Турбулентность: переход от метафоры к концептуализации социологического понятия

St. Petersburg, Russia, ,

С позиции нидерландского философа Ф. Анкерсмита, основу научного описания составляют выражения с переносным значением. Любое эпистемологическое построение оказывается метафоричной системой. Сравнение, вокруг которого строится научное доказательство, Ф. Ан-керсмит, называет базовым. Чаще всего такую метафору находят в окончании эпистемологического доказательства (Анкерсмит, 2003).

Иной точки зрения придерживается отечественный социолог А.И. Кравченко. Он сравнивает метафору с болезнетворным вирусом, а исследователя, у которого ослабло научное зрение, необходимо экстренно госпитализировать. Единственным противоядием оказывается позитивистская философия и строгие требования научного метода (Кравченко, 2016).

Как быть? Следует ли признать, что публицистический лексикон и научный терминологический аппарат разделяет непреодолимая пропасть, или метафора является органическим элементом научного познания? Какой путь должен совершить термин «турбулентность», преодолевая искушение популярностью и массовидностью, чтобы обрести статус научной категории?

Согласно пониманию М. Вебера, кульминацией «расколдовывания мира», наполненного химерами и заблуждениями, является время модерна. Именно в этот период происходит отказ от попыток объяснить причины возникновения социальных феноменов вмешательством мистики и магических сил. На смену вере в сверхъестественное приходит научное знание. Институциали-зация социологии предполагает признание рационализма в качестве методологического основания, инструментами познания оказываются технический прогресс и расчет, а язык общения ученых обретает формальную строгость и логичность (Вебер, 1990). В результате «турбулентность», претендуя на статус научной категории, акцентирует внимание на динамике и изменчивости социальных процессов.

При этом следует помнить, что еще М. Вебер обнаружил в рационализме изъян, который назвал «железной клеткой»1. В дальнейшем З. Бауман (Бауман, 2010), Дж. Агамбен (2012) и Дж. Рит-цер (2011) обратили внимание на то, что «железная клетка» таит в себе такие негативные характеристики, как технологическую антигуманность концлагеря и стандартизацию фастфуда, а С. Московичи вел речь о конвейерном производстве идолов, повелевающих толпой (Московичи, 1998).

Сегодня назрела потребность в новом «расколдовании мира». Постсовременной действительности свойственны не только жесткость, но и динамичность, не только системность, но и хаотичность. Символический образ стихии приходит на смену метафорам времен модерна и постмодерна (Ритцер, 2011). Конфигурацию турбулентного социума можно сравнить с потоком, который вырвался из «железной клетки» рационализма, но это, скорее, напоминает реку, которая несет свои воды в поисках нового русла, а не грязевой сель, сметающий все на своем пути, и не водная гладь оросительного канала.

Следовательно, такая базовая метафора, как турбулентность, выполняет роль катализатора исследовательского поиска. Она формирует категориальный сдвиг, открывая непознанные свойства турбулентности, обращается к воображению и интуиции ученого. Вспышка воображения включается прежде знания, замещая цепь логических рассуждений. Метафора – это кратчайший путь к познанию феномена турбулентности.

Данная статья является завершающей частью исследования турбулентности, предпринятого нами. В первой статье речь шла о границах управления в ситуациях турбулентности (Зарубин, 2019), во второй – о переходе от традиционных представлений об управлении к парадигме новой нормальности (Зарубин, 2022).

Основная часть . Исторический генезис содержания категории «турбулентность» опирается на достижения донаучных представлений и классической социологической традиции, а также на методологическое основание постклассических научных школ.

Хаос – турбулентность. В архаичный период истории турбулентность отождествлялась с хаосом, обретая оболочку мифа. Слово «хаос» может пониматься трояко. Первая его трактовка связана со значением «зияние», «зев», то есть «пустое место, которое расположено между Землей и Тартаром». Гесиод в поэме «Теогония»2 указывает, что хаос – это бездна, развернувшаяся под царством Аида. Другая трактовка отсылает нас к трудам Платона и Аристотеля. В понимании первого хаос есть невидимое и неосязаемое, не имеющее никаких физических свойств начало3, а для второго хаос – физическое место, где располагаются различные физические тела4. Третья трактовка хаоса представлена в поэме Овидия «Метаморфозы»1. В его понимании хаос – это бесформенная масса, состоящая из несовместимых частей и наделенная инертной тяжестью. Однако хаос не вечен. Ему на смену приходит порядок, гармония.

