Способы представления ситуации плача в Повести временных лет и Лаврентьевской летописи

Л.А. Калимуллиной)1. Появилось много работ, по священных изучению этого явления в традици онной народной культуре2 (см. также [Велецкая,

• ¹    Калимуллина Л.А. Семантическое поле эмотивности в русском языке: синхронный и диахронические аспекты (с привлечением материала славянских языков): дис. ... д-ра фи-лол. наук: 10.02.01. Уфа, 2006.499 с. URL: https://dspace.kpfu . ru/xmlui/handle/net/152899 (дата обращения: 18.08.2025).

• ²    Толстая С.М. Слезы // Славянские древности. Этнолингвистический словарь: в 5 т. М.: Междунар, отношения, 2012. Т. 5. С. 42-46.

2009; Гынгазова, 2007; Земичева, 2019; Савельева, 2011; Толстая, 2012). Об этом же пишет и исследователь Ю.Н. Ильина3.

Плач и слезы являются важным феноменом древнерусской культуры. Разные виды плача, идущие из языческих времен, объединяясь с христианскими традициями и ритуалами, присутствуют в традиционной русской культуре до сих пор. Плач как литературный жанр входит в систему жанров древнерусской литературы. Пожалуй, одними из самых авторитетных исследований плача как текста, объединяющего в себе традиции русской народной культуры и византийской литературы, являются работы [Адрианова-Перетц, 1947; 1974]. В них указаны основные типы плачей в древнерусских текстах, рассмотрено влияние народных причетей и византийских книжных плачей на развитие жанра плача в русской письменной культуре. Современные исследователи продолжают изучение этой литературной формы в летописных текстах и предлагают свою типологию литературных плачей в воинских и публицистических древнерусских текстах [Трофимова, 2014; 2016].

Цель статьи – выяснить, как представлена ситуация плача в тексте Повести временных лет по Лаврентьевской летописи, описать структурно-семантические модели и их разновидности, используемые для презентации проявления эмоций в древнерусском тексте.

Основной метод анализа - выявление моделей данных ситуаций через сопоставление их составных элементов и семантического наполнения, описание их репрезентаций в летописном тексте.

Обзор научной литературы. А.С. Орлов в своей знаменитой работе говорил не только о формулах, характерных для древнерусских воинских повестей, но и о «стереотипных схемах последовательного действия», представленных в этих текстах [Орлов, 1902, с. 14]. Эта мысль о «стереотипных схемах» является для нашей работы важной в той же мере, как и идея В.В. Колесова о когерентности поэтических формул в средневековом тексте топосу, что позволяет, по его мнению, «сохранить образцовые тексты во времени и пространстве, одновременно создавая структуры повествовательных форм» [Колесов, 1996, с. 95].

Ситуации плача, представленные в тексте Повести временных лет (далее - ПВЛ), описываются христианскими авторами, одна из задач которых была эксплицировать «правильный» христианский взгляд на прошедшие и текущие события. Этот способ репрезентации реальных событий, принципы отбора языковых средств для описаний фрагментов действительности, вызвавших состояния плача у человека или группы людей, сохраняется в древнерусских текстах до Нового времени.

Рассмотрим, как в летописном тексте представлена ситуация плача, связанная с выражением этого состояния большими группами людей (род князя, его окружение, народ). Для выражения данных ситуаций в тексте используется следующая модель: (а) событие – (б) реакция на событие (плач) – (в) оценка. Эта модель имеет различные языковые реализации в зависимости от характера события, вызвавшего всенародные «плачи и вопли». Заметим, что представление о моделях плача и слез в древнейшей летописи при различных исследовательских методиках может быть и иным, в частности, см. работу А.А. Фитискиной, где говорится, что модель слез и плача состоит также из трех компонентов: предиката (P), который может быть выражен рядом близкозначащих лексем, объекта (O) и субъекта (S) [Фитискина, 2023, с. 5].

• 1.    Ситуация плача, связанная со смертью князя.

Для репрезентации ситуации этого типа характерно выражение высокой положительной оценки. Образы плачущих помогают автору летописного текста акцентировать нужные оценочные смыслы. Такая оценка появляется в фрагментах, рассказывающих об эмоциональной реакции персонажей на болезнь или смерть князя. Описание плача как физиологической реакции на печальное известие, видимо, указывает на интенсивность эмоционального переживания [Буряков, 2024, с. 101] и оценивается как «правильное», соответствующее христианским нормативным представлениям. Рассмотрим репрезентации всех трех элементов предложенной нами модели для данной ситуации плача.

Элемент (а) – событие.

Смерть, убийство или смертельная болезнь князя.

