Русский провинциальный город в классической реалистической прозе XIX – ХХ веков

Несомненный интерес для исследований в сфере русской литературы и в целом русской культуры представляет интерпретация писателями-классиками повседневного быта провинциального, губернского или уездного города. К данной проблематике достаточно много обращались лучшие прозаики-реалисты как XIX, так и ХХ веков. Следует отметить, что наиболее известны произведения, где провинциальный город представлен резко негативно. Обобщающий характер носят мысли, сформулированные в статье Н. А. Беловой «Концепт “Город” в современном литературоведении»: «Семиотика провинциального города наделяется следующими чертами: отсутствием движения времени, которое будто остановилось, дикостью нравов и анекдотичностью событий, сознанием ущербности, уязвимости уездной жизни» [1, с. 88]. Остановимся на конкретных примерах.

Н. В. Гоголь в знаменитой поэме в прозе «Мертвые души», название которой адресует в том числе к мертвым душам физически живых людей, демонстрирует это, показывая «мертвенность» повседневной жизни губернского города, где разворачивается действие произведения. Известно, что изначально писатель видел свою поэму состоящей из трех книг, каждая из которых соответствовала определённой части католического загробного мира: Ад, Чистилище, Рай. Однако полностью была завершена лишь первая книга. Мрачная «мертвенность» описанного в ней мира, подспудно ассоциирующегося с Адом, воплощена «в пустом и праздном существовании, отсутствии элементарных культуры и нравственности, повторяющихся деструктивных действиях – чинопочитании, воровстве, круговой поруке…» [6, с. 279].

Представленный в не менее знаменитой гротескной повести М. Е. Салтыкова-Щедрина «История одного города» город Глупов, населенный потомками племени головотяпов, является, что хрестоматийно известно, микромоделью русской жизни, воплощением всего худшего, что в ней есть. Ранее, в цикле «Губернские очерки», ставшим литературным дебютом Салтыкова-Щедрина, молодой писатель характеризует мир провинциального города и в целом провинции как «мир зловоний и болотных испарений, мир сплетен и жирных кулебяк» [13, с. 57].

К уровню негативного обобщения, достигнутому в «Истории одного города», в начале ХХ века приблизился И. А. Бунин в повести «Деревня». Показанная Буниным деревня Дурновка символизирует то же, что и город Глупов М. Е. Салтыкова-Щедрина. Также выделим менее известное произведение первого русского лауреата Нобелевской премии по литературе – повесть «Чаша жизни». Её действие разворачивается в уездном городе Стрелецке – «полустепном городишке, где только возле неуклюжего собора белеют каменные дома хлеботорговцев, а на окраинах – сплошь хибарки, нищета». Одна из ключевых мыслей повести заключается в том, что нищета материальная в глухом провинциальном городе сочетается с нищетой духовной, «чаша жизни», как утверждает один из главных героев, здесь, в грязи и убожестве, не может быть «драгоценной» [3, с. 241, 244].

Исследователи и критики нередко сопоставляют произведения писателей-классиков начала ХХ века, на первый взгляд имеющие достаточно мало общего: повесть А. М. Горького «Городок Окуров», роман Ф. К. Сологуба «Мелкий бес», ранние прозаические циклы Е. И. Замятина «Уездное» и «Алатырь». Объединяет указанные книги беспощадное обличение провинциальной действительности, обихода маленького провинциального города, в котором столь разные авторы видят прежде всего «грязь, хамство, жадность, лицемерие, скудоумие» [9, с. 97].

Однако несмотря на то, что хрестоматийную известность получили произведения, сурово обличающие жизнь провинции, провинциальный город, исключительно негативной трактовка данной проблематики классиками русской реалистической прозы не была. Одновременно с обличением можно увидеть и искреннее воспевание. Вновь обратимся к конкретным примерам.

Очень многим героям произведений А. П. Чехова, как объективно отметил в своих воспоминаниях о писателе В. И. Немирович-Данченко, свойственна «стонущая мечта вырваться из этих будней» [10, с. 31]. Тоскливыми буднями, в которых человек задыхается и медленно погибает, наполнена повседневная жизнь провинциального города. Это является сквозной проблематикой произведений А. П. Чехова, в том числе известных со школьной скамьи. Однако вновь процитируем В. И. Немировича-Данченко, выделившего в творчестве Чехова не только описание тоскливых будней, но также «сладкую тоску солнечного заката, мягкость и нежность красок и линий» [10, с. 33]. Мир провинци- ального города, воплощающий разрушительную тоску, сложные социальные проблемы, к которым также много обращался Чехов, одновременно с этим наполнен поэзией. В данном контексте показателен отрывок из небольшой лирической повести «Степь»: «За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками» [14, с. 9].

