Векторы экзогенных лингвосоциокультурных влияний (на материале произведений И.С. Тургенева)

DOI:

П остановка проблемы . Проблемы языка и культуры постоянно привлекают внимание специалистов, обычно (и справедливо) учитывающих как сложность каждого из этих фундаментальных для социума феноменов, так и многомерность взаимонаправленных связей между ними. Следует иметь в виду также, что соответствующие процессы и их результаты обнаруживаются в первом случае в эволюциях языковых единиц (прежде всего лексических) и их групп, во втором – воплощаются в артефактах и их совокупностях, объединяемых по какому-либо определенному признаку. Такие тенденции могут находить крайнее выражение в замещении родного языка экзогенным, что обычно сопровождается радикальной заменой традиционных предметов одежды и быта

(и, конечно, манеры повседневного поведения и этикета) чужестранными заимствованиями. Конечно, подобные поветрия охватывают далеко не весь этносоциум, но, как правило, его привилегированную страту, испытывающую в том числе потребность в возможно более радикальном отграничении от черни. В данном случае не касаемся вопроса о причинах большей притягательности «чужого» сравнительно со «своим», поскольку он заслуживает особого изучения, причем разноаспектного, и вовсе не сводится к объяснению некоей модой или вкусом; они, как известно, внедряются и насаждаются в чьих-то интересах. Предполагается рассмотреть лишь отражение результатов иноземных влияний в двух важных сферах общественного бытия: речевой коммуникации и оформления персонального экстерьера (отчасти также и манер поведения). Обе они предоставляют индивидууму возможность для самовыражения, будучи, однако, подчиненными обычно каким-то социально-групповым стандартам.

В качестве фактического материала обратимся к некоторым произведениям И.С. Тургенева. Они информативны для изучения вышеуказанных явлений по ряду причин. Великий русский писатель по происхождению, воспитанию, образованию, материальному положению принадлежал к верхней страте современного ему общества и хорошо знал и его реалии, и его представителей, и их вкусы и умонастроения. Причем Тургенев относился к ним довольно объективно, то есть в должной степени критично, и сумел талантливо облечь свои наблюдения и суждения в литературно-художественные тексты (далее примеры из них приводятся в хронологическом порядке публикаций).

Цель исследования – анализ текстов И.С. Тургенева, представляющих собой многочисленные примеры двух доминирующих тенденций, галломании и англомании, в речевом поведении и быту персонажей-дворян.

* * *

Обзор литературы . Предварительно отметим, что если о галломании русского дворянства хорошо известно из произведений ряда отечественных писателей XVIII столетия (Н.И. Новиков, Д.И. Фонвизин, Я.Б. Княжнин и др.), то английское влияние обретает отражение в более поздних сочинениях.

Один из первых российских литературных англоманов – это, по всей видимости, упоминаемый Репетиловым персонаж: «…князь Григорий!! Чудак единственный! нас со смеху морит! Век с англичанами, вся áнглийская складка, И так же он сквозь зубы говорит, И так же коротко обстрижен для порядка» (Грибоедов, 1964, с. 103).

Другой – пушкинский Григорий Иванович Муромский: «Этот был настоящий русский барин <…>. Развел он английский сад <…>. Конюхи его были одеты английскими жокеями. У дочери его была мадам англичанка. Поля свои обрабатывал он по английской методе» (Пушкин, 1978, т. 6, с. 99) . Ближайший же его сосед-помещик, Берестов, у которого «ненависть к нововведениям была отличительная черта его характера <…> не мог равнодушно говорить об англомании своего соседа и поминутно находил случай его критиковать <…>. Англоман

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2020. № 2} (¹⁰)

выносил критику <…> нетерпеливо. Он бесился и прозвал своего зоила медведем и провинциалом» (Пушкин, 1978, т. 6, с. 100). Небезынтересно, однако, что при всем англизированном воспитании дочь Муромского Лиза (хотя ее отец как «образованный европеец» вставляет в свою речь англоязычные фрагменты – вроде «my dear» (Пушкин, 1978, т. 6, с. 108–109]) и при первой «официальной» встрече с Алексеем «говорила <…> только по-французски» (Пушкин, 1978, т. 6, с. 111), и в конце повести обращается к нему же только по-французски (несмотря на понятный эмоциональный всплеск: «Mais lasses – moi donc, monsieur; mais etes – vous fou?» (Пушкин, 1978, т. 6, с. 115) – (фр.: «Оставьте же меня, сударь; с ума вы сошли?»). Таким образом, в речевом общении, быту и хозяйственной деятельности «настоящий русский барин» очевидно (притом в полном согласии с «нововведениями») отдает предпочтение английским образцам, но в сравнении с укоренившимися уже французскими они явно поверхностны.

