«Штабс-капитан Рыбников» А. Куприна и «В когтях германских шпионов» Н. Брешко-Брешковского как генетические истоки отечественного шпионского романа

Исследование выполнено при финансовой поддержке Российского научного фонда, проект № 25-18-00764, ; Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского

EDN: CTNBLN

Введение. Шпионская тема, как известно, возникла в мировой литературе в начале XIX в., хотя формирование шпионского романа как самостоятельного жанра приходится на ХХ столетие [Норец М.В., 2013, 2014; Осьмухина О.Ю., Приказчикова О.А., 2022, 2025; Приказчикова О.А., 2026]. А.П. Саруханян справедливо утверждает, что, во-первых, возникновение шпионского романа связано с созданием секретных организаций – до их появления шпион не мог стать героем, а был лишь профессиональным лжецом и шантажистом [Саруханян А.П., с. 503]; во-вторых, «страх перед агрессией стал причиной появления целой серии произведений» [Саруханян А.П., с. 504]. Действительно, шпионская тема начала складываться как отклик на скандальное «дело Дрейфуса» во Франции (1894–1899), породившее социальный конфликт по делу о шпионаже в пользу Германии, затем – в связи с противостоянием европейских стран за сферы влияния в колониях и с разрастанием конфликтов на собственных территориях, что нашло воплощение и в «Киме» Р. Киплинга, повествующем о войне в Афганистане и столкновении в связи с этим геополитических интересов нескольких государств, и в романе «Глазами Запада» Дж. Конрада, где создан образ агента Российской империи, проникающего в женевскую группу революционеров, и в «Его прощальном поклоне» А. Конан Дойла, где знаменитый Шерлок Холмс становится двойным агентом, передающим ложные сведения Германии и отстаивающим национальные интересы Британской империи.

Примечательно, что большинство шпионских сюжетов появилось в литературе (и западной, и русской) накануне Первой мировой войны: во-первых, сама действительность задавала реальные жизненные ситуации, непосредственными участниками которых были агенты различных разведок (некоторые писатели этого периода сами состояли на секретной службе); во-вторых, шпионская тема достаточно точно отображала столкновение между государствами и назревавшие политические противоречия. К примеру, в романах Дж. Бакена («Под зелёным плащом» и «Тридцать девять шагов») выстраивается модель героического шпионского романа, сюжет которого строится на «чередовании побега и преследования, пленения и чудесного спасения» [Саруханян А.П., с. 504], герой рискует собственной жизнью, чтобы спасти своё государство.

Но если с «вхождением» шпионской темы в западную литературу всё более или менее ясно (точкой отсчета традиционно считают «Шпиона» Дж. Ф. Купера), то генезис шпионского отечественного романа требует уточнения. В России в начале ХХ века полного перевода куперовского «Шпиона» еще не знали (он был осуществлен Е.М. Чистяковой-Вэр лишь в 1913 г.), равно как и киплинговский «Ким» в переводе А.П. Репиной вышел на русском языке лишь в 1915 году; при этом существовала собственная, повествующая о приключениях, мощная лубочная традиция, во многом определившая «лицо» дореволюционной массовой словесности. Порубежная эпоха в русской словесности явилась, по точному замечанию Ю. Н. Тынянова, периодом «обновления разных видов и жанров <…>, периодом рождения новых форм, выработки нового художественного зрения» [Тынянов Ю.Н., с. 89], и, действительно, писатели стремились «максимально сблизиться с “массами”», «апеллировали к вкусам массового читателя» [Черняк М.А., с. 61]: большой популярностью читательской аудитории пользовались журнал «Вокруг света» (1885–1917), приложение к журналу «Природа и люди» «Мир приключений» (1910–1918), публиковавшие остросюжетные произведения, а также отличавшиеся дешевизной и выходившие крупными тиражами серийные выпуски о приключениях Ната Пинкертона, Ника Картера, И.Д. Путилина, обращение к приемам авантюрно-приключенческого нарратива (острота сюжетных коллизий, динамичность и др.) обнаруживается в текстах разного эстетического достоинства – от чеховской «Драмы на охоте» до беллетристики. Это же касается и шпионской тематики, которая, на наш взгляд, утверждается в русской прозе благодаря отнюдь не западным, но российским прозаикам. Таким образом, актуальность настоящей статьи очевидна и объясняется необходимостью выявления генетических истоков отечественного шпионского романа.

