Сегодня у них Грузинской Богородицы, а завтра – Фролу голодному: о некоторых поморских хрононимах в словаре И. М. Дурова

«Словарь живого поморского языка в его бытовом и этнографическом применении» Ивана Матвеевича Дурова, изданный только в 2011 году на основе рукописи, хранившейся без малого 80 лет в Научном архиве КарНЦ РАН, несмотря на сравнительно недавнее включение в научный оборот, уже получил признание исследователей как уникальный источник сведений о языке и традиционной культуре Поморья [1], [2], [8], [9], [12], [13], [14], [17]. Сопоставляя труд И. М. Дурова с авторским словарем одного из его предшественников в изучении говоров Русского Севера Г. И. Куликовского, В. П. Кузнецова вполне справедливо отмечает, что

«по содержанию его словарь заметно отличается глубоким знанием поморского говора, толкованием не только слов, но и словосочетаний, устойчивых выражений, обилием примеров из живой речи, развернутым описанием обрядов, поверий, особо значимых народных терминов» [13: 109].

Ценность материалов, заключенных в этом словаре, обусловливается также тем, что они были собраны автором на четко определенной территории Кемско-Сорокского Беломорья в тот период (примерно с 1912 по 1932 год), когда в этом крае еще не было «пришлого населения», а разработкой диалектных словарей в стране практически не занимались [2: 493], [13: 109].

В богатейшем собрании фольклорно-этнографического материала, представленном И. М. Дуровым, значительное место отводится, в частности, поморской календарной обрядности и терминологии – хрононимам. Традиционно под хрононимами в лингвистике понимаются «наименования отрезков годового времени (дней, недель, постов, мясоедов и т. д.), приуроченных к календарным датам либо к подвижным православным праздникам» [16: 79]. Сопоставление материалов поморского словаря с этнографическими исследованиями,

отражающими хрононимию Беломорья [4], [5], [7], подтверждает его самостоятельную ценность как источника, не только дополняющего наши представления о календарно-обрядовом комплексе, характерном для данной территории, но и во многом расширяющего и углубляющего соответствующие сведения, которые к тому же в основном известны из более поздних, чем у И. М. Дурова, записей. Всего в «Словаре живого поморского языка» фиксируется более 130 словарных статей (контекстов значительно больше), где упоминается та или иная хрононимическая лексика1.

Поморская хрононимия представлена в словаре как самостоятельно (см. соответствующие статьи к упрощенно-диалектным названиям традиционных церковных праздников Веденьё (и Ве-деньёв день ), Рождество, Крещенье, Паска, Троица, Сдвиженье (и Здвиженье), Успенье ), так и в составе образных выражений и именований ( Егорий в укорци сел, садитьце о Святках, Дарья засериха ), а также фольклорных текстов – пословиц, поговорок, примет, песен, загадок, обрядовых комментариев: см., например:

Дарья семиделка, всем делам невыделка. Сум. (Дуров: 93); В мясное воскресенье тепло, тихо и идет снег -к промысловому лету на Мурмане. Повс. (Дуров: 233); У ёго, скальгжника, о Крещеньи куска льдю не вымолишь. Повс. (Дуров: 376); Не нападывай пороха, / Не нападывай молода /На талую землю; / Чтоль на талую землю, / На траву мураву; / На траву мураву, / На злое коренье, / В Петрово - говеньё, /В Петрово - говеньё, / В вербно воскресеньё. Повс. (Дуров: 77) и др.

Словарь подтверждает, что поморский народно-праздничный календарь сформировался на общерусской основе: это отражается и в названиях отдельных праздников, и в традиционном делении года на два основных цикла – весеннелетний ( Паска, Егорьев день (Егорей), Микола вёшной (Весённой Микола), Троица, Иванов, Петров, Ильин дни, Успенье) и осенне-зимний ( Покров, Микола зимний, Святки, Крещенье, Мас-ленна ), на что указывает в отношении Поморья в целом Т. А. Бернштам [5: 89–90].