Ведь и Евгения Онегина сначала воспитывала Madame, затем «Monsieur l`Abbé, француз убогой» (Пушкин, 1978, т. 5, с. 9), и их воспитанник «по-французски совершенно мог изъясняться и писал» (Там же), но внешне он копирует уже не петиметра-парижанина, а «как dandy лондонский одет» (Там же) (кстати: «Одежда дэнди, несмотря на внешнюю простоту и неброскость, была очень дорога» [Кибалова и др., 1988, с. 256]).

* * *

XVIII и отчасти XIX вв. – время безусловной монополии французского языка в качестве средства общения на международной арене. В этот период, судя по относительно недавним свидетельствам, «французы <…> лелеяли надежду, что их утонченный язык – любимец аристократии и дворянства Европы, орудие мировой дипломатии – станет главным средством общения всего просвещенного человечества» [Свадост, 1968, с. 156]; XVIII в. нередко даже именовали «веком всеобщности французского языка» [Кузнецов, 1990, с. 291].

В свою очередь, коренные обладатели английского не оставляли попыток конкуренции на рынке языков. Это соперничество гротескно запечатлено в описании взаимного высокомерия лилипутов и блефускуанцев (пародия на тогдашнее соперничество Англии и Франции): «…Каждая из этих наций гордится древностью, красотой и выразительностью своего языка, относясь с явным презрением к языку своего соседа» (Свифт, 1989, с. 54).

Разумеется, такая состязательность имела своей движущей силой вовсе не надуманные лингвистические характеристики, а совсем другие катализирующие факторы. Упомянем лишь отдельные из них.

Указанный период характеризуется, в частности, возникновением гигантских колониальных империй, в каждой из которых воцаряются языки метрополий. Экономики Англии и Франции соревнуются друг с другом в росте производительности и возможностях сбыта продукции, причем первой из стран удается существенно обгонять вторую за счет внутригосударственных трансформаций и обезземеливания крестьянства, вынужденного перетекать в промышлен- ность в качестве рабочей силы. Вполне естественно, что для Наполеона уже с начала его правления «непримиримая, ожесточенная война с Англией – это <…> в конце концов и защита интересов французской промышленности от британской конкуренции» [Манфред, 1986, с. 366]. Впрочем, англичане к тому моменту явно первенствуют в экономической гонке, и французам достается невыгодная позиция страны, где технический переворот запоздал.

Однако и XVIII в., и начало XIX – эра галломании, властвовавшей в верхних слоях западноевропейских государств [Биржакова, 1981, с. 102–106] и захватившей также и Россию в лице ее правящего класса.

Это, конечно, сразу замечали сторонние наблюдатели – вроде антирусски резонерствовавших барышень-путешественниц, англоирландок К. и М. Вильмот, в общем справедливо пишущих о постыдной франкофилии местных аристократов [Вильмот, 1987, с. 263, 292 и др.]. В то же время К. Вильмот сетует по поводу недостаточности в Москве благородного английского влияния: «Они с предубеждением относятся к британцам, в отличие от галлов… Вообще английскую нацию уважают, но ее обычаи неизвестны, по-английски почти не говорят, английские моды не любят» [Вильмот, 1987, с. 304]. Вероятно, вскользь проявившийся здесь «шовинистический английский патриотизм» (Толстой, 1983, т. 15, с. 299) помешал увидеть на русской почве ростки тенденций, уже давших всходы на Западе и пробивавшихся в России.