История вопроса. Оговоримся, что до литературоведческого изучения шпионского романа к его осмыслению обратились писатели: П. Буало и Т. Нарсежак, полагавшие шпионский роман одним из возможных эволюционных путей детективной словесности и связывавшие его оформление в качестве самостоятельного жанра с окончанием Второй мировой войны и началом «холодной войны» [Буало П., Нарсежак Т.]. Изучение шпионского романа на Западе в силу известных причин началось ранее, чем в России, уже в 1980-х годах [Atkins J.; Denning M.; Кёстхейи Т.], причем важное место в этом контексте занимала работа Д. Сида «Spy fiction». Ученый выделил жанровые особенности шпионских повествований: тему преступления как тайного политического действия и его предотвращения; реалистичность описываемых событий, в которые вовлечен герой; «идеологическую направленность», объясняющуюся обострением отношений между «двумя политическими блоками, в которые были вовлечены практически все страны» [Seed D., p. 126; перевод наш]. Примечательно, что в западных culture studies шпионский роман длительное время считался частью детективной литературы [Кёстхейи Т.; Atkins J.; Denning M.]. В рамках массовой словесности его в различных аспектах изучали: У. Эко, который анализировал тип героя-шпиона; Дж. Кавелти, рассматривавший его формульность и стереотипность [Ка-велти Дж. Г.; Cawelty J. G., 2001]. В отечественном литературоведении определение шпионского романа применительно к западной литературе было сформулировано А.П. Саруханян, которая полагает, что он «тематически определятся связью протагониста со шпионажем, структурно ‒ близостью к авантюрному повествованию с мотивами путешествия, поединка и акцентом на тревожном ожидании того, что случится с главными героями» [Саруханян А.П., с. 503]. Маркерами шпионского романа как самостоятельного жанра, отличающими его от детективной литературы, исследовательница вслед за британскими учеными [Atkins J.; Denning M.; Goodman S.; Seed D.] считает не характерную для детектива политическую интригу; очевидного героя-врага, чьи планы необходимо расстроить протагонисту; «верность деталей при всей невероятности сюжетных ходов» [Саруханян А.П., с. 503]. Н.Н. Кириленко, опираясь на работу Д. Сида, называет шпионский роман «самостоятельным жанром криминальной литературы» [Кириленко Н.Н., с. 32]. О.В. Федунина и А.В. Кузнецова, не давая определения жанру, выделяют «два основных типа» шпионского романа в советской литературе: «об иностранном шпионе, заброшенном в СССР, и о советском разведчике в тылу врага» [Федунина О.В., Кузнецова А.В., с. 135], подчеркивая, что в советской прозе сформировалась «жанровая модель шпионского романа, обусловленная во многом идеологизированностью и установками на занимательность и сопричастность читателя к действию» [Федунина О.В., Кузнецова А.В., с. 144], важнейшим свойством которой становится сюжет, построенный на противостоянии советских органов госбезопасности и иностранных шпионов. Целостное осмысление жанровой структуры шпионского романа дано М.В. Норецем [Норец М.В., 2013, 2014], который называет шпионский роман «продуктом “отпочкования” от детективного жанра вследствие “тесноты” и несоответствия последнего историко-культурологическому фону эпохи» [Норец М.В., 2014, с. 101]. Кроме того, литературовед и разделяющая его концепцию А.С. Соина [Соина А.С.] на материале английской словесности убедительно доказывают, что шпионский роман представляет отдельный литературный жанр, выделяют и характеризуют его «жанровую матрицу» как своеобразную модель, «каркас», предполагающий «определённый набор жанровых признаков романа, отличающих данную жанровую форму от любой другой» [Норец М.В., 2014, с. 96]. Определенный вклад в изучение отечественного шпионского романа внесен авторами настоящей статьи: в частности, были выявлены этапы становления и развития отечественного шпионского романа, его ключевые субжанры, проанализированы его отдельные образцы [Осьмухина О.Ю., Приказчикова О.А., 2022, 2025; Приказ-чикова О.А., 2026].

Итак, западными и отечественными учеными на сегодняшний день сделаны существенные замечания относительно жанровой природы шпионского романа, его ключевых особенностей, поэтики отдельных произведений, однако, при всем многообразии работ, ни в одной из них детально не исследуются генетические истоки его, условно говоря, отечественной версии, что и является объектом нашего внимания.

