Судебное правотворчество в советский период

Советский этап развития отечественной правовой системы ознаменован качественным преобразованием практически всех отраслей права, что сопровождалось повсеместной кодификацией законодательного материала и общим усложнением юридической техники, что считалось необходимым для эффективного обслуживания качественно новых общественных отношений, складывающихся в многоукладной советской экономике со стремительно развивающейся промышленностью. Согласно общепринятому представлению о классификационной принадлежности права СССР к социалисти- ческой правовой семье, последняя выступает наиболее близким преемником романо-германской правовой семьи, что предполагает признание нормативного правового акта в качестве преобладающего правового источника [15, с. 49].

Такое положение предполагало отсутствие пространства для альтернативных правовых форм, в том числе судебного прецедента, ключевой характеристикой которого является формирование новых правовых норм судами (судебное или судейское правотворчество) [14, с. 127]. Однако, вопреки общему представлению, примечательным является тот факт, что в советский период имели место научные дискуссии, а также реальные нормативные и правоприменительные предпосылки для вопроса о месте судебного правотворчества в советском праве.

Так, предваряя анализ основных факторов, свидетельствующих о существовании предпосылок развития концепта судебного правотворчества в советский период, представляется целесообразным изложить основные причины преобладавшего скептического отношения советских юристов (особенно теоретиков) к феномену судебного правотворчества и судебного прецедента. При этом, вопреки встречающейся в литературе позиции [3, с. 62], следует сделать важную оговорку о логическом несовпадении двух понятий. Представляется верным, что в действительности судебным прецедентом всегда выступает правоприменительное решение суда (судебный акт) по конкретному делу, посредством принятия которого создается новая правовая норма [подр.: 7, с. 124], в то время как феномен судебного правотворчества является более широким понятием, которое может охватывать любые формы создания новых правовых норм за счет реализации судом своих полномочий, в том числе путем издания абстрактных разъяснений.

В первую очередь следует признать высокую роль идеологии, что выражалось в однозначном отторжении судебного правотворчества классическими советскими юристами, которые в подавляющем большинстве являлись одновременно адептами марксист- ско-ленинского учения о праве. Такой взгляд объяснялся атрибутированием феномена судебного прецедента к правовому концепту буржуазного мира, что шло вразрез с актуальной в обсуждаемый период политической повесткой [8, с. 13].

Более того, непринятие феномена судебного прецедента советской правовой доктриной было принято обосновывать со ссылкой на свойственное социалистическому правопорядку стремление к строжайшему позитивизму, выражающемуся в четком разделении функций между всеми органами власти, что предполагало исключение каких-либо правотворческих функций на стороне судебных органов. В данном контексте показательным является мнение А.Я. Вышинского (Генеральный прокурор СССР в 1935-1939 годы), сводящееся к признанию за советскими судами исключительно правоприменительных функций, что означало отсутствие у судей правомочий по созданию новых правовых норм [6, с. 7]. Подобную позицию о месте и роли судебного прецедента высказывал П.Я. Трубников, занимавший должность судьи Верховного Суда СССР с 1962 по 1992 годы, который, хоть и признавал наличие значимого практикообразующего значения интерпретаций правовых норм со стороны высшей судебной инстанции, одновременно отрицал возможность признания концепта судебного прецедента как полноценного правового источника в советской юриспруденции [19, с. 20-21].

Наконец, не менее значимым обстоятельством, с которым принято связывать отсутствие в праве СССР судебного прецедента, являлась скудность публикационной активности судебных органов и учреждений, что выражалось в том, что тексты принимаемых судами постановлений довольно редко становились достоянием публики (либо же получение доступа к ним было весьма затруднительным) [5, с. 15]. Как известно, само по себе применение прецедентного метода предполагает отсылку правоприменителя к иному (ранее принятому) правоприменительному решению, что, как правило, требует наличия таких решений в свободном доступе для их изучения судьями и иными практикующими юристами. Таким образом, отсутствие широкого развития концепции судебного прецедента в советский период обусловлено не только социально- и культурно-правовыми факторами, но и элементарным отсутствием организационно-административной инфраструктуры, за счет которой было бы возможно эффективно реализовывать концепцию судебного прецедента на практике.

Несмотря на изложенное, следует отметить, что фактически складывающаяся законодательная и правоприменительная практика, а также последовательно растущее число релевантных теоретических работ свидетельствовали о существовании несколько иного отношения к феномену судебного правотворчества в советском праве. На основе проанализированных источников представляется возможным утверждать, что правовой концепт судебного правотворчества не был полностью чужд советским правовым реалиям. Судебное правотворчество если не признавалось официально, то как минимум получало множество весомых отголосков в теории и практике советского периода, что не могло не повлиять на восприятие данного феномена как на уровне практики, так и в доктрине.

