Русская религиозная мысль в полемике с толстовством. Отзыв на книгу: Л . Н. Толстой: pro et contra: Антология / Сост., вступ. ст., коммент. К. Г. Исупова; отв. ред. Д. К. Богатырев. 2‑е изд. СПб.: НОКО; РХГА, 2018. 979 с. (Русский Путь: pro et contra)

Dmitry Vadimovich Kachalov

Master of Theology, postgraduate student at the St. Petersburg Theological Academy.

Первое издание антологии «Л. Н. Толстой: pro et contra», составленной историком русской и мировой культуры, доктором философских наук, профессором РГПУ им. А. И. Герцена К. Г. Исуповым, увидело свет в 2000 г. в издательстве РХГИ в серии «Русский Путь». В 2018 г. вышло второе издание под редакцией доктора философских наук, профессора, основателя и ректора РХГА им. Ф. М. Достоевского Д. К. Богатырева.

Антология состоит из семи тематических разделов: «Голос Толстого», «Ясная Поляна», «Вокруг „непротивле-ния“», «Власть и Церковь: отлучение», «Уход», «Встреча», «Новое чтение». Их предваряет статья составителя «Чары троянского наследия: Лев Толстой в пространствах приязни и неприятия» (2000)1. К. Г. Исупов размышляет о феномене Толстого, представляющемся ему знаковым для отечественной мысли и культуры — притягательным, причем для совершенно разных по воззрениям и духу авторов, и в то же время «беспризорным», «неупокоенным изгнанником», которого представители разных сфер — философии, социологии, эстетики, политологии, религии — признают как масштабную фигуру, но единодушно отвергают в своей среде. По мнению К. Г. Исупова, творческое наследие Толстого имеет ряд особенностей — в первую очередь оно отражает «принцип эклектики», обусловленный стремлением пересоздать «Космос человеческого бытования». Именно в силу этого разрушительного и одновременно универсального, «вездесущего», «всеактуального» принципа творчество Толстого зачастую имело обратный его целям и устремлениям эффект.

Первый раздел «Голос Толстого» содержит две религиозно-философские работы самого писателя — «Религия и нравственность» (1893) и «Исповедь» (1879–1882), в которых он излагает собственное отношение к религии и ее понимание.

«Истоковый», «фоновый» раздел «Ясная Поляна» включает пять текстов, написанных в основном современниками Толстого, которые посвящены значению этого имения в его жизни и творчестве. Авторы отмечают, что Ясная Поляна служила Толстому неизменным источником вдохновения и подпитывала его творческую и жизненную энергию на протяжении более пятидесяти лет. С. Л. Толстой, сын писателя, называл ее идейным краем, откуда отец «черпал обильный материал для своего творчества, материал, вылившийся под его пером в художественные описания и образы»2. Е. И. Осетров в своем очерке отмечает: «Ясную Поляну видишь каждый раз заново и перечитываешь, как страницы толстовских книг. Ясная Поляна — мир убедительных и реальных пояснений к его творчеству — от романов и повестей до дневников и писем»3. Кроме того, в материалах данного раздела описывается быт писателя, в котором он пытался на деле воплотить свою религиозно- философскую идею «опрощения».

В третий, наиболее крупный наряду с разделом об отношениях с Церковью, раздел «Вокруг непротивления» входят тринадцать текстов, касающихся одной из главных, самых известных и до сих пор вызывающих полемику теорий Толстого — о непротивлении злу силой.

Раздел открывает статья «Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой» (1888), написанная самобытным консервативным мыслителем, учеником афонских и оптинских старцев Константином Николаевичем Леонтьевым (в монашестве — Климентом)4. Леонтьев, сам выдающийся мастер слова, был большим почитателем художественного дара Толстого. В представленном очерке он признает гениальность Толстого как писателя, проявившуюся главным образом в двух его крупных романах — «Вой не и мире» и «Анне Карениной». Леонтьев останавливается на личностных качествах героев этих произведений, в особенности уделяя внимание Алексею Вронскому. Одновременно он находит раннюю писательскую деятельность Толстого слабой в сравнении с названными романами. Несмотря на эстетическую симпатию, философ полностью осуждает деятельность Толстого, направленную против Церкви, видя корень этой «нравственной немощи и религиозного преступления»5 в душевной гордыне великого романиста.