Сообщение о печальном событии в летописи может быть представлено различным способом. Возможно, например, информативное сообщение о смерти князя без описания плача:

В лѣто 6571 (1063) Судиславъ преставися, Ярославль братъ, и погребоша и въ церкви свя-таго Георгия (л. 55, стлб. 163) ⁴ .

Описание смерти уважаемого правителя, деятельность которого в летописи оценена высоко, строится не спеша, опираясь на подробности последних дней князя (или княгини). Например, летописец передает последний разговор с наследниками (как, правило, с сыном или сыновьями):

• (2)    Рече ему Волга: «Видиши мя болное сущю, камо хощеши от мене ити?» бе бо раз-болелася уже. <…> По трех днехъ умре Ольга (Л. 20 об. Стлб. 67–68).

• (3)    Преставися великый князь русьскый Ярославъ. И еще бо живущю ему , наряди сыны своя , рекъ имъ : «Се азъ отхожю света сего, сынове мои, имейте в собе любовь, понеже-вы есте братья единого отца и матери….» (Л. 54 об. Стлб. 161).

Князь может послать известие о своей болезни сыну, и тогда описание события конструируется с точки зрения члена семьи, что усиливает эмоциональную напряженность в описании:

• (4)    Разболевшюся ему велми, посла по сына своего до Володимера Чернигову. Пришедшю Володимеру, видевъ и велми болна суща, и пла-кавъся (Л. 72 об. Стлб. 217).

Если же речь идет об убийстве князя, то летописец может описать подробно и красочно обстоятельства этого. См., например, рассказ об убийстве Ярополка Изяславича в междуусобной войне 1084 г.:

• (5)    И не дошедшю ему града, и прободенъ бысть от проклятаго Нерадьця, от дьяволя наученья и от злыхъ человекъ. Лежащю и ту на возе, саблею с коня прободе <…> И тогда въздвигнувъся Ярополкъ, выторгну изъ себе саблю, и возпи великим гласомь: «Охъ, тот мя враже улови» (Л. 69. Стлб. 206).

Элемент (б) – реакция на событие (плач).

«Некрологические» описания включают в себя картины плача представителей княжеского рода (чаще сыновей и братьев), дружины князя и людей князя:

• (6)    [о Ярославе] Принесъ, положиша и в рацѣ мороморяне в церкви святое Софье. И плакася по немь Всеволодъ и людье вси (Л. 54 об. Стлб. 162).

• (7)    По трех днехъ умре Ольга. И плакася по ней сынъ ея, и внуци ея и людье вси плачемъ великомь, несоша, и погребоша и на месте (Л. 20 об. Стлб. 68).

Важным, почти обязательным дополнением при описании ситуации плача на смерть князя является указание на всеобщность переживаний:

• (8)    [об Изяславе] …плака бо ся по немь весь град Киевъ . Ярополкъ же идяше по немь, плача-ся с дружиною своею (Л. 68. Стлб. 202).

• (9)    [о князе Андрее] … рыдаеть же множь-ство правоверных ^ (Л. 124 об.). См. также примеры (6) и (7).

Летописец указывает на представителей различных социальных слоев, оплакивающих князя, называет важные качества правителя для каждого слоя:

• (10)    [о Владимире] и плакашася по немь боляре и акы заступника ихъ земли , убозии акы заступника и кормителя (Л. 45). См. также пример (13).

Ситуация плача по смерти князя представлена довольно часто в контекстах, имеющих семантику движения. Тело князя перемещают на долгие расстояния к Киеву из других городов или с поля битвы, и это движение сопровождается пением и плачем:

• (11)    предасть душю свою [Ярослав Богу] …Всеволодъ же спрята тело отца своего, възложьше на сани, везоша къ Кыеву, попове поюще обычныя песни, плакашася по немь лю-дье (Л. 54 об. Стлб. 162).

Обращается внимание исследователя на то, что в данном контексте нет глагола со значением плача, он подразумевается из контекста, как в примере (11) – попове поюще обычныя песни – сочетание «обычные песни» означает «погребальные, заупокойные церковные песнопения».

• (12)    Убьенъ бысть Изяславъ… И вземше тело его, привезоша и в лодьи , и … изиде про-тиву ему весь городъ Кыевъ повезоша [тело Из-яслава] и съ песнми попове и черноризци , поне-соша и в град (Л. 67 об. Стлб. 202).

И в следующем примере движение (навстречу телу умершего князя) сочетается с плачем и заупокойными песнями, а далее - с движением (уже вместе с телом) обратно в город к месту упокоения.