Естественное состояние – турбулентность. Ее противопоставление социальному порядку иначе называется «гоббсовой проблемой». В понимании Т. Гоббса (1588–1679) упорядоченным отношениям между людьми противостоят природные взаимодействия, когда члены человеческого общества уподобляются животным и предоставлены самим себе. Их жизнь «одинока, бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» (Гоббс, 1991). Между людьми возникает соперничество, которое перерастает в войну на истребление: всех против всех. Люди превращаются в свирепых хищников. Ими движут низменные инстинкты: нажива, честолюбие и слава. В отличие от естественного состояния, социальный порядок носит надындивидуальный и устойчивый характер. Он ограничивает естественные права людей, но, опираясь на абсолютную власть, гарантирует их безопасность. В условиях порядка происходит формирование социальных институтов. По Т. Гоббсу, переход естественного состояния к социальному порядку является результатом действия объективных закономерностей развития (Гоббс, 1991).

В рамках классической социологии структурный функционализм является одним из направлений, представители которого исходят из того, что каждый элемент социального взаимодействия, выполняя определенные функции, существует в рамках целостной структуры общества, а неустойчивость, неопределенность и нестабильность трактуются как аномалии, противоречащие эволюционному пути развития.

Аномия – турбулентность. Понятие аномии определено Э. Дюркгеймом (1858–1917) как состояние дезорганизации общества, при котором происходит разложение ценностей и норм, гарантирующих социальный порядок. Аномия возникает в результате кризисных потрясений: войн, революций, катастроф. Негативные изменения запускают в действие механизм заражения (Дюркгейм, 1994). Это приводит к массовому перерождению людей, что ведет к возникновению апатии, девиантному поведению и пессимизму.

Минимальная степень соответствия с требованиями группы или общества осуществляется посредством соответствия институциональным нормам, одобряемым в этой группе или обществе. В таком понимании порядок воспринимается, во-первых, как нормативный, оказывающийся квинтэссенцией ценностей, принятых в данном обществе и в данное время, а, во-вторых, как фактический, в действительности представляемый индивидами. Порядок возможен, если только он находит выражение в деятельности людей. Индивиды нуждаются в интеграции. По Э. Дюркгейму, переход от механической к органической солидарности оказывается проявлением социального прогресса (Дюркгейм, 1994). Общество обретает устойчивость тогда, когда нормы широко санкционированы общественными институтами и являются внутренними для индивидов. В противном случае они представляют собой внешние санкции, и порядок не гарантирован. Ему на смену приходит безнормие и неустойчивость.

Волюнтаризм – турбулентность. Для американского социолога Т. Парсонса (1902–1979) проблема порядка интересна с точки зрения поддержания системной стабильности. Последняя имеет место при выполнении функциональных возможностей системы: адаптации, целедостиже-ния, интеграции и поддержании образца (Парсонс, 2002). Индивидуальное действие ориентировано не на ситуацию, а на надличностные нормы, поэтому выбор актора носит нормативный, а не только целерациональный характер.

Т. Парсонс критически относится к утилитаризму, который предполагает рациональное преследование целей. Реализация этих целей неминуемо приводит к установлению порядка. Т. Парсонс же был убежден, что стабильными являются только те системы, которые с позиции индивидов обладают легитимностью. Не принуждение и неизбежность наказания, а вера в законность и справедливость оказываются опорами социальной стабильности. Упорядоченность возможна даже в условиях неопределенности. Нормы предшествуют волюнтаризму, они первичны по отношению к социальному действию. Именно надличностные ценностные ориентации обеспечивают общественную интеграцию. Волюнтаризм подчиняется дисциплинарной технике, которая устанавливает барьер между конформным и девиантным поведением. В ситуации неопределенности путь нормативного решения окажется оптимальным, а выгода или принуждение могут оказаться либо инструментом поддержания порядка, либо угрозой для его существования.