Так, начиная с самых ранних постреволюционных этапов развития советского государства в деятельности Верховного Суда СССР прослеживается тенденция обеспечения единообразия судебной практики, осуществляемой местными судами. Такого рода потребность в унификационной деятельности высшей судебной инстанции представляется очевидной – с учетом большой территории вновь образованного государства, культурного разнообразия самобытных национальных республик существовал значительный риск непоследовательного применения формировавшегося советского законодательства, вытеснявшего нормативные акты дореволюционного периода. При этом несовершенства и коллизии советского законодательства преодолевались «революционным правосознанием», что признавалось универсальным методом восполнения пробелов и формирования новой «революционно-пролетарской» судебной практики [2, с. 63].

Руководствуясь такими соображениями, советский законодатель в лице Президиума ЦИК СССР принял Положение о Верховном Суде СССР 1923 года1, нормы которого определенно наделяли Верховный Суд полномочиями по унификации судебной практики: ст. 2 предоставляла высшему судебному органу право предоставлять верховным судам союзных республик руководящие разъяснения и толкование общесоюзного законодательства, в то время как ст. 4 предусматривался обязательный характер актов Верховного Суда СССР для всех судов и учреждений государства.

Впоследствии по мере усложнения законодательного материала и одновременно увеличивающегося спроса на новые руководящие разъяснения они были преобразованы в известные современной отечественной правовой системе постановления Пленума Верховного Суда СССР, унификационную роль которых сложно переоценить. В данном ключе особо показательным является норма ст. 3 Закона СССР о Верховном Суде СССР 1979 года2, согласно которой Верховный Суд СССР был наделен полномочиями по обобщению судебной практики и даче нижестоящим судам руководящих разъяснений. При этом в данной норме было прямо предусмотрено обязательное значение таких руководящих разъяснений и право осуществления Верховным Судом СССР контроля за их исполнением.

Как отмечается историками права, фактически сложившаяся обязательность разъяснений Верховного Суда СССР была настолько велика и значима на практике, что, по сути, в советском праве сформировался принцип отмены судебных решений на основании невы- полнения (неправильного выполнения) нижестоящими судами руководящих разъяснений Пленума Верховного Суда СССР [10, с. 123]. В определенном смысле являлось справедливым утверждение о том, что с фактической точки зрения эффект постановлений Пленума высшей судебной инстанции был схож с принципом работы правовых норм – разъяснения принимались коллегиально с всеобщей публикацией их текста, суды склонялись к строгому применению текста постановлений под страхом отмены судебных актов, а сами постановления выполнены в «законодательном стиле» – в виде абстрактных указаний о том, какие правовые решения нижестоящих судов следует признавать в качестве правильных, а какие – в качестве неверных. При этом многими теоретиками права признавалось, что сама содержательная направленность разъяснений Пленума Верховного Суда СССР во многих случаях мало чем отличалась от правотворчества – руководящие разъяснения зачастую имели поистине уникальный характер, а разъяснения о том, как применять нормы права, методами аналогии или расширительного толкования, зачастую едва отличались от полноценного создания новых правовых предписаний [11, с. 84].

Примечательной является позиция Л.Н. Смирнова, занимавшего в 1972-1984 годы пост председателя Верховного Суда СССР, которым признавалось, что высшая судебная инстанция осуществляет функции, выходящие за рамки обычной судебной деятельности, что в том числе выражалось в издании руководящих разъяснений и осуществлении надзора за их соблюдением [16, с. 9].

Вышеизложенное позволяет заключить, что сложившаяся в советский период система правосудия во многом сводилась к формальному непризнанию концепта судебного прецедента. Берущий начало в странах капиталистического типа метод правового обоснования правоприменительных решений за счет ссылки на подобные решений по аналогичным спорам не получил должной поддерж- ки на практике и особенно в литературе. В то же время концепт «судебного правотворчества», имеющий более широкое значение по сравнению с термином «судебный прецедент» (в частности, по признаку создания правовых норм за рамками правоприменительной деятельности), получил закрепление de facto на уровне реально складывавшейся судебной практики советских судов, что выразилось в следовании абстрактным разъяснениям Пленума Верховного Суда СССР, которые во многих случаях имели признаки полноценного законодательного материала как с точки зрения юридической техники, так и с позиции новизны и уникальности их содержания.

Наконец, не менее показательным признаком фактического осуществления Верховным Судом СССР правотворческой деятельности являются многочисленные примеры рецепции издаваемых высшей судебной инстанцией разъяснений и указаний законодателем при обновлении законодательного материала. В качестве примера возможно привести разъяснения пункта 9 постановления Пленума Верховного Суда СССР от 11 октября 1991 года N 111, которым было определено, что право пользования жилыми помещениями в домах жилищно-строительных кооперативов основано на членстве гражданина в кооперативе, а в случае полной выплаты паевого взноса – на праве собственности на квартиру, что в дальнейшем стало правовой нормой гражданского права в рамках последовавших кодификаций 1990-х годов [12, с. 215].

