Стратегическое позиционирование Китая между БРИКС и «Большой семеркой»: сравнительный анализ многосторонних институтов

Санкт-Петербургский государственный университет, Санкт-Петербург, Россия, ,

St. Petersburg State University, St. Petersburg, Russia, ,

крупнейших развивающихся экономик, претендующих на пересмотр правил мировой политики и финансов. Китай как вторая экономика мира нуждается в выработке четкого стратегического алгоритма по отношению к этим институтам (Муратшина, 2020). Членство в БРИКС позволяет Пекину укреплять связи по линии Юг – Юг, продвигать альтернативные механизмы финансирования и формировать повестку глобального большинства (Биточкина, 2016). В то же время G7 остается ключевым источником технологических стандартов и нормативного влияния, игнорировать который Китай не может, даже при растущих противоречиях с Западом.

В существующей научной литературе преобладает бинарная логика «выбора между лагерями». Ряд авторов рассматривает БРИКС и G7 как конкурирующие полюсы, а поведение Китая – как движение в сторону одного из них (Синчук, Синчук, 2024; Maihold, 2024; Siljković et al., 2024). Другие исследователи, напротив, подчеркивают прагматичный характер китайской дипломатии, но не предлагают операциональных моделей для описания ее институциональной логики (Го и др., 2025; Чжен, 2024). П.К. Дилип (Dilip, 2025), С.В. Курихин (2020), Г. Мейхольд (Maihold, 2024) и Б. Силькович (Siljković et al., 2024) дают сравнительный экономический анализ БРИКС и G7. И.Ф. Кузьминов и В.А. Игнатова (2025), С. Го (Го и др., 2025) исследуют институциональные аспекты. Ю.В. Синчук и И.Ю. инчук (2024), Я. Чжэн (2024) и М. Ларионова (Larionova, 2025) изучают место БРИКС во внешней политике. Однако эти работы либо носят экономический характер, либо рассматривают институты изолированно. Вопрос о позиционировании Китая по отношению к БРИКС и G7 остается недостаточно изученным. Лишь Л. Кокрейн и Э. Зайдан (Cochrane, Zaidan, 2024) проанализировали расширение БРИКС в контексте G7. При этом отсутствуют работы, в которых системно рассматривается участие Китая в двух разнородных институтах. Настоящее исследование восполняет этот пробел, рассматривая поведение Китая как гибридную стратегию.

Цель статьи – выявить и проанализировать стратегическое позиционирование Китая по отношению к БРИКС и G7.

Объект исследования – внешнеполитическая стратегия Китая в условиях многополярного мира; предмет – стратегическое позиционирование Поднебесной по отношению к БРИКС и G7, включая механизмы дифференцированного вовлечения и нормативной арбитражной стратегии.

В качестве гипотезы настоящего исследования была принята следующая: Китай избегает конфронтации в международных отношениях и не стремится к разделению чьей-либо позиции. Вместо этого он проводит политику дифференцированного вовлечения – углубляет сотрудничество в БРИКС, сохраняя избирательный диалог с G7 в сферах национальных интересов.

Методология исследования базируется на сравнительном институциональном анализе по трем параметрам: эффективности (способности принимать и реализовывать решения); нормативной совместимости с Китаем (степени соответствия базовых норм института позициям КНР); стратегической автономии.

Для эмпирической верификации отобраны два ключевых кейса. Первый (2022–2024 гг.) – отказ Китая от санкционного механизма G7 и развитие альтернативных расчетов в БРИКС. Второй (2023–2025 гг.) – избирательное участие Пекина в функциональных треках G7 (климат, финансы). В каждом кейсе применялся метод процессного отслеживания (process tracing), фиксирующий ключевые решения и их обоснование.

Результаты и обсуждение . Ключевым понятием исследования выступает нормативная арбитражная стратегия – сознательное использование государством различий в нормативных основаниях международных институтов для максимизации своего влияния и минимизации ограничений для его распространения (Morse, Keohane, 2014). Для данной стратегии характерны три признака: отсутствие окончательного выбора между институтами, дифференцированное участие (принятие норм в одном институте и продвижение альтернатив – в другом), а также сознательное поддержание институционального плюрализма. Применительно к Китаю эта стратегия операци-онализируется через двухконтурную модель: первый контур («строительная площадка») – углубленное институциональное строительство в БРИКС, второй контур («зона прагматичного контакта») – избирательное участие в функциональных треках G7 без принятия ценностных условий.