Ризома – турбулентность. Ж. Делёз (1925–1995) и Ф. Гваттари (1930–1992) прибегли к метафоре «ризома», стараясь определить очертания современности. Жизненное пространство мира перестало быть иерархической конструкцией, напоминающей ствол дерева, и превратилось в растение, не имеющее стебля и состоящее из множества перепутанных между собой корешков. Современный мир подобен ризоме. Он создан «не из единиц, а из подвижных направлений. У нее нет ни начала, ни конца, но всегда середина, из которой она растет» (Делёз, Гваттари, 2010: 37). Ризома – это новый тип единства: с одной стороны, она задает направленность сегментам движения, а с другой – переплетение сегментов открывает возможность ускользания. Ризома обладает уникальным свойством одновременной локализации и непрерывного движения социальных феноменов. При этом сами феномены могут иметь четко очерченные границы и в то же время выходить за их пределы. Ризома полиморфна и гетерогенна, хотя и сохраняет целостность.

Таков путь термина «турбулентность» от метафоры к научной категории. Хаос, естественное состояние, аномия, волюнтаризм и ризома превращаются в индикаторы неопределенности, нестабильности, неустойчивости социальных отношений.

Осмысление новой реальности нуждается в адекватном методологическом инструментарии. Платформенный подход, сформировавшийся в недрах экономической теории, может сыграть роль катализатора в процессе обновления социального знания. Методологическое основание платформенного подхода включает следующие аспекты.

Первое. Наступление цифровых платформ приводит к качественной трансформации общества и вытеснению традиционных институтов. Платформа становится моделью социальной гегемонии: города должны стать «умными», бизнес – прорывным, рабочие – гибкими, а правительства – бережливыми и «интеллектуальными» (Урри, 2012).

Второе. Действие платформ приводит к снижению входных барьеров социализации личности с одновременной дестандартизацией занятости и к отмиранию привычных профессий (Крауч, 2019). В условиях действия платформ нарастает зыбкость, то есть наряду с высоким уровнем автономии личности теряют гарантии и инструменты социальной защиты.

Третье. Если традиционная организация социальной жизни основывается на непосредственном взаимодействии людей, организаций и сообществ, то платформа освобождается от физических носителей. Главным инструментом становятся данные о субъектах социальной жизни. Пользователи совершают различные действия на платформах, оставляя цифровые следы. Они превращаются в полноправных акторов управления (Зубофф, 2024).

Четвертое. Платформа стирает различия между физическими границами пространства и времени, объемом и хранением информации, оригиналом и копией (Штрик, 2019).

В ситуации неопределенности и текучести конфигурация социума включает деятельные гибриды, подобия, маскирующиеся под исходные образцы и оболочки отмерших социальных институтов, канувших в прошлое.

• 1.    Деятельные гибриды. Явление гибридизации оказывалось в центре внимания исследователей и в прежние времена.

Российский мыслитель А. Зиновьев создал яркий образ – «рогатый заяц». Именно так он характеризовал устройство позднего СССР, которое включало в себя советизм, западничество и дореволюционный фундаментализм. Этот гибрид был выведен искусственно, с нарушением всех фундаментальных социальных законов1.

• Э.    Гидденс, говоря о последствиях современности, обнаруживает гибриды, сочетающие живое и неживое, технологическое и деятельностное, физическое и социальное. Они получают повсеместное распространение в сложном социуме (Гидденс, 2011).

Средой обитания деятельных гибридов является гиперпространство. Оно возникает в результате конвергенции реального и символического пространств. Наряду с фиксированными сообществами гиперпространство включает географически разрозненные между собой офлайн- и виртуальные сообщества. Виртуальные образы и реальные объекты находятся в непрерывной циркуляции. Дистанция между ними условна: реальное превращается в виртуальное, а виртуальное, в свою очередь, – в реальное.