Научная новизна состоит в том, что впервые обосновывается генезис отечественного шпионского романа; кроме того, новизна определяется самим материалом – роман Н. Брешко-Брешковского, не переиздававшийся с 1915 г., впервые вводится в научный оборот. Цель нашей статьи – проанализировать генетические истоки отечественного шпионского романа.

Методы исследования. В статье использованы сравнительно-исторический, историко-генетический метод, а также метод целостного анализа художественного произведения.

Результаты исследования. Сразу оговоримся: предположение о том, что «в царской России основателями "шпионского" жанра можно считать Александра Ивановича Куприна с рассказом "Штабс-капитан Рыбников", навеянным событиями русско-японской войны и известного русского дореволюционного писателя Николай Николаевича Брешко-Брешковского» [Хоста М., Верховский А.], впервые было сделано М. Хостой и А. Верховским. Действительно, важные черты традиции шпионского повествования воплощены в «Штабс-капитане Рыбникове» А.И. Куприна, о чем свидетельствует сам сюжет, завязкой которого становится проникновение в Петербург японского шпиона, маскирующегося под раненого, «забитого», «маленького человека», постоянно пьяненького, и это задаёт будущий устойчивый для жанра мотив внутреннего врага: угроза исходит от тайного агента противника, который всячески маскируется «под своего». Мнимый штабс-капитан ведёт себя нарочито суетливо, много болтает, использует армейский сленг, цитирует народные песни («Православный русский воин, не считая, бьет врагов. Такая есть солдатская русская песня» [Куприн А.И.]), сыплет русскими пословицами: «где черт не поможет, бабу пошлет», «нашла коса на камень», «бог не выдаст, свинья не съест» [Куприн А.И.].

Вся деятельность Рыбникова сосредоточена на сборе информации: он не совершает дерзких диверсий, напротив – постоянно слоняется по городу, появляясь в ресторанах, театрах, на вокзалах, в военных и гражданских учреждениях (штаб, комитет о раненых, полицейские участки). Изображая нужду, не гнушаясь « бестолковых жалоб и претензий » [Куприн А.И.] в казённых учреждениях, он крайне внимателен к слухам, распоряжениям военного начальства, обрывкам разговоров, касающихся Русско-японской кампании, нередко позволяет себе и «назойливые» расспросы о «течение военных действий». Его «глупая улыбка», бестолковость, праздная болтовня, неряшливый внешний вид вводят в заблуждение и чиновников, и обывателей, которые не подозревают об истинных намерениях шпиона, регулярно отправляющего зашифрованные телеграммы своему начальству.

Подозревать Рыбникова начинает фельетонист Щавинский, замечающий очевидные противоречия в облике и речах мнимого штабс-капитана: к примеру, журналиста смущает несоответствие потрепанной шинельки и шелкового нижнего белья, глупых речей Рыбникова и свойственной ему « какой-то внутренней напряженной, нервной силы » [Куприн А.И.]. Герой-шпион педалирует свою «русскость», «православие», однако, Щавинский в «выражении этого лица – злобного, насмешливого, умного, пожалуй, даже высокомерного» [Куприн А.И.], замечает отнюдь не славянские черты, но нечто «не человеческое, а скорее звериное» [Куприн А.И.].

Между персонажами разворачивается своеобразный интеллектуальный поединок, который стимулирует развитие конфликта: Щавинский внимательно изучает поведение Рыбникова, пытается «прочитать» его, захваченный самим процессом «разгадки». Убедившись в собственной правоте, журналист, тем не менее, не спешит доносить на шпиона, не только пытаясь вывести его на откровенность, и это смещает фокус повествования к детективной интриги к интеллектуально-психологической игре, что в последствии станет особенностью отечественной шпионской литературы, но и испытывая восхищение дерзостью и отвагой лазутчика: « Но если все это правда и штабс-капитан Рыбников действительно японский шпион, то каким невообразимым присутствием духа должен обладать этот человек, разыгрывающий с великолепной дерзостью среди бела дня, в столице враждебной нации, такую злую и верную карикатуру на русского забубенного армейца! Какие страшные ощущения должен он испытывать, балансируя весь день, каждую минуту над почти неизбежной смертью » [Куприн А.И.]. Примечательны мелкие штрихи, детали, которые подмечает опытный Щавинский и которые выдают шпиона: специфическая внешность (узкие глаза, желтоватый оттенок кожи, редкие и жёсткие волосы), «нерусские» интонации, случайные промахи (например, в публичном доме шпион во сне выкрикнул «Банзай», что и стало одной из финальных «улик»).