Материалы словаря также интересны тем, что в них фиксируется информация о местных, характерных только для Карельского Беломорья, престольных (храмовых) и съезжих праздниках и связанных с ними традициях. См., например, статьи к словам байна (Дуров: 12), варварить (пример ниже), круговая (Дуров: 194), Никольска (Дуров: 252), Петровьско (Дуров: 296), съежжающей празник (Дуров: 400) и др.:

« Варварить , -рю, -ит, -ят. То же, что и Субботить, т. е. заниматься уборкою, подчисткою и обмывкою в доме на религиозный праздник церковников – Варвары

(Храмовой праздник считался в д. Выгостров 4 декабря). Выг., Шиз., Сор.» (Дуров: 45).

Дополняет представленные сведения целый ряд хрононимических дериватов, которые даются как в виде отдельных словарных статей, так и просто в иллюстративных контекстах. Ср. подачу семантически сходных обозначений:

« Семе_́ ньской заро_́с. Говорится о произрастании волнух 1-го сентября. Примета: Семеньской зарос волнух последнёй. Сум., Сор.» (Дуров: 373);

« Ильи_́ нской, -ого; м., ед. Перед Ильиным-днем, до Ильина-дня, в Ильин-день. Примета: Первый зарос волнух - Ильинской. Повс.» (Дуров: 155).

Однако за редким исключением, представленным выше, соответствующие хрононимические производные связаны с рыболовным промыслом и отражают приуроченные к большим годовым праздникам «походы» сельди (массовые появления рыбы в традиционных местах ловли):

варвареньска сельдь (Дуров: 45), веденьёвска сельдь (Дуров: 46), егорьевска(я) сельдь (Дуров: 110), заговенска сельдь (Дуров: 125), ивановска(я) (иванска(я)) сельдь (Дуров: 151), михайловская сельдь (Дуров: 225), никольска(я) сельдь (Дуров: 252), успенска(я) сельдь (Дуров: 373).

В приведенных примерах проявляется специфика поморского промыслово-хозяйственного календаря, который, судя по этнографическим источникам, отличался такого рода особенностью повсеместно [4], [5], [7]. М. Н. Власова, изучавшая промысловый календарь поморов Терского берега, отмечает, что в его связке с важнейшими православными датами отразились не только многовековые наблюдения за сезонными миграциями рыбы (на Терском берегу – семги), но и вера, «согласно которой рыба “толпится” по праздникам, словно бы собираясь в церковь “праздничным ходом”, и радует людей по воле Творца» [7: 239].

Между тем в ряду местных названий праздников или их упоминаний в составе образных выражений у И. М. Дурова можно встретить и такие, которые в исследовательской литературе, посвященной поморской календарной обрядности, во всяком случае, по нашим данным, не отмечаются.

Не имея возможности в рамках данной статьи детально осветить эту проблему, остановимся на двух выражениях, содержащих в себе отсылку к определенным праздничным датам, которые, как кажется, ранее не привлекали внимания исследователей либо не получили развернутого лингвокультурологического комментария в силу своего периферийного положения в традиционном календарно-праздничном комплексе Поморья.

СЕГОДНЯ У НИХ ГРУЗИНСКОЙ БОГОРОДИЦЫ, А ЗАВТРА – ФРОЛУ ГОЛОДНОМУ

Указанная паремия представлена И. М. Дуровым в отдельной словарной статье, посвященной исключительно этой поморской поговорке:

« Грузи_́ нской Богоро_́ дицы . Выражение о людях, не умеющих жить и есть экономно: едят много и роскошно, когда есть изобилие продуктов, а нет их – сидят голодом. О таких людях говорят: сегодня у них груз и_́ нской Богородицы, а завтра – Фролу_́ голодному. Сор., Сум.» (Дуров: 89).

Известно, что Грузинская икона Божией Матери является одной из чудотворных икон, особо почитаемых Русской православной церковью. В частности, список этой иконы 1661 года, тоже прославившийся своими чудесами, считается одной из святынь казанского Раифского Богородичного мужского монастыря [19: 64]. Празднование образа Грузинской Богородицы было установлено в 1650 году и по сей день совершается 22 августа (4 сентября по нов. ст.) [19: 63]. Вместе с тем приведенная информация мало проясняет тот факт, почему упоминание именно этой богородичной иконы и дня ее памяти закрепилось в поморском высказывании, чем был мотивирован выбор, который может в понимании этой паремии (при более известных в храмостроении, иконографии Русского Севера образах Казанской, Владимирской, Тихвинской икон Богоматери) повести по ложному пути, как будто бы говоря нам о людях, отмечающих не только основные, но и второстепенные церковные праздники и в процессе постоянного празднования забывающих о завтрашнем дне. Во всяком случае, именно такое впечатление сложилось у автора данной статьи при первичном знакомстве с анализируемым выражением.