Скромная красота и поэзия провинциального города были блестяще воспеты крупнейшим русским прозаиком, «рыцарем русского романа» [6, с. 397] Иваном Александровичем Гончаровым (1812–1891). Родившийся и выросший в Симбирске, будущий писатель в ранней юности навсегда поселился в Санкт-Петербурге. Причём столичный город, в котором было суждено провести всю последующую достаточно долгую жизнь, Гончарову сначала не понравился. Согласно сохранившимся свидетельствам, на молодого провинциала негативное впечатление произвела столичная суета, чрезмерно ускоренный темп жизни. По наблюдениям Гончарова, даже богослужения в петербургских храмах совершались быстрее, чем в Симбирске и в Москве, где будущий писатель учился в университете. Неестественно, «механически» быстро текла даже река Нева. Наблюдательному, наделенному воображением молодому человеку долгое время казалось, что за городом помещён сложный механизм, искусственно толкающий невские воды к центру города [8, с. 53–54]. Сквозным сюжетом для произведений И. А. Гончарова стала история непростых взаимоотношений юного провинциала с сухим, деловитым, суетным столичным укладом. Провинциальный юноша либо «перемалывается» столицей, как Александр Адуев из первого классического романа писателя «Обыкновенная история», либо фактически погибает, как Илья Ильич Обломов.

Если столичная жизнь наполнена чрезмерной суетой, то повседневность провинциального города, на первый взгляд, производит впечатление крайней апатии, погруженности в некую нескончаемую полудрёму. В очерке «На родине» И. А. Гончаров подробно описывает родной Симбирск, напоминавший в XIX веке, несмотря на статус губернского города, большую деревню. Обратимся к мыслям известного исследователя русской материальной и бытовой культуры Л. В. Беловинского. В монографии «Жизнь русского обывателя. На шумных улицах градских» исследователь говорит о сформировавшемся в XX–ХХI веках стереотипном восприятии города и деревни. Мир города – «громады многоэтажных жилых и общественных зданий, асфальт шумных улиц, заполненных транспортом и пешеходами, сутолока, грязный воздух, множество мелких и крупных предприятий» [2]. Деревенская жизнь – «тишина, чистый воздух, поросшие травой улицы, маленькие бревенчатые домишки с садами и огородами» [2]. Однако выделенное, как подчёркивает Л. В. Бе-ловинский, – реалии современности, «индустриальной и постиндустриальной эпохи» [2]. В XIX веке повседневный уклад среднестатистического провинциального города в большей степени соответствовал современным представлениям о сельской жизни.

Иллюстрацией приведенных мыслей является в том числе описание И. А. Гончаровым Симбирска. Вернувшись в родной город после успешного окончания Московского университета, будущий писатель увидел картину «сна и застоя»: «Те же, большею частью деревянные, посеревшие от времени дома и домишки, с мезонинами, с садиками, иногда с колоннами, окруженные канавками, густо заросшими полынью и крапивой, бесконечные заборы; те же деревянные тротуары, с недостающими досками, та же пустота и безмолвие на улицах, покрытых густыми узорами пыли. Вся улица слышит, когда за версту едет телега или стучит сапогами по мосткам прохожий» [4, с. 36–37].

Один из персонажей произведений И. А. Гончарова, как и сам автор, после долгих лет жизни в столице побывавший в родном провинциальном городе, ощущает почти кладбищенский покой: «Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше, какой бывает на море, штиль широкой, степной, сельской и городской русской жизни. Это не город, а кладбище, как все эти города. Он не то умер, не то уснул или задумался. Растворенные окна зияли, как разверстые, но не говорящие уста; нет дыхания, не бьется пульс. Куда же убежала жизнь? Где глаза и язык у этого лежащего тела? Всё пестро, зелено, и всё молчит» [5, с. 289].

В условиях провинциальной жизни человек невольно впадает в инертное состояние, определяемое как «обломовщина»: «Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающиеся на улице лица. «Нам нечего делать! – зевая, думает, кажется, всякое из этих лиц, глядя лениво на вас, – мы не торопимся, живем – хлеб жуем да небо коптим!» [4, с. 37].

Однако провинциальная повседневность отнюдь не исчерпывается состоянием «летаргического сна», порождающего деструктивную и разрушительную «обломовщину». Покой и размеренность сочетаются с гармонией и поэзией, что можно увидеть в том числе в приведённых отрывках. Отвергая чрезмерно яркое, необычное, видя, например, в шторме на море «безобразие и беспорядок» [8, с. 86], писатель блестяще поэтизирует обыденную жизнь.