Н. А. Бердяев в работе «Ветхий и Новый Завет в религиозном сознании Л. Толстого» (1912) характеризует религиозное мировоззрение Толстого как ветхозаветную, дохристианскую религию, которая предваряла новозаветное откровение о личности, данное Сыном Божиим. «Для него существует лишь мировая душа, а не отдельная личность»6. Бердяев полагал, что Толстой воспринял заповеди Христа, однако не понял, что «единственно важен Сам Христос, что спасает лишь Его таинственная и близкая нам Личность»7. В этом, по мнению Бердяева, проявляется стремление Толстого прийти к Богу «обходным путем» и спастись своими силами, тогда как «Сын мешает ему выполнить собственными силами закон Отца»8. Отсюда — корифей русской литературы «ненавидит церковные догматы потому, что хочет религии самоспасения»9.

В. В. Розанов в статье «Еще о гр. Л. Н. Толстом и его учении о непротивлении злу» (1896) отмечает, что Толстой по-сектантски понял слова Христа о непротивлении злу — «усиленно, чрезмерно; он поработил все Евангелие одной строке в нем»10. Требование «не противься злому» является «подчиненной» заповедью и должно исполняться через призму господствующего повеления возлюбить Бога и ближнего (Лк 10:27). Ставя же непротивление в абсолют, Толстой «исключает вовсе деятельную любовь»11. По мысли Розанова, силовое сопротивление злу не только разрешено в Писании, но и прямо заповедано12: наказание названо делом праведным13, в противовес «мертвой» потакающей злу «любви».

Крупнейший философ русского зарубежья Иван Александрович Ильин14 в программной работе «О сопротивлении злу силой» (1925) пишет, что основная причина неправильного толкования Толстым заповеди Христа «не противься злу» — в том, что «он испытал страдание как зло и отверг его»15, не осознав, что страдание — дар и залог спасения человека, что «всякое подлинно духовное движение и достижение вырастает из страдания»16. Толстовское непротивление Ильин называет «животной жалостью»17, «бесхарактерным, сладостным сочувствием», которое безразборчиво распространяется и на праведника, и на злодея, нанося вред им обоим18. «Любовь» по-толстовски философ характеризует как чувство бездуховное и даже противодуховное, т. к. это широкое моральное «душевное» учение вытесняет дух в человеке19. И, таким образом, «все богатство положительной религии — критически и скептически пропускается сквозь душную теснину личного морального переживания, полуслепого, ограниченного и самодовольного»20, что ведет к оскудению духовной, высшей жизни человека, утрате страха Божия и приличного каждому христианину предстояния «пред лицом Божиим».

Ильин доказывает, что следствием этого морального утилитаризма является не только религиозный нигилизм, но и нигилизм искусства, науки, социальных институтов, и полное обесценивание любой творческой деятельности. Подытоживая непротивленческое мировоззрение, Ильин подчеркивает, что «неизбежным выводом изо всего этого отвержения является, наконец, и отрицание родины»21. А значит — «все огромное хранилище духовной культуры оказывается опустошенным»22.

Четвертый раздел антологии «Власть и Церковь: отлучение» также включает в себя тринадцать статей, посвященных сложным взаимоотношениям Толстого с Церковью и российской государственной властью.

Еще один видный мыслитель русского зарубежья Федор Августович Степун23 в статье «Религиозная трагедия Льва Толстого» (1922) анализирует религиозно- нравственное учение графа в тесной связи с его жизненным путем. Степун рассматривает несколько актов «религиозных трагедий», случившихся с Толстым, показывая, как в их процессе у него постепенно пробуждалось религиозное сознание, основанное на пантеизме, адогматиз-ме, антиклерикализме, которое впоследствии вылилось в активную анти-церковную деятельность. Проанализировав жизнь Толстого, Степун пишет, что в ней было немало моментов приближения писателя к христианству, но, тем не менее, признание его христианином было бы насилием над его личным выбором. В душе Толстого, по мысли Степуна, скрывалась «тайна живого христианства», которую он усиленно пытался спрятать от себя самого. «В этой борьбе против схороненной в его душе благодатной тайны и заключается трагедия Толстого»24.

Пятый раздел «Уход» состоит из шести текстов, в которых осмысляются последние дни писателя, окутанные тайной его молчаливого ухода от семьи из Ясной Поляны.

Раздел «Встреча», посвященный эстетическим взглядам Толстого, состоит из девяти очерков.

Философ и поэт-символист Серебряного века Вячеслав Иванович Иванов25 в статье «Лев Толстой и культура» (1911) утверждает, что негативный дискурс, положенный в основу произведений, написанных Толстым после мировоззренческого перелома, отравляет их и делает антихудожественны-ми26. Как итог — «моралист в поэте просто ищет поработить художника»27. Рассуждая о причинах этого диссонанса, Иванов высказывает убеждение, что творчество Толстого в большей степени есть плод космополитической образованности, чем воплощение народной стихии. Именно этим он объясняет стремление графа к «опрощению»: сам не имея народной «основы», он сближался с народом только поверхностно, для выработки надуманного учения и образа жизни, которые он формировал по своему взыскательному, пресыщенному вкусу28.