Однако обращение к истории иконы Грузинской Богоматери корректирует представление о вторичности даты ее чествования в поморском народно-праздничном календаре: на самом деле судьба этого образа оказывается непосредственно связанной с историей и культурой Беломорья.

Еще в XVII веке икона Грузинской Божьей Матери была передана в дар ярославским купцом Третьяком Лыткиным Черногорскому (позднее – Красногорскому) Богородичному монастырю на Пинеге под Архангельском [11]. Сам чудотворный образ получил такое название, поскольку, по преданию, был вывезен из Грузии во время нападения персидского шаха Аббаса и уже в Персии приобретен для купца Лыткина, откуда далее был доставлен в Россию [19: 60]. По- читание иконы Грузинской Богоматери началось в XVII веке, когда, будучи привезенной в Москву для поновления во время эпидемии чумы, она явила чудеса исцеления. В этот же период и особенно в Петровскую эпоху культ образа Грузинской Богородицы достиг общерусского масштаба; еще при царе Алексее Михайловиче его для сбора пожертвований стали торжественно носить в Вологду, Великий Устюг, Переславль-Залесский, Москву, Сибирь, что «способствовало всероссийской славе иконы из отдаленного северного монастыря» [10: 83].

Что касается Поморья, то здесь уже в момент своего появления в 1629 году эта икона стала местночтимой святыней. Укреплению данного статуса на рубеже XVII–XVIII веков способствовала деятельность архиепископа Холмогорского и Важского Афанасия, по распоряжению которого, ввиду челобитной «всех чинов, крестьян и стрельцов, не имевших возможности самим добраться до Красногорского монастыря, но желавших молиться чудотворной иконе» [10: 95], с 1698 года образ Грузинской Богородицы ежегодно доставлялся крестным ходом с Пи-неги в Холмогоры, а позднее, с 1763 года, такой чести удостоился Архангельск. С этого времени икона регулярно покидала Красногорский монастырь 22 августа и пребывала в Архангельске с конца августа до третьей (Крестопоклонной) недели Великого поста, после чего возвращалась в обитель через Холмогоры и все стоящие на этом пути приходские храмы [10: 95–96]. Икона Грузинской Богоматери считалась покровительницей архангельской Маргаритинской яр-марки2.

Естественно, что при таком распространении почитания образа Грузинской Богородицы в Беломорье день празднования ее иконы в православном календаре абсолютно точно не был для религиозных поморов проходной датой, в том числе на отдаленных от Архангельска территориях. В определенной мере показательны пометы словаря, которые приводит И. М. Дуров, отмечая, что анализируемое выражение было зафиксировано им в наиболее крупных селах Поморского берега – Сороке и Сумском Посаде, а именно в них немалую часть населения составляли купцы, богатые промысловики, зажиточные крестьяне, которые ежегодно выезжали на Мар-гаритинскую ярмарку в Архангельск. Почитание Грузинской Богоматери на Поморском берегу оставило свой след и в храмовой архитектуре Бе-ломорья: так, в 1885 году в селе Териберка была возведена каменная церковь, посвященная этому иконописному образу, - знаменательно в свете наших рассуждений, что инициатором и основным жертвователем на строительство этого храма стал промышленник с Поморского берега, уроженец с. Колежма Кемского уезда Иван Васильевич Кочин3.

Обсуждая проблему семантико-мотивационной реконструкции анализируемой паремии, нельзя обойти вниманием и ее вторую часть -Фролу голодному , которая также нуждается в специальных комментариях. Имя собственное в контексте этой поговорки, по всей видимо -сти, отсылает нас ко дню православных святых Флора (нар. Фрола) и Лавра, который церковь отмечает 31 / 18 августа по ст. ст. Этот же день в русском общенародном календаре почитался как лошадиный ( конский ) праздник. С. В. Максимов указывает, что в Новгородской, Костромской, Вологодской губерниях для так называемой конной мольбы - специального молебна, во время которого животных кропили святой водой, возводили отдельные часовни в лесу, за пределами поселений, куда в этот день пригоняли лоша-дей⁴. Празднование Фроленья (Хроленья) в Кад-никовском уезде Вологодской губернии (ныне Коношский р-н Архангельской обл.) с сопровождавшими его лошадиными скачками на «буеве» (кладбище) подробно описывается в этнографических трудах А. А. Шустикова⁵ [6: 123].