• (13)    [о Ярополке] Изиде противу ему … Всеволодъ с своима сынъма… и вси боляре, и блаженый митрополитъ Иоан ... И вси кияне великъ плачь створиша над нимь, со псалмы и пес[н]ми проводиша и до святаго Дмитрея спрятавше тѣло его, с честью положиша и в рацѣ мраморяне (Л. 69. Стлб. 206).

В описании народного движения, сопровождающего тело князя, обязательным элементом является цель-ориентир – столичный город (Киев, Владимир) либо центральный храм города:

• (14)    Привезше его в Володимерь , с честью положиша и у чюдное и хвалы достойное , у свя-тыя Богородици Златоверхое, юже бѣ самъ создалъ (Л. 125).

Место захоронения обычно комментируется с христианской оценочной точки зрения (отказ от тризны, храм, построенный самим умершим князем или кем-то старшим из рода):

• (15)    …и погребоша и на месте. Ибо заповѣдала Ольга не творите трызны над собою , бѣ бо имущи презвутеръ, сей похорони блаженую Ольгу (Л. 20 об. Стлб. 68).

• (16)    … и възложьше и на сани, везъше, по-ставиша и въ святѣй Богородици, юже бѣ създалъ самъ (Л. 45. Стлб. 130).

Ср. также примеры (13) и (14).

Для летописца важно показать интенсивность народного плача. В высказываниях много лексем с семантикой интенсивности «много», «вельми», «зЪло», регулярно используются словосочетания «плакася… плачемъ великомь», «плакаша^ плачем вельим», «бещисла плака-шася по немь», «великъ плачь створиша». Летописец подчеркивает, что песнопения заглушаются громким плачем:

• (17)    И не бЬ лзЬ слышати пЬнья во плачи (Л. 67 об. Стлб. 202).

При описании ситуации плача по князю в тексте появляются различные причины, объясняющие сильную эмоциональную реакцию летописного персонажа. Например, в рассказе о восприятии известия о смерти князя Владимира его сыном Борисом:

• (18)    И плакася по отци велми, любимъ бо бѣ отцемь своимь паче всѣхъ (Л. 45 об. Стлб. 132).

В рассказе о плаче по погибшему Ростиславу Всеволодовичу на реке Стугне его юный возраст был причиной усиления плача:

• (19)    и плакася по немь мати его, и вси лю-дье пожалиша си по немь повелику уности его ради (Л. 73 об. Стлб. 221).

Как видим, основными языковыми реализациями анализируемой ситуации в Лаврентьевской летописи являются предикаты «плакати» и «плакатися», «восплакати», редко «рыдати» (см. пример (9) и именные сочетания «плачь», «ве-ликъ плачь» с глаголами «быти» и «сотворити» (13)) [Буряков, 2024, с. 101-102]. Предикаты «во-пити», «возопити» и однокорневые существи- тельные характерны для отображения другого типа ситуации плача, где описывается, как правило, сама речь персонажа летописи.

Элемент (в) – оценка.

Наиболее типичными причинами, порождающими высокую степень эмоционального накала ситуации плача, является соединение похвалы и плача в рассказе о смерти правителя. Такой тип текста восходит к древней традиции устных «слав» героев и похоронных плачей.

Исследователи не раз отмечали тесную взаимосвязь летописных «похвал» и «плачей» «с народными “славами” - величаньями и народными плачами-причитаниями» [Адриано-ва-Перетц, 1974, c. 35]. В.П. Адрианова-Перетц считает, что летописец использует тот же метод, что и в устных народных текстах: «литературные характеристики... объединяют реальные характеристики героя с желательными для данного исторического момента» [Адрианова-Перетц, 1974, с. 36]. По мнению ученого, «связь летописных плачей с народными причетями несомненна», но также есть много общего и с плачем-похвалой в житийных княжеских текстах [Адриано-ва-Перетц, 1947, с. 67].

Включение похвальной характеристики умершего князя и плача по нем является характерным приемом не только для княжеских житий, но и для исторических и публицистических повестей в дальнейшем [Трофимова, 2014]. Таким образом, высокая положительная оценка, выраженная в данном типе плачей, закреплена в стереотипных похвальных и житийных формулах, которые будут активно использоваться в различных древнерусских жанрах в течение долгого времени.

Рассмотрим некоторые примеры текстов похвал в погребальных плачах.

В рассказе о смерти Ольги за описанием великого плача всех людей следует такой похвальный текст:

• (20)    Си бысть предътекущия крестьянь-стей земли , аки деньн[и]ца предъ солнцемь и аки зоря предъ светомъ . Си бо сѣяше аки луна в нощи. ... Мы же рцемъ къ ней: Радуйся, ру-ское познанье къ Богу , начаток примиренью

быхомъ. Си первое вниде в царство небесное от Руси (Л. 20 об. Стлб. 68).