Если А. Куприн ввел шпионскую тему в нарратив отечественного рассказа, демонстрируя синтез сюжетной динамики, конспирологических мотивов и психологического анализа, то важнейшие особенности шпионского романа как крупной жанровой формы были воплощены в творчестве журналиста, критика, сценариста, прозаика Н. Брешко-Брешковского. Писатель был весьма плодовит и отдал дань авантюрным и историческим романам и повестям («Гайдамаки», 1901, «Мазепа и запорожцы», 1901), романам о жизни борцов («Чемпион мира» и «Гладиаторы наших дней», 1908, «Чухонский бог», 1910), об изнанке светской жизни («Записки проходимца», 1901, «Записки натурщицы», 1909, «В потёмках жизни», 1914) и откликался на весьма резонансные общественные события – от войны в Сербии («Танцовщица Лилиас» и «Дочь Иностранного легиона», 1916), распутинщине («Позор династии», 1917) до судебного процесса по делу Менахема-Менделя Бейлиса (по его сценарию киевское киноателье «Светотень» и торговый дом «Creo» выпустили драму «Вера Чибиряк», воспроизводившую историю убийства А. Ющинского). Важнейшей составляющей творчества Н. Брешко-Брешковского были шпионские произведения («Гадины тыла», 1915; «Ремесло Сатаны», 1916), наиболее показательным из которых, на наш взгляд, является не переиздававшийся с 1915 г. роман «В когтях германских шпионов», написанный по лекалам массовой словесности. Фактически, по Дж. Кавелти, он содержит устойчивый набор формул – тем, сюжетов, типажей, приёмов, – который «высвечивает» общие особенности шпионского романа (авантюрно-приключенческий нарратив, мотивы поединка, путешествия, атмосфера тревожного ожидания, физически и нравственно привлекательный протагонист) и шире – массовой словесности (деление персонажей на положительных и отрицательных, любовная история, элементы мелодрамы, общая занимательность, увлекательность сюжета, happy-end). Созданный в годы уже начавшейся Первой мировой войны роман не только описывает предшествующие ей события и акцентирует внимание на «большой игре», рядовые участники которой оказываются совершенно беззащитными, а все разведывательные и шпионские операции с вполне конкретными политическими целями проводятся секретными агентами, действующими в интересах европейских держав, но и воплощает ключевые особенности всех последующих отечественных шпионских романов.

Во-первых, как мы уже отметили, он содержит политическую интригу: Германия стремится развязать войну с Россией, прибегая к услугам шпионов, задача которых устроить политическую провокацию. Уже в начале сюжетного развертывания Флуг четко обозначает план, который позволит изменить политическую карту Европы: « Через каких-нибудь шесть-семь недель в Боснии начнутся маневры с участием эрцгерцога Франца-Фердинанда… Эти маневры – его могила! <…> Мы решили вычеркнуть Франца-Фердинанда из списка живых, и вот вам предлог к войне. Уже заготовлена пара сербских юношей, наэлектризованных местью за аннексию Боснии-Герцеговины, аннексию, душой которой был <…> эрцгерцог » [Брешко-Брешковский Н., с. 27]. Немецкий шпион открывает своей сообщнице замысел поистине глобальный и просчитанный до мелочей - убийство локальное должно потянуть за собой необратимые последствия, когда в войну европейского масштаба автоматически будут втянуты крупнейшие державы: « Австрия и Германия открывают яростную кампанию и в газетах, и в политических кругах против Сербии и сербского правительства, якобы подготовившего сараевское убийство. Австрия, вернее Германия за спиною Австрии, требует от Сербии удовлетворения, ставя самые унизительные условия. <…> Тогда Австрия объявляет войну. Россия ни в каком случае не может остаться равнодушной и отдать Сербию на растерзание… <…> Сейчас же встаёт Германия, и в ответ поднимается Франция. Четыре великие державы начнут между собой неслыханную войну, с участием миллионных армий. <…> В результате – аннексия Прибалтийского края и Царства Польского. И тогда Германия станет величайшей державой на земле, и все будут ее вассалами » [Брешко-Брешковский Н., с. 27-28]. «Большая игра» подразумевает единственную цель - удовлетворение имперских амбиций Германии, претендующей на мировое господство. Более того, в качестве одного из персонажей в романе действует сам кайзер Вильгельм, лично принимающий антагониста и дающий ему вполне конкретные поручения: « Император <…> вынул из письменного стола небольшую тетрадку, исписанную убористо машинописным шрифтом, и листик бумаги. Этот листик он протянул Флугу. – <…> Сейчас же, слово в слово, заучите наизусть все содержание. Только три человека должны знать, что здесь написано. Я, вы и граф Бертхольд. Слышите!.. Отсюда вы отправитесь в Вену и, повидавшись с графом, с глазу на глаз, скажете от моего имени содержание этой бумажки. Пусть он руководствуется этим, и только этим. <…> А теперь – наизусть … до последней запятой!.. А теперь, теперь возьмите и спрячьте понадежней это. – Вильгельм подвинул Флугу тетрадку с машинным шрифтом. – Запечатайте сейчас же в конверты… При мне!.. Вот сургуч!.. Вот именная печать!.. » [Брешко-Брешковский Н., с. 144-145].