О почитании святых «лошадников» на прилежащих к Поморью территориях свидетельствует П. С. Ефименко: так, по сообщениям его информантов, в Тулгасском приходе Шенкурского уезда тоже проходили торжественные молебны, когда «въ празднован1е Флору и Лавру (18 августа) все домохозяева, исключая раскольниковъ, приводятъ своихъ лошадей къ часовне означен-ныхъ святыхъ, для кроплен1я святою водою»⁶. В Пинежском уезде, как отмечает этнограф, этот день традиционно входил в разряд канунов - праздников, посвященных православным святым, во время которых устраивались братчины - общинные деревенские трапезы со специально сваренным к этому дню пивом и приготовленным вскладчину угощением. Также в дни канунов в отдельных деревнях проводился крестный ход: «.. .носятся изъ приходскихъ церквей въ празднующ1я деревни хоругви и иконы. Тогда дома, поля, пожни и скотъ окропляются св. водою»⁷.

Вместе с тем этнографические источники не упоминают о каких-либо постных традициях на Русском Севере в этот день, что обычно связывается в народном православии с характеристикой голодный в составе хрононимов, например, в таких номинациях, как Лука голодный (Луков день) - день памяти святого и евангелиста Луки (31 / 18 октября по ст. ст.), Голодная кутья - канун Крещения (18 / 5 января по ст. ст.), сопряженные с полным или частичным пищевыми запретами [18: 61]. В конце лета, когда отмечался праздник Флора и Лавра, не могло идти речи и об отсутствии продуктов, что, в частности, отразилось в народном именовании весеннего дня памяти Георгия Победоносца (6 мая / 23 апреля по ст. ст.) Егорием голодным - На Руси два Его-рия: один холодный8, другой голодный (9 декабря и 6 мая) [18: 217].

Объяснить поморское выражение Фрол голодный в таком случае можно попытаться посредством обращения к его земледельческой символике. Так, общерусское распространение получило предписание, обусловленное во многом природными реалиями Нечерноземья, что до Фролова дня нужно обязательно завершить посев озимых:

Сей озимь от Преображенья до Флора (до Фрола) (без указ. места); На Флора и Лавра досевки (без указ. места) (Даль 4: 539); До Фрола если не посеют озимь, то всё уже (костром.); Фрол - он голой был, лысой, значит, рожь не родится (прикам.) (РНК: 465).

Запрет сеять после этого дня - иначе останешься голодным - закрепился в большом количестве примет, пословиц и поговорок, распространенных повсеместно:

Коли до Фрола не отсеешься, фролы и родятся, цветы, цветочки, один куколь (без указ. места); Кто сеет на Фрола, у того фролки и будут (без указ. места); После поры родятся фролки (без указ. места) (Даль 4: 539). где фролы, фролки понимаются как ‘сорные травы, вырастающие в поле после 18 / 31 августа’ (РНК: 466). См. сходные приметы в иллюстрации к слову фролы в медвежьегорских говорах: Фролы, м. <.> 2. Колосья ржи, посеянной после Фролова дня, поздняя рожь. Рожь сеют 19 августа, а кто позднее, говорят: «О Фролы посеешь, фролы и вырастут». Медв. (СРГК 6: 689), где, несмотря на иное толкование лексемы фролы (верное ли в свете приведенных выше данных?) и перенос даты посева на 19 августа (ошибка составителей / информантов?), сохраняется общая негативная оценка не вовремя посеянной ржи. Еще большей экспрессией в адрес нерадивых хозяев, не справившихся с посевом до обозначен- ного срока, наполнены выражения Фрол пришел – по лукошку дал (прикам.), Фрол в сито насерет (прикам.), Фрол насерет в лукошко (костром.) и под. (РНК: 465).