Соединяются вместе символы народной поэзии (например, «зоря предъ свѣтомъ») и христианская атрибутика («предътекущия кре-стьяньстей земли» и под.), подчеркивающая первенство княгини в выборе христианской религии на Русской земле.

В похвале Владимиру проводится та же мысль:

• (21)    Се есть новый Костянтинъ великого Рима, иже крестивъся сами люди своя, тако и сь створи подобно ему. Дивно же есть се, коли-ко добра створилъ Русьстей земли, крестивъ ю … (Л. 45. Стлб. 130–131).

Безусловно, высокая положительная оце-ночность указанных фрагментов связана с особым статусом этих правителей для христианской Руси.

Такими же эмоционально оценочными смыслами насыщены тексты об убиенных кня-зях, смерть которых трактуется летописцами как смерть истинных христиан. Например, во фрагменте об Андрее Боголюбском плач переходит в торжественное молитвословие, в котором актуализируется идея пролития князем «крови за Христа»:

• (22)    Удивишася небеснии ангели, видяще кровь твою прольемую за Христа , рыдаеть же множьство правовѣрных, зряще отця си-рымъ и коръмителя омраченымъ, звѣзду свѣтоносную помрачаему (Л. 124 об.).

Модель описания ситуации плача народа по умершему князю сохраняется на протяжении всего текста Лаврентьевской летописи. Мы наблюдаем регулярные повторы формул оценочного характера, используемые летописцами при описании князей - своих современников в анализируемых типах контекстов:

• (23)    Рыдаху же множство народа правовѣрных, зряще отца сирымъ , и кормителя отходяща и печалным, утешенье великое омрачным, звѣзду светоносну заходящю . На весь бо бяше церковный чинъ отверзлъ ему Богъ сердечнеи очи... якоже възлюби ны бяше отець , паче и на милостыню … (Л. 142 об.).

  
  

• (24)    … слышавше вси людье града Володи-меря , стекошася на дворъ его и плакашася по нем плачем вельим : боляре, яко заступника земли их , слугы тако же, яко кормителя и господина , убозии и черноризци, яко утешенье и оденье наготе ихъ ; и весь зборъ убогых плака-хуся , вскоре лишени такого милостивца... (Л. 151 об. – 152).

2. Ситуация плача в описаниях народных бед, войн и других общественно значимых событиях.

Итак, описание процесса плача позволяет авторам выявить важные эмоциональные смыслы, связанные со внутренней жизнью группы людей, поскольку плач можно объективно наблюдать (увидеть и услышать), что позволяет книжнику более ярко показать печаль всех людей в связи со смертью князя. Этот же тип ситуации способствует выявлению идеальных черт русского князя, поскольку плач-похвала относятся лишь к достойному правителю.

Рассмотрим, как данный тип ситуаций народного плача, возникающий вследствие различных бед, войн и несчастий, получает языковое воплощение в текстах Лаврентьевской летописи. Модель описания этой ситуации совпадает с первой ситуацией, проанализированной ранее в данной статье: (а) событие - (б) реакция на событие (плач) – (в) оценка. Но вследствие другой тематики языковые репрезентации будут существенно отличаться от предыдущего материала.

Рассмотрим, как представлены все выделенные нами элементы данной ситуации в тексте летописи.

В отрывке под 1093 г. описываются несогласованные действия русских князей во время княжения Святополка Изяславича в Киеве, приведшие к поражению в битве с половцами. Как нам представляется, здесь эксплицированы все элементы анализируемой ситуации:

• (25)    (а) Побегоша наши пред инопле-меньникы, падаху язвени предъ врагы нашими, и мнози погыбоша мертви , паче неже у Трьполя … (в) Быша же си злая месяца иуля въ 23. Назаутрѣ яже въ 24, въ святою мученику Бориса и Глеба, ( б) бысть плачь в градѣ , (в) а

• не радость, грѣхъ ради наших великихъ и неправды, за умноженье безаконий наших. Се бо на ны Богъ попусти поганым, не яко милуя ихъ, но насъ кажа, да быхомъ ся востягнули от злых делъ (Л. 73 об. – 74. Стлб. 211–222).

Далее проанализируем особенности языковых репрезентаций каждого элемента ситуации плача 2-го типа.

Элемент (а) – событие, вызвавшее плач.

Событие, как правило, представляет собой фрагмент описания военного сражения, в котором рассказывается о поражении русских войск или «своих», если описываются межкняжеские распри.