Кардинально важно, что кажущиеся инфантильными провинциалы нередко внутренне много выше и достойнее «дельных» петербуржцев: «Здесь не было ни в ком претензии казаться чем-нибудь другим, лучше, выше, умнее, нравственнее; а между тем на самом деле оно было выше, нравственнее, нежели казалось, и едва ли не умнее. Там, в куче людей с развитыми понятиями, бьются из того, чтобы быть проще, и не умеют; здесь, не думая о том, все просты, никто не лез из кожи подделаться под простоту» [5, с. 297].

В отечественной литературе последних советских десятилетий к провинциальной проблематике много обращались писатели, принадлежавшие к так называемому почвенническому лагерю. Позднесоветские «почвенники» подспудно стремились к возвращению к традиционным началам национальной культуры. Одна из наиболее ярких фигур литературного почвенничества – прозаик, поэт и публицист Владимир Алексеевич Солоухин (1924–1997). Его нередко относят к направлению, определяемому исследователями и критиками как деревенская проза. Однако исключительно проблемами сельской жизни творчество В. Солоухина не ограничивалось.

Первое заметное произведение писателя – книга «Владимирские просёлки», впервые опубликованная в 1958 году. В. Солоухин ярко и увлекательно описывает продолжительное пешее путешествие по своим родным местам – Владимирскому ополью (северо-запад Владимирской области). Замысел такого путешествия, как рассказывается в первой главе, формировался достаточно долго. Автор, являвшийся в 50-е годы ХХ века корреспондентом популярного журнала «Огонёк», неожиданно открыл для себя, что, посетив благодаря своим журналистским командировкам очень многие уголки Советского Союза, несколько раз побывав за границей, свою малую родину практически не знает. Коллеги-журналисты, побывавшие во Владимирской области, постоянно делились восторженными впечатлениями с её уроженцем, в основном ничего не знавшем об описываемых ими местах, в том числе и о тех, что располагались неподалёку от его родного села Алепино: «Тут уж я не только что краснел – провалиться готов был на этом месте. Ну ладно, что в Камешках не бывал, а тут не знаешь, что Юрьев-Польский на той же Колокше стоит, что течет в шести верстах от твоего родного порога. Да и до Юрьева самого едва ли тридцать верст. А ведь не был вот, не видал, не знаешь. По разным Заполярьям, Балканам да Адриатическим морям разъезжаешь, а родная земля совсем в забросе. Другие люди тебе о ее красоте рассказывают» [12, с. 17].

В итоге в душе писателя и журналиста сформировалось некое чувство вины и долга перед малой родиной, побуждающее ее по-настоящему узнать и рассказать о ней другим: «Так постепенно возникла и росла хорошая ревность, а вместе с тем осознавался моральный долг перед Владимирской землей, красивее которой (это всегда я знал твердо) нет на свете, потому что нет земли роднее её» [12, с. 19].

Критик и публицист Михаил Лобанов, что примечательно, также принадлежавший к кругу литераторов-почвенников, противопоставлявший псевдо-интеллигентным «просвещенным мещанам» из столичных городов скромных и цельных сельских жителей, увидел книгу «Владимирские просёлки» «только записками туриста, хотя и о ″родном крае″» [7, с. 358]. Однако приведённая оценка достаточно категорична и субъективна. Владимир Солоухин говорит об Ополье ярко, увлекательно и одновременно пронзительно.

Блестящее лирическое повествование сочетается с правдивым и смелым описанием многочисленных социально-экономических проблем. Большинство писателей, отнесенных к «деревенской» прозе, обращались почти исключительно к хорошо известной и близкой им сельской жизни; действие произведений чаще всего разворачивалось в родных селениях авторов, благодаря чему критики нередко упрекали «деревенщиков» в «местничестве», в том, что они «ничего не видят дальше родной околицы» [11, с. 253– 254]. В. Солоухин, как уже отмечалось, описанием родного села и похожих на него населённых пунктов не ограничивается, не меньше внимания уделяет городам-райцентрам – аналогам дореволюционных уездных городов.