Что касается упоминания голодного Фрола в Поморье, то, по всей видимости, здесь мы сталкиваемся с той ситуацией, когда специфический для данной территории промыслово-хозяйственный календарь, обусловленный иными природными условиями и преимущественно не сельскохозяйственной деятельностью населения, продолжает сохранять связь с общерусской аграрной основой и традициями соседних, земледельческих территорий Русского Севера, на что неоднократно указывали исследователи, в частности Т. А. Бернштам [5: 90], см. также: [7: 239], [15: 197–198]. При этом за выражением голодный Фрол скрывается в анализируемой поговорке, как можно предположить, не столько конкретный день, сколько определенный отрезок времени, поскольку нарушение предписания отсеяться к установленной дате угрожало крестьянину жизнью впроголодь целый год. Заметим, что такая трактовка не противоречит ироничному пафосу анализируемой поговорки, в которой один праздничный день, прожитый на широкую ногу, противопоставляется всему остальному периоду, по-видимому – до получения очередного дохода, когда человек вынужден жить, отказывая себе даже в необходимом⁹.

ФЕДОСЬЯ РЫСКУНЬЯ

Рассмотренный выше случай не единственный пример взаимодействия общерусской и локальной календарной традиций Поморья. Если паремия о Грузинской Богородице и Фроле Голодном показывает, как в поговорке совмещаются церковные, хозяйственно-бытовые, аграрные реалии, то название Федосья рыскунья представляет иную разновидность хрононима. В традиционном календарном комплексе поморов так назывался день памяти преподобномученицы Феодосии Константинопольской, приходящийся на 11 июня / 29 мая по ст. ст. См. статью, посвященную этой дате, в словаре И. М. Дурова: « Федо_́ сья рыску_́ нья. День 29 мая. Говорят: в этот день обязательно в море где-либо бывает шторм. Повс.» (Дуров: 423).

Представленные данные дополняют художественно-этнографические источники, в которых, в частности, дается пояснение ко второй части хрононима – рыску_́ нья . Так, в одном из очерков С. Г. Писахова «На Новой земле» читаем (комментарий под знаком (*) авторский. – И. Д. )¹⁰:

«Из Архангельска отходили в ясную погоду, но только отошли – туман и дождь мелкий как с привязи сорвался.

– Пройдет скоро, погода временная – Федосья-рыску-нья*. Отшумит – и тихо будет, – пояснили мне.

Отшумела Федосья-рыскунья, тихо стало, но хотелось скорее ко льдам.

• *11 июня (29 мая) – день имени Федосьи. В это весеннее на Севере время часто дует (рыщет) холодный, резкий, переменчивый ветер».

О том, что выходить в море в этот день было плохой приметой, свидетельствует Р. С. Липец, рассказывая о поморском сказочнике Л. Ф. Федотове, в фольклорном репертуаре которого появляются новые образы поморов – строителей коммунизма. По словам этнографа, из рассказа Л. Ф. Федотова видно, как «по-новому осмысливались некоторые из традиционных обычаев, а другие решительно отвергались», в последнем случае речь идет как раз о суеверном страхе перед выходом в море в день Федосьи рыскуньи:

«Построив своими силами моторный бот, комсомольцы приглашают всех своих товарищей – деревенскую молодежь помочь спустить им на воду “Зарю” и для “спускова” по обычаю варят традиционное пиво. Однако спускают они судно – наперекор суеверной моряцкой традиции – нарочно в “тяжелый” день праздника Федосьи Рыскуньи, хотя старики уговаривают их не делать этого» [15: 33].

Далее, говоря о традиционном поморском календаре, Р. С. Липец так же, как и С. Г. Писа-хов, дает пояснение, на чем было основано такое восприятие в прошлом данного церковного праздника:

«Запрет выхода в море в некоторые праздники был связан с тем, что они приходились на периоды штормов в году. Это сказалось и в названии праздников, подменивших церковное их обозначение: Никола Ветренник (6 декабря старого стиля), Федосья Рыскунья (29 мая старого стиля), т. е. “рыскающая”, носящаяся по свету <…> На Николу Зимнего приходятся декабрьские штормы в Баренцовом море у побережья Мурмана, а около дня Федосьи Рыскуньи проходят над Севером циклоны» [15: 198].

См. также в говорах Терского берега:

• « РЫСКУНЬЯ , ж. День 29 мая по старому стилю (13 июня), отличающийся сильными штормовыми ветрами. Боялись Феодосьин день, рыскунья, ветер быстро выпадывал, он по-старому 29 мая, в море боялись ходить. Севмор. (СРГК, 5: 594) (в дате 13 июня, по-видимому, неточность – 11 июня по нов. ст. – И. Д .)».