Рассказ о событии представляет собой некое информативное сообщение о приходе врага, битве, бегстве, ранении, смерти русских (князя и воинов). Описание строится на основе перечисления, что является одним из излюбленных приемов средневекового книжника [Демин, 2000, с. 18]. Исследователями отмечается, что для перечислительных конструкций является характерным незамкнутый характер структуры, равноправность составляющих синтагм [Борковский, 2006]. В высказываниях, посвященных описанию действий на поле боя, предикаты становятся основным смысловым центром повествования:

• (26)    В се время поидоша половци на Русь-скую землю, слышавше як оумерлъ есть Все-володъ, И придоша половци мнози … (Л. 72 об. Стлб. 218).

• (27)    Святополкъ же стояше… и побего-ша людье… и побеже Святополкъ (Л. 72–72 об. Стлб. 218).

И далее:

• (28)    Князи изъимани быша… и дружина избита, а другая изъимана , и та язвена . (Л. 135).

• (29)    … поплѣнивше … пожгоша … и князя убиша … овы растинахуть, другыя… растрѣляху (Л. 159 об. – 160).

Используются формулы и устойчивые сочетания, характерные для древнерусских повестей. Исследование этого явления имеет достаточно давнюю историю в русской филологии [Орлов, 1902; Творогов, 1974; Колесов, 1989]. Данная проблематика продолжает оставаться актуальной для современных ученых [Генералова, 2023; Пименова, 2013]. В летописном тексте, предшествующем описанию плача, наиболее частотными являются формулы, связанные с началом битвы и с поражением русских войск:

• (30)    …бысть брань люта , побѣже и Воло-димеръ (Л. 72 об. Стлб. 218).

• (31)    …и бишася с ними крепко , и бысть сѣча зла велми . (Л. 135).

• (32)    … бысть сеча велика (Л. 159 об.).

Летописец вводит в текст конкретные детали неудачных битв:

• (33)    И бишася с ними крепко, и обиступи-ша князя злѣ … (Л. 135).

• (34)    И убиша у Всеволода воеводу Еремея Глебовича и иных мужий много убиша у Всеволода (Л. 159 об. – 160).

Показатели интенсивности бед и несчастий являются регулярными при отражении анализируемых ситуаций в летописном тексте:

• (35)    Изнемогли бо ся бяху безводьемь и кони, и сами в зной и в тузѣ , и поступиша мало к водѣ по3 дни , бо не пустили бяху ихъ к водѣ (Л. 134 об. – 135).

• (36)    а люди избиша, от старьца и до су-щаго младенца , а град и церкви святыя огне-ви предаша, и манастыри вси и села пожгоша (Л. 160).

Описание события может включать постоянные эпитеты, что позволяет автору проявить свою оценку и несколько усилить эмоциональное воздействие текста:

• (37)    Тое же осени придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии татарии взяша славный… Того же лѣта на зиму придоша от всточьные страны на Рязаньскую землю лѣсом безбожнии татари и почаша во-евати Рязаньскую землю (Л. 159 об. – 160).

Событие может быть представлено еще более эмоционально, с использованием различных экспрессивных приемов.

В тексте летописи, описывающем поражение в 1186 г. князя Игоря Северского, событие ‘результат сражения’ описано с двух позиций – поражение «наших» и победа вражеских войск (половцев):

• (38)    и побежени быша наши гневом Бо-жьимъ; князи вси изъимани быша , а боляре и велможа, и вся дружина избита , а другая изъ-имана, и та язвена. И възвратиша ся с побѣдою великою Половци … (Л. 135).

В этом же фрагменте летописец увеличивает эмоциональный накал ситуации, указывая, что некому было принести весть о поражении («а о наших не бысть кто и весть принеса за наше согрешенье»). И далее продолжается усиление экспрессивности за счет экспликации в высказывании позиций адресантов (половцев) и адресатов (все князи и бояре), получивших известие о гибели русских войск:

• (39)    …И по[и]де путем гость. Они же каза-ша , рекуще: «Поидете по свою братью, али мы идем по свою братью к вам...» Князем же всем слышавше таку погыбѣль о братье своей, и до бояръ возпиша вси (Л. 135).

Еще более усиливает экспрессию повествования, вызванную военным поражением, введение в повествование рассказа о плаче.

Элемент (б) – эмоциональная реакция (плач).

В летописном тексте компонент ‘эмоциональная реакция (плач)’ представлен бытийной конструкцией «бысть плачь», которая, как правило, включает в себя различные способы интенсификации в описании данной эмоциональной реакции.

Наблюдается использование лексем-интенсификаторов, парных словосочетаний («велик», «плачь и туга», «плачь и стенанье»):

• (40)    Князем же всем слышавше таку погыбѣль о братье своей, и до бояръ в озпиша вси . И бысть плачь и стенанье … (Л. 135).