Проведенный сравнительный анализ БРИКС и G7 по трем параметрам (таблица 1) выявил следующую закономерность: оба объединения значимы для реализации Китаем своей внешнеполитической стратегии. БРИКС предоставляет ему высокую нормативную совместимость и стратегическую автономию, но страдает декларативностью решений. G7 обладает эффективной координацией, однако требует принятия западных стандартов (Гринивецкий, 2024). Важно подчеркнуть: Китай не стоит перед «выбором» между членством в этих институтах – он уже является полноправным участником БРИКС и не входит в G7. Речь идет о том, как Пекин выстраивает свое стратегическое позиционирование, одновременно участвуя в двух разнородных структурах и распределяя внимание между разными логиками глобального управления.

Таблица 1 . Сравнительный анализ БРИКС и G7¹

Table 1 . Comparative Analysis of BRICS and G7

Критерий	БРИКС	G7
Институциональная эффективность	Низкая формализация, консенсусный принцип, декларативность решений	Высокая координация при внутренних разногласиях (США – ЕС)
Нормативная совместимость с Китаем	Высокая: многополярность, суверенитет, реформа МВФ и Всемирного банка	Низкая: западные ценности, права человека, технологические стандарты, санкционный режим
Стратегическая автономия Китая	Очень высокая: Китай выступает архитектором повестки	Ограниченная: требуется принятие «правил игры», рост политической цены

Кейс 1 (2022–2024 гг.) показывает работу первого контура двухконтурной стратегии. В 2022 г. Китай отказался присоединиться к санкционному механизму G7 против России. Этот шаг показал, что влияние «семерки» на стратегические решения Пекина ограничено. При этом Китай активно использовал площадку БРИКС для развития альтернативных инструментов. Так, доля юаня в расчетах по российско-китайской торговле выросла с 15 % в 2021 г. до 65 % – в 2024 г.2 Параллельно продвигались идеи создания независимой платежной системы (Чжэн, 2024). Данный пример наглядно демонстрирует, как Пекин реализует дифференцированную стратегию позиционирования: не разрывая с G7 окончательно, но и не следуя ее санкционной дисциплине, Китай укрепляет собственные институциональные альтернативы.

БРИКС дает Китаю немалую свободу маневра (Ванг, 2022). Пекин влияет на формирование новых механизмов – в том числе через расширение объединения в 2023–2024 гг., когда в его состав были приглашены Иран, Саудовская Аравия, ОАЭ, а затем Египет и Эфиопия. Однако внутри БРИКС сохраняются серьезные противоречия. Индия и Бразилия, поддерживающие тесные связи с Западом, блокируют отдельные инициативы Китая. Более того, собственные действия подчас создают Пекину дополнительные препятствия. С одной стороны, официальная китайская риторика подчеркивает приверженность страны принципам многосторонности взаимодействия и равноправия членов в БРИКС. С другой – действия в Южно-Китайском море и жесткая торговая политика Китая вызывают настороженность у других стран объединения, особенно у Нью-Дели и Бразилии (Усов, Фролова, 2024). Эти государства опасаются, что БРИКС может трансформироваться из платформы коллективного лидерства в инструмент продвижения сугубо китайских интересов3. Данное расхождение между декларируемым коллективизмом и реальным прагматизмом Пекина остается неразрешенным и снижает эффективность объединения как антизападной коалиции. Китайская дипломатия предпочитает не акцентировать внимание на этих разногласиях (Нестеров, 2025), что ставит под вопрос тезис о «безусловном лидерстве» Китая в БРИКС.

Кейс 2 подтверждает работу второго контура. Что касается G7, то привлекательность «большой семерки» для Китая объясняется двумя основными факторами: доступом к технологическим стандартам и необходимостью снижать риски эскалации. Зависимость от западных технологий создает уязвимость. Пекин стремится сократить ее через политику импортозамещения, однако полностью преодолеть технологическую зависимость пока не удается – это задача среднесрочной перспективы. Санкционное давление на Huawei, с одной стороны, стимулировало развитие отечественной микроэлектроники, но с другой – не сняло всех ограничений. При этом Китай не демонстрирует стремления к полному разрыву с G7. В декларации хиросимского саммита «семерки» (2023 г.) прямо говорилось о необходимости «дерискинга» в отношениях с Китаем4. В ответ Пекин принял участие в избранных функциональных треках – по климату, глобальному здравоохранению, урегулированию долговых проблем. Одновременно наращивается институциональная архитектура БРИКС: создание пула валютных резервов, развитие цифровых платежных механизмов. Такое сочетание конкуренции и ограниченного сотрудничества говорит не о непоследовательности, а о зрелой стратегической культуре, нацеленной на долгосрочное наращивание влияния без форсированной конфронтации.