Во-вторых, враги и их планы более или менее точно известны уже в самом начале повествования. Так, протагонист Арканцев, в задачу которого входит раскрыть коварные замыслы противников, знает о готовящейся провокации, подозревает в этом немцев, доверившись «чутью» и совершенно правильно начинает вести наблюдение за немецким посольством, «Семирамис-отелем», ставшим « главной штаб-квартирой тайной австро-германской разведки в Петрограде » [Брешко-Брешковский Н., с. 14], и его подозрительными обитателями. Нанимая в помощники друга детства, Арканцев вскоре убеждается в собственной правоте и благодаря Криволуцкому вычисляет и обезвреживает внутренних противников.

В-третьих, согласно модели шпионского романа, протагонист, «движимый патриотизмом, рискуя собственной жизнью, спасает свою страну» [Саруханян А.П., с. 504]. Статский советник Арканцев не просто выполняет служебный долг, но руководствуется патриотическими соображениями, что он и подчеркивает, нанимая Криволуцкого: « Можно быть либералом, консерватором. Можно! Это дело убеждений и вкуса. Но необходимо любить Россию. Здесь речь идет о наших чужестранных врагах. Ты можешь принести отечеству большую пользу ...» [Брешко-Брешковский Н., с. 17]. Любовь к России движет не только статским советником и его помощником - фактически всем русским героям романа свойственен патриотизм (и «честному, искреннему мальчику» Агапееву, и Криволуцкому, и княжне Тамаре

Солнцевой-Насакиной; исключение составляет лишь охваченный тщеславием и жаждой наживы Пе-небельский).

Кстати, персонажная система построена как оппозиция «свой – чужой», причем антагонисты изображены как противники достойные, не менее ловкие, нежели русские герои, хитрые, обладающие смелостью и умом. Противопоставление «своего» и «чужого» воплощено и в противопоставлении характера, образа жизни русских и германцев, а также внешнего (не только русского / немецкого, но и античного / немецкого) антуража. Причем всё немецкое даже в архитектуре и в скульптурных изваяниях предстаёт «варварским», «бесстыдным» и «безобразным» и высвечивает глубинную суть германской нации, в чем, безусловно, сказалось сознательное стремление писателя показать политического противника России в период Первой мировой войны в крайне невыгодном свете: « В этой группе целиком сказался весь народ германский, народ-выскочка, народ-бюргер, народ-солдафон, влюбленный в себя и в свою надутую, чванную мощь. Мощь без права, без исторических заслуг, без тех благородных традиций, тайною которых владели древние римляне… » [Брешко-Брешковский Н., с. 49]. Петроград с его длинными и прямыми улицами, величественными памятниками, «легким и стройным силуэтом» Исакия, безбрежной Невой со всей очевидностью противопоставлен Берлину с его « мещански-сусальной роскошью всех новых зданий », « безвкусными памятниками », « мутным и грязным Шпрее » как апофеоз « нищенства красоты и духа » [Брешко-Брешковский Н., с. 49]. При этом если русские относятся к чужой культуре и чужой стране уважительно, то германцы презирают русских, причем не только в Петрограде, но и в Лодзи есть своя немецкая колония, члены которой держатся обособленно, ведут себя сдержанно, живут скромно, отличаясь подчеркнутой бережливостью. Однако скромность эта отнюдь не национальная особенность, а «принцип»: немцы не хотят тратить деньги в чужой стране. Более того, Россия для них – « колоссальный баран », которого «они стригут», но которому « не желают золотить рога » [Брешко-Брешковский Н., с. 137].

