плохо будет поживать в ней, когда (чего избави Бог) взбунтовавшиеся мужички подступят к толстым стенам ее»1. Мы видим, что крепостной служащий озабочен лишь собственной безопасностью, которой могли угрожать восставшие. В летних записях А. Теплоухова 1831 года находим оценку «хода мятежа», где акценты расставлены более конкретно: «Залуский, Пржицевский… и другие были главными действующими лицами; возмущали помещиков, собирали крестьян, составили комитеты, разрушили законную власть и силою угроз и наказаний делали всех участниками в своих замыслах»2. Таким образом, крепостной характеризует польское освободительное восстание не иначе как мятеж против законной власти. Он же, будучи еще подростком, находясь в конце 1825 года в Санкт-Петербурге, не мог не знать о восстании декабристов. Однако никаких описаний этого события мы в личном архиве А. Е. Теплоухова не находим, за исключением одной строчки в хронологических записях: «14 декабря 1825 г. Был в Петербурге бунт»3 (курсив источника): информация слишком краткая, чтобы сделать из нее какие-то выводы.

При этом аполитичность строгановских служащих была относительной: она исчезала тогда, когда речь шла о политических и социальных переменах, непосредственно касавшихся их судьбы. Так, из деловой переписки управления Пермского нераздельного имения Строгановых с владельцем известно, что в период, предшествовавший отмене крепостного права, внимание служащих майората было приковано к газетам, оповещавшим о подготовке «великой реформы» и ходе ее проведения в западных и северных губерниях России4. В произведениях уральской писательницы А. А. Кирпищиковой, дочери крепостного управителя завода (правда не Строгановых, а других крупных вотчинников-заводовладельцев Лазаревых), содержатся упоминания о том, что высшие служащие постоянно читали центральные периодические издания – «Сын Отечества», «Московские ведомости» и др. – и отнюдь не были в стороне от политической жизни страны, особенно в 50-е годы XIX века: «Только и было разговоров и толков, что о войне и политике. Споры по поводу политических соображений доходили до ссор» [9].

Очевидно, у крепостных служащих существовала своя, пусть примитивная, «концепция» законной власти, но объем источников, которые позволили бы ее представить более развернуто, невелик. Всё же в ее структуре явственно выделяется несколько составляющих. Среди документов, которыми мы располагаем, наиболее полное изложение этой «концепции» находим у сельского приказчика Строгановых Луки Мокрушина, поэтому позволим себе достаточно пространно процитировать его высказывания: «Царство российское есть царство христианское, в нем царствует благочестивейший Царь, помазанник Божий.., царь самодержавный, полный и неограниченный, – повиноваться верховной его власти не только за страх, но и за совесть, сам Бог повелевает»5. Ясно, что царь, держащий бразды правления в государстве с божьего соизволения, стоит в иерархии власти на самой высшей ступени. Далее эта параллель развивается: «В российской державе существуют законные государственные установления, учреждения, силы и власти, они основаны в порядке применения к учреждениям и силам небесным, например: у бога на небеси есть воевода главный и начальства частные, есть и у царя земного воевода главный и начальства и Власти частные». Следовательно, вторая ступень власти в представлении служащего – это государственные учреждения и государственный аппарат. На третью ступень иерархической лестницы ставится непосредственный «хозяин» крепостного служащего – помещик: «Помещики наши есть те же Государственные особы, которые составляют и силы Государственные, и целость и благосостояние государства, повиноваться помещикам и исполнять все обязанности положено божескими и Государственными законами»1. Как видим, помещика вотчинный служитель оценивает как прямого представителя государственной власти, а не просто как своего владельца. В качестве четвертой ступени властных структур выделяется уже управленческий аппарат вотчины, то есть сами строгановские служащие: «Помещик управляет своими людьми или лично сам, или посредством особых управляющих, приказчиков, старост и других должностей, подобно тому, как царь управляет государством посредством разных сил и учреждений. Правила и предписания Помещика и его местного управления как основанные на законах должно исполнять свято и ненарушимо, а также и беспрекословно повиноваться всем установленным от него властям и начальствам. За нарушение и неповиновение власти положено наказывать виновных по всей строгости Божеских и Государственных законов»; «…всякой начальник действует не по своей воле, а исполняет обязанность свою, Богом и законом на него возложенную…»2. Следовательно, в «концепции власти» крепостного служащего мы можем увидеть четкую иерархию, во главе которой стоит Царь – «помазанник божий», а внизу – местная вотчинная администрация. Другими словами, служащие осознавали себя не просто проводниками интересов владельца, но структурным элементом многоступенчатой политической системы. Причем вся эта система пронизана идеей божественного определения земной власти: параллель между небом и землей постоянна, власть небесная и земная часто упоминаются вместе, вторая освещена божественным промыслом, помыслы и действия представителей той или другой имеют одни и те же цели. Это прямолинейное включение бога в реальную жизнь является отражением прочного религиозного сознания крепостных служащих.

Монарх в политических представлениях служащего выступает как фигура высшего авторитета, «истина в последней инстанции». Так, Л. Мокрушин считает первым и главным средством «к пресечению всякой заразы и законопротивной предприимчивости людей» «глас Монарха», а затем уже только меры, предпринимаемые другими органами вла-сти3. Тем не менее вотчинные служащие никогда не апеллировали в своих прошениях к этому «высшему авторитету»; также крайне редки в них и обращения к Богу. В более ста исследованных нами прошениях строгановских служащих фигура императора не находит никакого отражения, имя Бога упоминается лишь в одном. Все прошения обращены или к владельцу, или в главные управленческие структуры вотчин. Этот факт, на наш взгляд, говорит о том, что крепостные служащие прекрасно понимали: их жизнь реально зависит не столько от царя и бога, находящихся очень далеко (и высоко), сколько от хозяина-латифундиста и установленных им правил и «законов», которые, надо сказать, разрабатывались Строгановыми достаточно систематически на протяжении исследуемого периода, охватывали многие сферы жизнедеятельности горнозаводской вотчины и касались во многих случаях непосредственно крепостных служащих [10, с. 205–206, 210; 11, с. 160–165].

Таким образом, в сознании крепостного служащего уральской горнозаводской вотчины определенное место занимали политические представления, в которых вся политическая система была построена на законных основаниях. Отношение к институтам власти со стороны представителей этой категории крепостных было положительным, а к выступавшим против власти – отрицательным. Законность деятельности высшего – государственного – и низшего – вотчинного – управления никогда не подвергалась сомнению со стороны служащих: она, к тому же, подкреплялась божественным происхождением власти, принятие которого было неотъемлемым атрибутом православной веры. Отличавшиеся в основной массе аполитичностью, что в целом характеризует сознание крепостных служащих уральской горнозаводской вотчины как традиционное [12], они начинали проявлять активный интерес к политическим событиям на фоне государственных преобразований, касавшихся непосредственно их социально-правового статуса. Последнее позволяет, на наш взгляд, говорить о том, что политическое сознание представителей этой социальной группы в середине XIX века начинает приобретать (пусть пока в очень незначительной степени) некоторые черты «пограничья» [13], свойственного в целом эпохе «великих реформ».