Статистические данные подтверждают рациональность выбранной стратегии. Экономический вес БРИКС, измеряемый по паритету покупательной способности (ППС), уже превосходит аналогичный показатель G71. Это особенно значимо на фоне того, что БРИКС обеспечивает более половины мирового экономического роста2. Для Китая членство в объединении, чей экономический вес неуклонно растет, является инструментом повышения своего влияния в глобальном управлении. При этом Пекину не нужно принимать «правила игры», продиктованные странами с замедляющейся экономикой. Однако, как уже отмечалось, на пути к реализации лидерской роли стоят внутренние противоречия – прежде всего позиция Индии и Бразилии, ограничивающая возможность полного доминирования Китая.

С теоретической точки зрения поведение КНР можно интерпретировать как нормативную арбитражную стратегию. Пекин не просто распределяет свое внимание между двумя институтами, а сознательно использует их нормативную разнородность для максимизации собственного влияния в регионе и на международной арене. В рамках G7 Китай принимает «правила игры» в функциональных областях (климат, технологии), добиваясь легитимности и доступа к ресурсам. Одновременно в БРИКС он продвигает альтернативные нормы (суверенитет, невмешательство, расчеты в национальных валютах), создавая «запасной аэродром» на случай ухудшения отношений с Западом. Эта двухуровневая игра позволяет Китаю извлекать выгоду из противоречий между старым и формирующимся порядками. Она выступает не просто реакцией на внешние вызовы, но и самостоятельным фактором трансформации глобальной системы. Стратегия позиционирования Китая строится как гибридная модель: в БРИКС он выступает в роли системообразующей державы, в G7 – придерживается тактики ограниченного функционального взаимодействия. Под «гибридной моделью» понимается общий тип позиционирования государства, при котором оно одновременно участвует в институтах с разнородными нормативными основаниями, не отдавая приоритета ни одному из них. «Двухконтурная стратегия» – это операционализация гибридной модели применительно к Китаю. Первый контур («строительная площадка») предполагает углубленное институциональное строительство в рамках БРИКС. Второй («зона прагматичного контакта») – избирательное участие в функциональных треках G7 без принятия ценностных условий. Таким образом, двухконтурная стратегия является конкретной формой реализации гибридной модели, а не альтернативой ей.

Итак, стратегия позиционирования Китая строится не по принципу «или – или», а как гибридная модель: в БРИКС он выступает в роли системообразующей державы, в G7 – придерживается тактики ограниченного функционального взаимодействия. Ключевое ограничение проведенного анализа связано с динамичным характером обоих институтов. Расширение БРИКС и ужесточение риторики G7 (прежде всего концепция «дерискинга») могут в среднесрочной перспективе изменить параметры, на которых основаны наши предположения.

Заключение . Подводя итог, следует подчеркнуть: классическая дилемма «или – или» здесь некорректна. Китай является членом БРИКС и не входит в состав G7, поэтому речь идет не о выборе между институтами, а об управлении участием в них. Основные выводы исследования сводятся к следующему.

Во-первых, Китай выстраивает двухконтурную стратегию: БРИКС дает высокую нормативную совместимость и стратегическую автономию, но страдает от низкой эффективности; G7 обладает отлаженными механизмами, но полноценное участие потребовало бы принятия западных стандартов.

Во-вторых, Китай не стремится к разрыву с G7 даже при жесткой риторике, а проводит политику дифференцированного вовлечения: углубляет сотрудничество в БРИКС и сохраняет избирательный диалог с G7 по функционально значимым вопросам.

В-третьих, эмпирические примеры (отказ от санкций G7, рост доли юаня в расчетах с Россией, участие в климатических и долговых треках G7) подтверждают эту модель.

В-четвертых, новизна настоящей работы заключается в операционализации концепции нормативной арбитражной стратегии применительно к Китаю.

Главная проблема – риск эрозии доверия с обеих сторон. Запад видит в Китае оппонента из-за его роли в БРИКС, а радикальные члены БРИКС подозревают Пекин в «двойной игре» из-за диалога с G7.

Необходимо также указать на ограничения данного исследования. Анализ опирается преимущественно на открытые источники; доступ к внутренним документам или экспертным интервью мог бы углубить анализ. Расширение БРИКС в 2023–2024 гг. создает новую конфигурацию, долгосрочные последствия которой требуют отдельного исследования. Кроме того, анализ ограничен периодом 2021–2025 гг.; дальнейшие изменения в политике G7 могут изменить параметры стратегии. Тем не менее логика разнонаправленного, но не конфронтационного участия, вероятно, останется для Китая магистральной на среднесрочную перспективу.