Несмотря на обозначенные объективные причины закрепления за праздником Федосьи в Поморье статуса «тяжелого» дня («пока налаживается погода на лето, часты бури-ви- хори»11), как будет показано ниже, соответствующую оценку и привязку именно к 29 мая он, как и в случае с предыдущим рассмотренным нами выражением, получил, по-видимому, не без поддержки общерусского земледельческого календаря.

Показательно, что именно об этой календарной дате в собрании пословиц В. И. Даля говорится, что День св. Феодосии стоит один всех понедельников (несчастный) 12 . За пределами Поморья этот день называли Федосьей Колосяницей (Колосницей, Колосавой), поскольку в этот период начинала колоситься в полях озимая рожь: Пришла Федосья - во ржи колосья; Федосья Коло-сяница - жито колосится; Озимые хлеба колос выметают, боли с серца сымают [18: 285]. Еще одно название - Федосья Гречушница (владим.) -праздник получил, поскольку к нему, как правило, приурочивали посев гречихи [18: 286].

Исходя из cказанного, понятно, почему при такой значимости для жизнеобеспечения крестьян этого дня он считался в народе критическим и связанным с большим количеством различных запретов. В частности, на Федосью детям, девушкам категорически запрещалось прыгать и скакать, качаться на примитивных качелях-досках «с подскакиванием», поскольку в этот период, по объяснению крестьян, «земля “была тяжела”» (беременна) (владим., калуж., ряз., петерб.) [3: 172], [18: 285] и это могло нанести ей вред. В этот день не рекомендовалось также начинать какие-либо крупные дела, отправляться в дорогу, давать деньги в долг, свататься и играть свадьбу и др., поскольку все это грозило опасностями и неудачами.

Сказанное, как нам кажется, объясняет, почему из нескольких дней, когда обычно в самом конце весны наблюдались штормы на Белом море, народное сознание в итоге остановилось на 29 мая – самом опасном дне этого периода в общерусском земледельческом календаре.

Кроме того, в говорах Поморья память о Федосье рыскунье, ее связи со штормовыми ветрами отразилась, насколько можно судить по имеющимся материалам, в использовании этого названия для обозначения ветрено-неблагоприятной, холодной погоды в целом. См. в Словаре русских говоров Карелии в почти идентичных контекстах:

ФЕДО́ СЬЯ-РЫСКУ́ НЬЯ , ж. Конец зимы. Ветер падет весной, снег рыщет по дороге - Федосья рыскунья . Кем. (СРГК, 6: 681); РАСКУ́ НЬЕ : >  Федо́ сье раску́ нье. Погода в феврале, когда метет поземка. Ветер падет весной, снег рыщет по дороге - Федосье раскунье . Кем. (СРГК, 5: 452).

Мы полагаем, что вряд ли за соответствующими названиями скрывается какая-то конкретная календарная дата, вопрос о которой ставится, в частности, в этнолингвистическом словаре «Русский народный календарь» со ссылкой на первый из приведенных контекстов: « Федо_́ сья-Рыску_́ нья , ж. День в конце зимы (какой?). Карел.» (РНК: 457). Заметим, что связь обозначаемых обеими номинациями реалий с зимним временем в свете приведенных иллюстраций из СРГК («ветер падет весной (выделено нами. – И. Д. )») также представляется сомнительной.

ВЫВОДЫ

Осуществленный культурно-семантический анализ хрононимических номинаций в составе образных выражений Сегодня у них Грузинской Богородицы, а завтра - Фролу голодному и Федосья рыскунья , несмотря на ярко проявленную региональную специфику, позволяет подтвердить вывод исследователей о тесной связи называемых в них праздников с общерусским земледельческим календарем, а в особом почитании дня и образа Грузинской Богородицы – с историей развития православия на Русском Севере. Оба примера являются яркой иллюстрацией того, как в языке и фольклоре региона находят отражение локальные черты календарно-праздничной культуры. В целом проведенное исследование подтверждает, что материалы «Словаря живого поморского языка» И. М. Дурова представляют несомненный интерес в качестве источника изучения хрононимической лексики поморских говоров, а также позволяют оценить потенциал этого труда для расширения базы данных о поморском народно-праздничном календаре.