• (41)    И бысть плачь и туга в Русии по всѣй земли (Л. 153 об.).

Как и в ситуации плача 1-го типа, ситуация плача 2-го типа в основном использует предикат «плакати», и редко – «возопити» (см. пример (39) и именные сочетания с бытийным предикатом – примеры (40) и (41)). Необходимо отметить достаточно частое использование предикатов речи с именными лексемами, имеющими семантику плача в ситуациях, передающих прямую речь персонажей:

• (42)    … со слезами отвещеваху другъ къ другу, глаголюще: «Азъ бѣхъ сего города», и другий: «А язъ сея вси». Тако съупрашаются со слезами, родъ свой повѣдающе, и вздышюче (Л. 75).

Эмоционально-экспрессивная функция плача в летописном тексте, видимо, была хорошо понятна русским книжникам. Об этом говорят факты появления изменений (вставок, приписок, редакций) в исходный текст летописи, см., например [Юрьева, 2022].

Отдельно отметим описания битв с татарами. Первые рассказы о их нападении повторяют приемы, взятые из Повести временных лет, ср. с замечанием Г.М. Прохорова о том, что нападения татар в Лаврентьевской летописи описываются по образцам ПВЛ, где рассказывается о битвах русских с половцами, о печальных переживаниях жителей Владимира [Прохоров, 1974, с. 79].

Далее способ отображения подобных ситуаций изменяется, рассказы о битвах русских с татарами становятся более «сухими» сообщениями, в которых почти отсутствует оценочная и экспрессивная тональность (см. выше об этом) и эмоциональные мотивы уменьшаются. См. примеры (32), (34).

Однако в рассказе о взятии города Владимира мы видим подробное описание нескольких эпизодов, вызвавших плач всех горожан:

• (43)    И приѣхаша татарове близь к воротом и начаша татарове молвити: «Знаете ли княжича вашего Володимера?» – бе бо унылъ лицем. Всеволодъ же и Мстиславъ… познаста брата своего Володимера. О умиленое видѣнье и слезъ достоино ! Всеволодъ и Мстиславъ с дружиною своею и вси гражане плакахуся , зря-щеВолодимера ... (Л. 160-160 об.).

Г.М. Прохоров, опираясь на архивные материалы В.Л. Комаровича, убедительно показал, что в XIV в. была сделана редакция текста (вероятно, Лаврентием), усиливающая эмоциональную окраску рассказа. Исследователи связывают это с изменением политических обстоятельств и общественных настроений в 1377 г., накануне Куликовской битвы. С помощью подробного рассказа о героической смерти владимирских князей и эмоционального описания оплакивания «страстотерпцев-подвижников» новая редакция летописного текста, по мнению исследователей, способствовала формированию понимания богоугодности совместной борьбы с врагами русской земли [Прохоров, 1974, c. 90]. Поэтому вставляются эпизоды, описывающие страдания князя и горестные чувства защитников:

• (44)    Всеволод же и Мстиславъ сжалиста-си брата своего деля Володимера…: «Братья, луче ны есть умрѣти перед Золотыми враты за святую Богородицю и за правовѣрную вѣру хрестьяньскую ... (Л. 160 об.) .

В тексте летописи появляется тема борьбы за христианскую веру, хотя, как известно, мон-голо-татары, будучи язычниками, христианской веры не касались, мусульманами стали позже описываемых событий, но монахи-редакторы, через записи в летописи призывали к борьбе, как спустя 3 года святой Сергий благословил Дмитрия Донского на Куликовскую битву [Прохоров, 1974, c. 98].

Элемент (в) – оценка события.

Нами отдельно выделяется этот элемент ситуации, несмотря на то, что тексты, имеющие тематику военных поражений и народных бедствий, конечно же, несут в себе имплицитные оценочные смыслы всегда, даже если это только информативное высказывание.

И действительно, само событие может получить в описании оценочные номинации, например, «эта беда»:

• (45)    Быша же си злая месяца иуля въ 23 (Л. 73 об. Стлб. 221).

Описание участников горестных событий часто включает в себя оценочные определения:

• (46)    стражюще, печални, мучими, зимою оцепляеми, въ алчи и в жажи и в беде… (Л. 75. Стлб. 224).

Описание, как погибали князья на поле боя, как сжигались церкви, также выражает оценоч-ность (см. примеры (26-29)). Выражение показателей интенсивности при описании поражения и постоянные эпитеты, несомненно, также придают оценочно-эмоциональную тональность в тексте (см. примеры (35), (37)).