С учетом изложенного представляется справедливым утверждение А.В. Зубко о том, что судебное правотворчество сложилось и существовало в советской правовой системе в некоем «завуалированном виде» [9, с. 21]. При этом следует отметить, что, несмотря на господствовавшие в советской юридической литературе скептические взгляды на феномен судебного правотворчества, по мере развития судебной практики и сближения практического и теоретико-догматических «лагерей» советских юристов в литературе советского периода стали последовательно появляться работы, которыми в той или иной степени отстаивались идеи признания феномена судебного правотворчества и его теоретико-правового, а также идеологического обоснования.

Например, Л.С. Явич усматривал судебное правотворчество советского периода в выработке высшими судебными инстанциями (Верховным Судом СССР и высшими судами республик) полноценных правовых норм, облеченных в форму директивных указаний, которые были обязательны для нижестоящих инстанций [20, с. 140]. Подобным образом Е. Мартынчик и Э. Колоколова отмечали высокую степень влияния разъяснений Верховного Суда СССР на принимаемые всеми советскими судами судебные акты, поскольку ссылка участников спора на опубликованные тексты актов высшего суда реально позволяли добиваться принятия аналогичных судебных решений [13, с. 22].

Не менее значимой является позиция Ю.К. Толстого, которым была предложена концепция «множественного прецедента», суть которой сводилась к признанию обязательного значения только за последовательно устоявшейся судебной практикой, которая обобщалась и фиксировалась в руководящих разъяснениях Верховного Суда СССР, что напоминало европейский концепт устойчивой юриспруденции или принципа следования устоявшейся судебной практики (лат. jurisprudence constante) [18, с. 479].

Схожую позицию занимали известные советские правоведы С.Н. Братусь и А.Б. Венгеров, которыми дополнительно отмечалось, что принцип разделения властей (на котором во многом основывались возражения против признания судебного правотворчества) сам является концептом буржуазного права [4, с. 16]. На данном моменте следует остановиться подробнее, отметив особую гибкость и креативность отдельных советских теоретиков в идеологическом и политико-правовом обосновании возможности восприятия советским правом феномена судебного правотворчества, что особенно актуально на фоне ранее провозглашенной непримири- мости принципов социализма с буржуазными правовыми концептами.

Например, как указывал адепт судебного правотворчества П.И. Стучка, принцип разделения властей в советском государстве выполняет скорее техническую роль разделения труда, в то время как советская власть должна представлять собой власть единую и централизованную, включая в себя законодательную, исполнительную и судебную ветви власти [17, с. 238], что, по-видимому, предполагало возможность признания за судами, являющимися элементами советского государственного аппарата в целом, неких нормотворческих полномочий.

Наконец, не может быть оставлена незамеченной эволюция взглядов выдающегося советского теоретика права С.С. Алексеева, которым на ранних этапах исследований допускались категорические суждения о невозможности существования судебного прецедента в социалистической правовой системе, а в дальнейшем (ближе к раннему постсоветскому этапу) он прямо признавал судебный и административный прецедент в качестве источников отечественного права [1, с. 84].

Резюмируя проведенный анализ, представляется возможным сделать несколько выводов.

Общий взгляд на устройство советского права, который отстаивался большинством представителей советской теоретико-правовой доктрины, исключал возможность признания судебного правотворчества в качестве полноценного правового источника. Такой подход был обусловлен преимущественно идеологическими мотивами, в то время как сложность имплементации судебного правотворчества на практике скорее детерминировалась недостаточностью административно-организационных предпосылок, что преимущественно заключалось в публикации незначительного количества судебных актов.

Несмотря на изложенное, фактически сложившаяся судебная практика советских судов, особенно влияние унификационной деятельности Верховного Суда СССР, наделенного полномочиями по изданию руководящих разъяснений и контролю за их соблю- дением, привело к формированию феномена абстрактного судебного нормотворчества. Исходя из реального влияния интерпретационных актов Верховного Суда СССР на деятельность судов, которыми фактически признавался обязательный характер разъяснений высшей судебной инстанции, а также с учетом юридической техники и субстантивной составляющей таких разъяснений отличить руководящие разъяснения Верховного Суда СССР от полноценных правовых норм представлялось едва ли возможным с точки зрения эффекта, создававшегося такими разъяснениями.

В последующем по мере накопления правоприменительного опыта и научных дискуссий многие советские авторы начали отстаивать феномен судебного правотворчества, находя достаточные догматические и политико-правовые аргументы в пользу признания данного феномена в советском праве.

Таким образом, в советском праве сформировался уникальный концепт судебного правотворчества в виде руководящих разъяснений Верховного Суда СССР, которое, не являясь «судебным прецедентом» в строгом смысле данного термина ввиду своей абстрактности (отсутствия связи с правоприменением в рамках рассмотрения реальных дел), являлось особой формой деятельности высшей судебной инстанции по формированию обязательных для нижестоящих судов правил разрешения дел определенных категорий.

В последующем данная модель стала функциональным прототипом современных постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации и высших судебных органов иных стран – участников СНГ, в связи с чем приумножение знаний о концепте судебного правотворчества советского периода имеет теоретико-практическую ценность в рамках исследования феномена судебного правотворчества на современном этапе.