• В.    Ф. Эрн в статье «Толстой против Толстого» (1912) развивает ту же мысль и показывает две антонимичные стороны личности писателя: существуют два Толстых — природный и искусственный. Первый — богоданный, щедро одаренный Матерью- Землею, широкая душа, которая живет полной жизнью, всех любит и не сожалеет ни о каком «грехе». Второй — вымышленный, обделенный этот легкостью и полнокровием, сухой моралист, выросший из Нехлюдова, «холодного человека, ничего не любящего, сентиментального и самодовольно слепого»²⁹. Первый природный Толстой довел себя до религиозного пробуждения, искания истины, прихода к Церкви и жажды ее таинств. С этим Толстым В. Ф. Эрн сопоставляет персонажа «Казаков» дядю Ерошку. Но заглушив в себе Ерошку, «без всяких даров от ума своего обо всем» рассуждая³⁰, Толстой превратился в духовно мертвого Дмитрия Нехлюдова. Толстой- Нехлюдов поработил Толстого- Ерошку, обесценил его деятельность и чувства, лишь изредка пользуясь его гениальностью в своих антицерков-ных, антигосударственных целях. Статья В. Ф. Эрна построена на опровержении Толстого- Нехлюдова с помощью чистой души Толстого- Ерошки, искренне стремящегося познать истину.

Видный философ и богослов русской эмиграции прот. Г. В. Флоровский31 в статье «У истоков» (1936) анализирует становление миросозерцания Толстого с помощью его дневников. Отец Георгий приходит к выводу, что, несмотря на частое проговаривание исследователями «мировоззренческого перелома» Толстого, по его мнению, писатель не изменял своим изначальным взглядам. Напротив, по о. Флоровскому, показательна «однодумность» Толстого, «упорное и упрямое» однообразие его мысли и душевного стиля32. Отвечая на вопрос, что является их истоком, о. Флоровский говорит: западный пиетизм, который он перенял от своего любимого автора Ж.-Ж. Руссо.

Заключительный, седьмой раздел антологии «Новое чтение» включает шесть работ исследователей XX в., посвященные анализу произведений Толстого, его философской системы, взглядов на государство и отношений с Церковью.

• Н.    И. Ульянов в статье «Национализм Толстого» (1972) продолжает тему противоречивости и парадоксальности его мировоззрения и творчества относительно национальных идей. Он показывает, что Толстой презирал

и ненавидел либеральную и революционную интеллигенцию, но они использовали его сочинения и авторитет в своих подрывных целях. Писатель отрицал и поносил патриотизм — «зверское чувство, чреватое величайшими злодействами»33, и то же время в его произведениях, устах его героев, личных разговорах неизменно прорывалось патриотическое начало. По мысли Ульянова, во всей мировой литературе сложно найти писателя, у которого бы поведение и чувства настолько не отвечали философским взглядам: «все его романы и повести в корне отрицают его религиозную философию». Но даже в самой философии Толстого Ульянов усматривает серьезные противоречия: выступая ожесточенным врагом славянофильских идей, Толстой во многом сходится со славянофилами в представлениях о «юной», еще детской душе русского народа, так не похожей на развращенный «дряхлеющий» Запад. Русский народ в своей простоте, по Толстому, обладает безусловным религиозным превосходством и подлинным величием34.

Подытоживая обзор, следует отметить, что вошедшие в антологию тексты дают широкое представление не только о противоречивом феномене личности и творчества Л. Н. Толстого, но и о путях развития отечественной мысли и культуры в целом. Каждый текст является не просто рефлексией автора над фигурой яснополянского графа, но и преломлением его идей в контексте собственного мировоззрения и эпохи. Это обстоятельство позволяет сформировать более полное, масштабное видение и дает полифоническое звучание толстовских идей в пространстве русских мировоззренческих поисков.

Сегодня многие идеи и устремления Толстого получили второе рождение и «прописку» в российском обществе, безотносительно его практически не знакомой молодым поколениям сложной фигуры и монументального наследия. Стремительно усложняющаяся жизнь — глобализация и цифровизация с их многочисленными угрозами, затяжные военные конфликты, политические противоречия — все это обуславливает стремления молодежи к «опрощению» и позиции «непротивления». Тем ценнее уже накопленный русской мыслью опыт анализа и полемики с этими «новыми», «хорошо забытыми» идеями, позволяющий прогнозировать их развитие и находить выверенные ответы на вызовы современности.