Под оценкой события в выделенной нами модели ситуации плача мы понимаем прежде всего развернутые комментарии авторов летописного текста.

Так, при описании всенародного плача в летописи часто используется антонимическая пара - плачь / радость . В разных летописных фрагментах используется аллюзия на одну цитату из библейского текста:

• (47)    … бысть плачь в градѣ, а не радость (Л. 73 об. – 74. Стлб. 221–222).

• (48)    Гдѣ бо бяше в нас радость, нонѣ же въздыханье и плачь распространися … (Л. 135).

Ср. в более позднем тексте Лаврентьевской летописи преобразование оппозиции праздни-кы / сетованье , по сути, являющейся синонимической уже упоминаемой паре радость / плачь , в развернутую цитату из пророческого текста:

• (49)    …сего ради в праздникы нам наводить Богъ сетованье , якоже пророкъ глаголю-ще: «Преложю праздникы ваша в плачь и песни ваша в рыданье» . И взяша град до обеда от Золотых воротъ (Л. 161).

Характерным является соединение в одном высказывании семантики противопоставления и причинности:

• (50)    И бысть плачь велик в граде, а не радость, грех ради наших и неправды (Л. 160 об.).

Интересно отметить, что подобная оппозиция плача и радости используется и при описании радостного события (примиренье князей после «которы», «воздвиженной» «оканьнымъ дьяволомъ»):

• (51)    И бысть радость велика в земли Суждальстей, а дьяволъ единъ плакаше своея погыбѣли (Л. 150–150 об.).

Наиболее полно оценочное значение в данном типе ситуации представлено в авторских комментариях, которые прежде всего опираются на представления о казнях Божиих , иногда именуемых в исследованиях теорией казней Божьих [Мильков, 1997].

Как известно, впервые поучения о казнях Божиих в развернутом виде представлены в статье под 1068 г. И далее эта тема регулярно появляется в летописи, в том числе и при отражениях ситуаций, связанных с общенародными бедствиями. Например, автором подробно перечисляются виды «напастей», которыми Бог «казнит» народ:

• (52)    Богъ бо казнит рабы своя напастми разноличными: огнем, водою, ратью, смертью напрасною. Тако бо и подобает хрестьяном многыми напастми и скорбьми внити в Царство небесное, аще с благодареньем приимут напасти (Л. 155).

В теории казней, по мнению В.В. Милькова, смысл Божьей кары связан с ценностями общества, например, в Лаврентьевской летописи для блага Русской земли условием становится богобоязненность русичей [Мильков, 1997, с. 34].

Оценочные комментарии, эксплицирующие историко-философские смыслы теории казней Божьих, как правило, выражены с помощью различных каузативных конструкций. Комментарии могут быть развернутыми, и каузативная семантика выражена как в отдельных сложноподчиненных конструкциях, так и в самом сложном целом:

• (53)    Се бо на ны Богъ попусти поганым, не яко милуя ихъ ,но насъ кажа, да быхомъ ся востягнули от злых делъ . Симь казнить ны нахоженьемь поганых, се бо есть батогъ его, да негли втягнувшеся вспомянемъся от злаго пути своего (Л. 73 об. – 74. Стлб. 221–222).

Ср. подробное описание в летописи первого появления татар, когда автор текста оценивает его в духе поучения и казней Божьих для «окаянных» половцев:

• (54)    а и мы слышахом, яко многы страны поплениша: ясы, обезы, касогы и половець безбожных множство избиша, а инехъ загнаша и тако измроша, убиваеми гневом Божьимь и пречистыя его матере. Много бо зла створиша ти окаяннии половци Руской земли, того ради всемилостивый Богъ хотя погубити и наказа-ти безбожныя сыны Измаиловы куманы, яко да отмьстять кровь хрестьяньску … (Л. 153).

Идея «казней Божьих» может быть представлена и в более «свернутом» виде в различных предложно-падежных конструкциях причинной семантики и особыми формулами.

Наиболее востребованы для экспликации идеи Божьего наказания в тексте оказываются следующие предложно-падежные формы «ради+ род. п.», «за+ вин. п.». Например, страдания и плач появляются, по мнению авторов летописного текста, «грех ради наших и неправды», «за умноженье безаконий наших», «за наше согрешенье».

В рамках теории казней Божьих распространенными являются формулы, в которых действующим субъектом представлен Божественный субъект. Такие формулы реализуются в конструкциях как с активным, так и с пассивным значением:

• (55)    … того ради всемилостивый Богъ хотя погубити… (Л. 153).

• (56)    …побѣжени быша гнѣвом Божьимъ… (Л. 135).