В рамках гиперпространства открывается способность акторов (индивида или сообщества) конструировать образы материальных объектов, имитирующих реальность. Это ведет к интенсивному созданию новообразований. Они имеют следующий вид:

• –    дематериализированные изображения и звуки, сплетающиеся в единый континуум;

• –    разнонаправленные медиапотоки, создающие информационный шум;

• –    многообразные контенты, образующие мозаичную целостность;

• –    слабые интеракции между индивидами, превращающиеся в рой влиятельных сообществ. Тема гибридизации заняла ведущее место не только в актуализированном культурно-теоретическом дискурсе, но и в оценке традиционных форм социальности.

• 2.    Подобия, маскирующиеся под исходные образцы. Изначально индивид испытывает сопротивление со стороны реальности. Непознанная реальность таит в себе угрозы. Чтобы воспринимать реальность, необходимо обладать профессиональным опытом и базовыми знаниями, устанавливать коммуникацию между миром человека и миром социальности.

Что произойдет, если оцифровать образцы, составляющие реальность?

Символические формы оказались в поле зрения еще античного автора Овидия (43 год до н.э. – 17 год н.э.). В поэме «Метаморфозы»1 он обратился к образу Нарцисса. Мифический юноша влюбился в свое подобие (симулякр). Симулякр напоминает поверхность зеркала: лицевая поверхность – изображение, обратная – пустота. Эффект зеркала акцентировал внимание на проблеме подлинного и иллюзорного.

К сюжету о симулякре вернулся в своем творчестве французский философ Ж. Бодрийяр (1927–2007). В его трактовке символические формы проходят три фазы: копии, функциональные аналоги и симулякры. На ранней фазе цифровизации преобладают копии, то есть подделки социальной реальности (Бодрийяр, 2015). В процессе внедрения массовых цифровых технологий копии уступают место функциональным аналогам. В этот момент цифра превращается из диковинной игрушки в товар. Наконец, рождаются симуляции. Основу их составляет знак. Многообразие социума: информация, деньги и услуги, – теряет предметное очертание. Знак, оказываясь кодом, открывает доступ к символическому обмену.

Как происходит рождение подобий, подменяющих реальность? Оцифровать – значить разложить реальность на составные части, лишив ее естественной целостности. Цифровая реальность лишается привязки к пространству или времени. Публичная сфера неминуемо перерождается. Она обходится без коммуникации и дискурса. Аргументы – это суть общения, присущего индивидам, машинные алгоритмы – это суть цифровизации. Первые оттачиваются в споре, вторые постоянно оптимизируются. Индивид может заблуждаться, цифра облает способностью самостоятельно исправлять ошибки (Хан, 2025). Конструкции подобий, подменяющие реальные образы, проходят долгий путь от зеркальных изображений до цифровых аналогов в виде знаков и машинных алгоритмов.

Оболочки отмерших социальных институтов, канувших в прошлое, или «зомби-институты». Зомби – это архетипический персонаж фильмов-ужасов, олицетворяющий оживший труп. Применима ли данная метафора к социальным институтам? Эффект вырождения таких либеральных институтов, как «демократия», «верховенство законов» и «гражданское общество» описан Н. Фергюсоном (Фергюсон, 2016), а вырождение «свободного рынка» и «конкуренции» – Дж. Ку-иггином (Куиггин, 2016).

В ситуации турбулентности отжившие институты теряют интенсивность, но не осмысленность. Они превращаются в «зомби» в силу развития знания и технологии, а также вследствие замещения реального виртуальным. Прошлое тиражируется, порождая ностальгию.

Отжившие институты создают эффект замедления. Это обусловлено, во-первых, наличием связи с тем миром, который был освоен до того, как он оказался репрезентирован в цифре; во-вторых, шоком, возникающим у множества индивидуумов перед надвигающимися изменениями; и, в-третьих, ценностным конфликтом между стремлением познать неизведанное и скептической оценкой пределов человеческого интеллекта. Прошлое, сохраняясь в традициях и привычках, превращается в символы неподконтрольных манипуляций, обмана и нелегитимной власти.

Несмотря на очевидные различия, деятельностные гибриды, подобия реальных образцов и оболочки отмирающих социальных институтов сливаются в едином потоке социальных изменений.