Наконец главным героям, не лишенным романтического ореола (Арканцев сдержан, красив, атлетически сложен, пользуется успехом у женщин, но при этом не связан обязательствами ни с одной из них, страстный коллекционер живописи; Криволуцкий красив, обладает притягивающей женские взгляды «ассирийской бородой», верящий в любовь мечтатель), противостоит почти готический злодей Флуг. Живущий под чужой личиной, изображающий американского подданного Прэна, он обладает недюжинным умом, жестокостью и коварством. Всего лишь отставной лейтенант, но едва ли не самая «темная личность», Флуг вхож в министерские кабинеты, получает секретные поручения лично от императора, « вертит, как хочет, представителем одной из самых великих держав на земле » [Брешко-Брешковский Н., с. 54]. Носящий весьма говорящую фамилию Flug, в переводе с немецкого означающую «полет», антагонист легко перемещается по России и Европе, легко сходится с нужными людьми, решает свои вопросы, не гнушаясь властных приказов и шантажа (в именах других персонажей, кстати, тоже зашифрованы их характеристики: фамилия Арканева тюркского происхождения – «аркан» – и намекает на цепкость, ловкость героя; Агапеев отсылает к греческому «любовь», и герой, действительно, полностью и без остатка отдается этому чувству и т. д.).

Как ни парадоксально, но к роману Н. Брешко-Брешковского, созданному в начале ХХ в., применима типология повествовательных структур, введенная У. Эко для характеристики «бондианы» Яна Флеминга: «1) противопоставление персонажей и оппозиция ценностей; 2) игровые ситуации и сюжет как форма “игровой партии”; 3) литературная техника» [Эко У., с. 197]. За полстолетия до появления серии об агенте 007 русский писатель воплотил ключевые особенности классического шпионского нарратива: от инвариантных пар персонажей (Арканцев – Криволуцкий, Арканцев – Флуг, Криволуцкий – Флуг, Криволуцкий – Ирма, Ирма – Флуг, Гумберг – Тамара и т.д.), построения романа как последовательности «ходов» до особой стратегии: синтез клише и бульварных романов и аллюзий к предшествующей традиции. К примеру, описания зловещего Флуга отсылают к Великому инквизитору и гётевскому Мефистофелю, Гумберга – к вампиру П. Мериме, Сонечки – к целому ряду героинь русской классики (от «Преступления и наказания» Ф.М. Достоевского до «Душечки» А.П. Чехова). Пересказ Тамарой «Романа из великосветской жизни в четырех частях» есть не что иное как пародия на популярнейший на рубеже веков роман кн. В.П. Мещерского «Мужчины петербургского большого света. Этюд в четырех частях» (1897).

Выводы. Таким образом, генетическими истоками отечественного шпионского романа, как жанра окончательного сложившегося в середине ХХ столетия, является не столько «Шпион» Дж. Ф. Купера, сколько «Штабс-капитан Рыбников» А. Куприна и «В когтях германских шпионов» Н. Брешко-Бреш-ковского. Если А. Куприн в рамках малого жанра лишь намечает характерные приметы шпионского нарратива (мотив внутреннего врага, искусно маскирующегося и собирающего необходимые сведения, интеллектуально-психологический поединок шпиона и протагониста), то в романе Н. Брешко-Брешковского воплощены ключевые особенности жанровой формы: развлекательность, политическая интрига, связанная с «большой игрой», авантюрно-приключенческий сюжет, насыщенный погонями, разоблачением шпионов, строящийся на системе определенных «ходов» и оппозиций (инвариантные пары герой – злодей, герой – роковая красавица и т. д.).

Совершенно очевидно, что использованная Н. Брешко-Брешковским в романе «В когтях германских шпионов» модель станет основополагающей для последующих отечественных шпионских романов – от сочетающих шпионскую тематику со штампами соцреализма романов А. Насибова («Несчастный случай», «Бремя обвинения»), повестей Г. Матвеева «Тарантул», Н. Далёкого («За живой и мёртвой водой»), В. Иванова («По следу»), О. Сидельникова («Нокаут») до цикла Ю. Семенова о разведчике Максиме Исаеве (Штирлице), которые требуют в перспективе системного изучения.