Один из многочисленных райцентров Владимирской области – небольшой, но ярко проявивший себя в русской истории город Юрьев-Польский, считающийся неофициальной столицей Ополья. Он был посещён В. Солоухиным в начале путешествия. Делясь с читателями впечатлениями, писатель-путешественник останавливается в том числе и на бытовых неустройствах. Здесь выделяется городское радио. С одной стороны, в описываемое в книге время радио для жителей сельских населённых пунктов и маленьких городов было фактически «окном в большой мир». Однако в Юрьеве-Польском громкое вещание главной городской радиоточки, расположенной на центральной площади, продолжается почти круглые сутки. Это доставляет жителям окрестных домов большие неудобства: «В центре Юрьева жить практически невозможно! Чудо современной техники, огромный, окрашенный в серебристую краску, поднятый высоко над самыми высокими зданиями, вещал репродуктор. Трансляция велась на таком усилении, что никакие стены не в силах были остановить напор, лавину, стихию звуков. Каждое словечко, каждый оттенок в интонациях диктора различался в помещении так же четко, как если бы репродуктор висел рядом в комнате» [12, с. 147]. Вещание всесоюзной радиостанции продолжалось до позднего вечера, когда большинство горожан, которым предстоял новый рабочий день, уже спали: «Сначала мы думали, что радио будет орать часов до восьми. Потом скрепя сердце перенесли этот срок на десять, но оно орало ровно до полночи, заставив нас слушать и передачу для работников сельского хозяйства, и передачу для шахтеров (то-то их много в Юрьеве-Польском!), и письма родных на Северный полюс, и хор Пятницкого, и оперетту» [12, с. 148].

С искренней болью В. Солоухин, наделенный особым чувством природы, говорит об экологических проблемах, в 50-е годы ХХ века уже достаточно актуальных. Одна из самых болезненных – отравление рек отходами, сбрасываемыми туда крупными промышленными предприятиями. Показана красильная фабрика в Юрьеве-Польском, а также крупный завод в другом владимирском райцентре – Кольчугино. Писатель-путешественник, страстно увлекавшийся рыбной ловлей в течение всей своей жизни, мечтавший написать нечто близкое к «Запискам об уженье рыбы» С. Т. Аксакова, оказавшись вблизи очередного владимирского водоёма, сразу же расспрашивал местных о рыбалке. На берегу речки Пекши довелось услышать следующее: «Что вы, нет ни одной рыбины! Кольчугино в верхах стоит – вся рыба передохла» [12, с. 162]. Причиной экологической катастрофы стало то, что ядовитая кислота, используемая на кольчугинском заводе, сбрасывается в речку Пекшу. Вследствие этого «не только рыба, ни одна инфузория устоять не может. Собственное подсобное хозяйство поливать нельзя. Гибнет все: и капуста, и морковь, и лук. Да и сама территория завода заражена. Ливневые воды текут в реку и несут и нефть и черт-те чего!» [12, с. 162–163]. На вопрос о принимаемых мерах писатель получил горький ответ: «Конечно, принимаем меры. Добились того, что кислоту в Пекшу спускаем только пять раз в год. Это большое достижение» [12, с. 163].

На красильной фабрике, функционирующей в Юрьеве-Польском, грязная вода, сбрасываемая в речку Колокшу, фильтруется, сброс осуществляется после достижения «прозрачности в восемь сантиметров». Но когда московский литератор захотел выпить «очищенной» воды, работники фабрики ему категорически запретили, поскольку вода «прозрачностью в восемь сантиметров» – чистый яд. В. Солоухин с горечью резюмирует: «Мы спим, занимаемся своими делами, а в это время и день и ночь сотни тысяч ядовитых потоков беспрерывно хлещут в светлые рыбные реки, убивают всякую жизнь. Неужели так и будет продолжаться это преступное безобразие?» [12, с. 154].

Однако отмеченные проблемы и недостатки не являются для путевых заметок В. А. Солоухина первостепенной проблематикой. Писатель-путешественник прежде всего стремится показать красоту малой родины, в том числе и городов-райцентров, многие из которых, как, в частности, Юрьев-Польский, являются памятниками истории. Описывая первое впечатление, В. Солоухин не скрывает восторг: «Белые церковки Юрьева мы увидели вписанными в загустевшую синеву, от этого белизна их казалась неестественно яркой. Мы остановились на минуту на холме, с которого древний и деревянный городок открылся во всех подробностях, как бы положенный на дно глубокого ярко-зеленого блюда». В маленьком старинном городке и в середине ХХ века сохраняется патриархальный покой, выгодно отличающий его от столичных городов: «Автомобилей мало, толкучки на улицах нет, трамваи не дребезжат..» [12, с. 145–146].