Кроме эксплицирования оценочно-каузативных смыслов на основе этой теории, объяснение народного плача может поясняться другими, прежде всего « родовыми» причинами, когда речь идет о погибших - близких родственниках плачущих:

• (57)    И бысть плачь и стенанье: овемъ бо братья избита и изъимана, а другымъ отци и ближикы … (Л. 135).

Оценочный комментарий в анализируемом типе ситуации плача может основываться на развертывании различных антонимичных оппозиций.

Так, в летописном тексте при описании бед, вызванных междуусобицей, в качестве причины предлагается противопоставление Божественного и демонического субъектов:

• (58)    Богъ бо не хощеть зла человѣкомъ, но блага, и дьяволъ радуется злому убийству, и крови пролитью , подвизая свары, и зависти, братоненавидѣнье, клеветы (Л. 56 об. Стлб. 151).

• (59)    И бысть радость велика в земли Суждальстей, а дьяволъ единъ плакаше своея погыбѣли (Л. 150–150 об.).

На противопоставлении же основывается вопросно-ответный метод, включающий в себя цепочки эмоциональных вопросительных и ассертивных высказываний. Автор использует противоположные для него понятия («умиленье» // «слезы», «въздыханье» // «плачь») и тем самым помогает проявить остроту конфликтов и противоречий описываемых ситуаций. Например:

• (60)    Гдѣ бо бѣ тогда у насъ умиленье? Нонѣ же вся полна суть слезъ. Гдѣ бѣ в насъ въздыха-нье? Нонѣ же плачь по всѣмъ улицам упростра-нися избьеных ради, иже избиша безаконьнии (Л. 75).

Такой же прием используется в этом же фрагменте с целью выявления идеи избранности народа, пострадавшего и «плачущего» от «безбожных степняков». Фразы ненавидими Бо-гомь и Богъ любить и др. создают резкое противопоставление и усиливают эмоциональное воздействие:

• (61)    Да никтоже дерзнеть рещи, яко не-навидими Богомь есмы! Да не будеть кого бо тако Богъ любить , якоже ны взлюбилъ есть? его бо тако почелъ есть, якоже ны просла-вилъ есть и възнеслъ ? Никогоже! Имъже паче ярость свою въздвиже на ны, яко паче всех почтени бывше , горее всех сдЬяхом грЬхы. (Л. 75).

Кроме того, обратим внимание на риторические восклицания, направленные к Божественному субъекту:

• (62)    О неиздрѣченьному человѣколюбью! Якоже видѣ ны волею к нему обращающася. О тмами любве , еже к намъ! (Л. 74 об.).

• (63)    О неизрѣченное человѣколюбье! Понеже хотяще, уклонихомся от заповѣди его, се уже не хотяще, терпим все с нужею… (Л. 133 об.).

ПВЛ насыщена такими восклицаниями (их больше, чем в других славянских хрониках, например чешских) [Иванайнен, 2017; Шаповалов 2022], и соответственно, в авторских комментариях в ситуациях плача их появление является регулярным.

Результаты исследования . Авторами описаны основные строевые элементы эмоциональной ситуации в древнерусском тексте, становящейся базой для формирования жанра плача.

В целом семантика сопоставления эмоциональных состояний радости, веселья, плача организует пространство текста и его динамику. При этом жанрообразующий потенциал для других эмоций оказывается недостаточным.

Выводы, к которым приходят авторы статьи, убеждают, что летописное повествование вовсе не сводится к перечислению событий, характеристике персон и их вклада в событийную канву. Его динамика обеспечивается развитием эмоциональных смыслов и наполнением конкретных эпизодов, группировкой таких эпизодов в сюжетные линии параллельно с общей эмоциональной характеристикой линий, а в целом пафос летописи выражается в тесной связи эмоциональной составляющей и хроникального содержания.

В дальнейшем развитии русского летописания традиции эмоционального сопровождения событий и персон претерпевают изменения, и структура модели эмоционального состояния плача, выработанная в Повести временных лет, получает различные вариации вплоть до Повестей Смутного времени. Эти изменения оказывались в поле зрения авторов и ранее, а в данной статье базовая модель описания плача представлена более подробно.

Заключение . Анализ моделей и структур ситуаций персональных и коллективных эмоциональных проявлений, описанных в летописных текстах, имеет для понимания развития древнерусской системы жанров большое значение. Ситуация плача обладает особенностью потенциала трансформации в отдельный жанр, что обусловливает дополнительный интерес к ней.

Авторский вклад выражен в том, что проанализированы ситуации плача в Повести временных лет и ее продолжении в Лаврентьевской летописи, тем самым создана база для рассмотрения ситуаций эмоционального проявления в более поздних древнерусских хроникальных и повествовательных текстах.