Сверхскоростные изменения – атрибут турбулентности. Она представляет собой поток мгновений, зачастую неподвластных человеческому восприятию. Скорость в цифровую эпоху включает три измерения социума: техническое и социальное, а также ускорение темпа жизни человека (Вайсман, 2019). Время в ситуации турбулентности не подчинятся линейной логике и кажется хаотичным. В понимании Э. Кастельса речь идет о «вневременном времени» (Кастельс, 2000), а Дж. Урри – говорит о «мгновенном времени» (Урри, 2012). Обе метафоры акцентируют внимание на сжатии времени, его краткосрочности и фрагментарности.

Процедура концептуализации позволяет перейти к стадии операционализации понятия «турбулентность», характеризуя эффекты управленческой деятельности. Какие эффекты порождает сжатие времени?

Прежде всего, реальные события преобразуются в цифровые сообщения, напоминая оптический калейдоскоп. Сообщения воспринимаются пользователями вне социального контекста и реальных фактов. Сами события, ставшие частицами стремительного потока, лишаются четких темпоральных и пространственных рамок, превращаясь в уникальные узоры мгновенно совмещаемых историй.

Далее обратимся к характеристике многозадачности. Первоначально термин обрел смысл в информационно-технологической сфере, раскрывая возможность операционных систем осуществлять одновременно несколько вычислительных операций или параллельно обрабатывать различные массивы данных. Сегодня он характеризует процесс принятия решений, пронизывает производственную и образовательную деятельность, а также повседневную жизнь. Многозадачность способствует интенсивному расслоению. Для профессионалов возможности искусственного интеллекта и оперирование big data – это инструменты повышения компетентности, а для дилетантов – способ отстранения от реальных проблем.

И, наконец, сжатое время создает новый вид контроля – надзорность. В понимании Ш. Зу-бофф, надзорность не технология; это логика, одушевляющая технологию и приводящая ее в действие (Зубофф, 2025). Основу цифрового общества составляет надзорный контроль. Это общество нельзя свести к платформам, алгоритмам или к машинному интеллекту, его основные функции – сбор, обработка и хранение информации. Общество в привычном понимании слова исчезает. Оно десоциализируется. Любое действие или услуга, начинающиеся со слова «умный» или «персонализированный», каждое подключенное к Интернету устройство, каждый «цифровой помощник» функционируют как интерфейс цепочки поставок для беспрепятственного потока поведенческих данных. Жизненный опыт, ценности и традиции прошлых поколений отходят на второй план. На смену традиционной социализации, когда происходило формирование индивида как личности, идет цифровая социализация, при которой индивид рассматривается как товар.

Такова процедура концептуализации и операционализации научного понятия «турбулентности», которое характеризует конфигурацию социума в ситуации динамической неопределенности и социальные эффекты управленческой деятельности, обусловленные цифровизацией.

Заключение . Таким образом, прослеживается генезис термина «турбулентность» от метафоры к понятию. Первоначально турбулентность является базовой метафорой, характеризующей хаос и естественное состояние, где господствует принцип «война всех против всех». В дальнейшем классическая социология и постмодернистские исследовательские подходы с ее помощью раскрывали динамику взаимодействия между индивидами, сообществами и социальными институтами. Так было еще вчера. Сегодня классическая наука не в силах объяснить феномен динамичной изменчивости. Построения символической реальности входят в очевидное противоречие с постулатами линейной картины мира.

«Турбулентность», обретая статус научной категории, стремится к адекватному отражению новой социальности. Виртуальность, стандартизация и цифровизация, рожденные в вихре социальных изменений, превращаются во всесильных демиургов непознанного. Результатом качественных изменений оказывается искусственный интеллект (ИИ). Этот феномен, обладая мощью технологического прогресса, разрывает цепочку привычного социального взаимодействия «человек – человек» и создает новое соединение «человек – ИИ – человек». В недалеком будущем это взаимодействие может превратиться в цепочку: «ИИ – человек – ИИ». Данное изменение потребует создания принципиально иного познавательного контура. И тогда перед людьми неминуемо встанет вопрос: не является ли человеческое излишне человеческим? Вопрос извечный, вот только в его новой интерпретации появляются тревожные ноты.