К Владимирскому ополью также относится Суздаль – знаменитый город-заповедник, позже вошедший во всемирно известное «Золотое кольцо России». На страницах «Владимирских просёлков» легендарный город в середине ХХ века, как и столетием ранее описываемые И. А. Гончаровым провинциальные городки, напоминает большую деревню. И вновь это ассоциируется не с захолустностью, а с красотой, поэзией и покоем: «Без фабричных труб, без железной дороги, без больших городских зданий – затерялся Суздаль среди хлебов Владимирского ополья. Выглядывают изо ржи башенки да купола церквей. Хлеба окружили город, подступив к крайним домам, как это бывает на деревенских околицах. А луга, устремившись вслед за рекой Каменкой, прорвались к самому центру города. В стороне от главной улицы то и дело попадаются улочки, совершенно заросшие травой. Там, где должны быть тротуары, вьется узкая тропиночка, а так кругом зелень да зелень» [12, с. 171]. Повседневная жизнь в советском райцентре практически так же медленна и размеренна, наполнена покоем, как и в XIX веке: «Смотришь вдоль такой улочки, а она пуста – ни тебе прохожих, ни тебе автомобилей! Вот выбежали двое детей, играют, кувыркаются в траве на самой середине улицы, на самой, что называется, проезжей ее части» [12, с. 171]. Уникальный городской пейзаж формируется благодаря сохранившейся в условиях советского атеизма и антиклерикализма православной архитектуре, традиционному украшению частных жилых домов, обилию цветов и зелени: «Недалеким концом своим улочка упирается, как правило, или в монастырскую стену, или в церковь. Поэтому остается от нее впечатление тихого, уютного тупичка. На окнах домов – резные наличники, на подоконниках – цветы, цветы, цветы. Почти у каждого дома есть свой огород и сад, а перед окнами еще и палисадник, похожий на корзину, полную сирени» [12, с. 172].

Последним городком-райцентром, который посетил В. А. Солоухин во время пешего путешествия по Владимирскому ополью, стали Вязники, расположенные на берегу реки Клязьмы. В настоящее время город достаточно известен благодаря ежегодно проводящемуся там в течение нескольких десятилетий Всероссийскому празднику песни и поэзии, посвящённому памяти уроженца Вязников – знаменитого поэта-песенника Алексея Фатьянова. Фатьяновский Праздник песни, в котором принимают участие многие известные мастера культуры, широко освещается в медиа. В середине 50-х годов ХХ века, ещё при жизни А. И. Фатьянова, Вязники – ничем не примечательный провинциальный райцентр, построенный по типовому советскому образцу: «В центральной части своей Вязники ничем не отличаются от других подобных ему городов. Гостиница ″Свет″, чайная рядом с гостиницей, поодаль – городская столовая, несколько кинотеатров, краеведческий музей, автобусная станция, у которой собираются запыленные загородные автобусы и грузовики со скамейками в кузове» [12, с. 287].

Однако спустя немного времени становится невозможным не заметить тихую красоту местного пейзажа. Городок одновременно чем-то похож на другие владимирские райцентры, описанные Солоухиным ранее, и в то же время имеет свое «неповторимое лицо»: «Там, где кончается Пролетарская улица, сворачивает направо тропа. Она поведет вас в прогалок между двумя частоколами, возле которых буйно разрослась сорная трава, а за которыми не менее буйно зеленеют сады. Старинные вязы будут попадаться вам на пути. Все шире и шире будут открываться перед вами заклязьминские дали, ее привольная пойма, и, наконец, вы увидите далекую синюю полоску начинающегося там Ярополчского бора. Когда же тропинка приведет вас наверх

(на Больничную улицу), нужно еще пройти немного прямо, и вы подойдете к глубокой пропасти, у подножья которой ютятся дома. От тех домов местность довольно круто поднимается, уходя вдаль, так что ту часть города вы смотрите как бы сверху, с самолета. Переплетение тихих деревянных улочек, зеленеющих травой и садами, очаровательно» [12, с. 289].

В заключение вновь отметим неоднозначность восприятия классиками русской реалистической прозы как XIX, так и ХХ века провинциального города. Хрестоматийную известность получили прежде всего те произведения, на страницах которых повседневная жизнь удалённого провинциального города представлена негативно, является воплощением косности, примитивности, меркантильности, корыстности, бездуховности и бытовой необустро-енности. Однако одновременно с этим можно выделить ряд классических художественных произведений, где провинциальная повседневность, в том числе городская, блестяще поэтизируется. Провинциальный губернский или уездный город времён Российской империи и пришедший ему на смену советский райцентр здесь становятся воплощением покоя, здоровой простоты, естественности, верности исконным традициям и особой красоты.