Об этом упоминают, в частности, специалисты по истории моды. В их несколько сбивчивом исследовании говорится, например: «Ее [Англии] вкус, организация и мода в XVIII веке стали образцом, которым восхищались все европейские государства. Это точно выражается и в названии моды 1780 года: а ля англэз (à l’anglais). В то время можно говорить об англомании, захватившей и великосветскую Францию» [Кибалова и др., 1988, с. 223]. Причем «бесспорно, что Англия была наиболее удачлива в области мужской моды. Ее творцами были лорды, артисты и дэнди» [Там же].

По-видимому, и английское влияние на русское дворянство все же было, но не столь резонансное, как французское, и материализовалось оно несколько в иных формах. Собственно, об этом и свидетельствует ряд произведений И.С. Тургенева.

Результаты исследования . Отец персонажа романа «Дворянское гнездо» (1859 г., действие происходит в 1842 г.), посещавший «английские клубы обеих столиц», «заботился об его воспитании: Владимир Николаич говорил по-французски прекрасно, по-английски хорошо, по-немецки дурно» и «скоро понял тайну светской науки, <…> танцевал отлично, одевался по-английски» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 148–149).

Отец Лаврецкого, который «так был образован, так хорошо говорил по-французски, с парижским выговором <…>, надел новый английский синий фрак», а некоторое время спустя «получил место при русской миссии в Лондоне» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 167–170). В результате «Иван Петрович вернулся [из Парижа] в Россию англоманом. Коротко остриженные волосы, накрахмаленное

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2020. № 2} (¹⁰)

жабо, долгополый гороховый сюртук со множеством воротничков, кислое выражение лица, что-то резкое и вместе равнодушное в обращении, произношение сквозь зубы, деревянный внезапный хохот, отсутствие улыбки, исключительно политический и политико-экономический разговор, страсть к кровавым ростбифам и портвейну – все в нем так и веяло Великобританией; весь он казался пропитан ее духом» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 174). Однако (возможно, вследствие победы России в Отечественной войне) «чудное дело! превратившись в англомана, Иван Петрович стал в то же время патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом, хотя Россию знал плохо, не придерживался ни одной русской привычки и по-русски изъяснялся странно: в обыкновенной беседе речь его <…> вся пестрела галлицизмами» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 174). Своего сына он «одел по-шотландски» – при этом «писал ему наставления по-французски» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 177–178). Когда же Федор Иванович, уже будучи взрослым, «принялся опять за собственное, по его мнению недоконченное, воспитание», то «приступил даже к изучению английского языка» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 187).

Павел Петрович Кирсанов, которому уделено столько внимания в романе «Отцы и дети» (1861 г., время действия – 1859 г.), изображается, казалось бы, как воплощение типичнейшего русского англомана. Его приверженность ко всему английскому проявляется и в одежде (при своем первом появлении он одет «в темный английский сьют» [англ. a suit – «костюм»]) (Тургенев, 1954, т. 3, с. 179), и в манере поведения («совершив предварительно европейское shake hands» [англ. «рукопожатие»] (Там же), и в круге чтения («держал в руках последний нумер Galignani [прим.: «ежедневная либеральная газета „Galignani`s Messager” („Вестник Галиньяни”), издавалась в Париже на английском языке»] (Тургенев, 1954, т. 3, с. 182). По-видимому, обращение в англоманию произошло у Павла Петровича отчасти и вследствие его малоудачного романа, и, может быть, потому, что он «вступал в то смутное время <…>, когда молодость прошла, а старость еще не настала» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 195); и вот, поселившись у брата в деревне, «он стал читать, все больше по-английски; он вообще всю жизнь свою устроил на английский вкус» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 196). Он хвалит английскую аристократию, приводя ее в качестве образца: «Вспомните, милостивый государь <…>, английских аристократов. Они не уступают йоты от прав своих, и потому они уважают права других; они требуют исполнения обязанностей в отношении к ним, и потому они сами исполняют свои обязанности» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 212). Павел Петрович даже в качестве вымышленного для брата предлога дуэли с Базаровым говорит, что «господин Базаров непочтительно отозвался о сэре Роберте Пиле» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 324), а при прощании с родственниками «промолвил с глубоким вздохом: «Будьте счастливы, друзья мои! Farewell!» Этот английский хвостик прошел незамеченным…» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 367). Более того: в конце концов Павел Петрович «остался на жительство в Дрездене, где знается больше с англичанами и с проезжими русскими. С англичанами он держится просто, почти скромно, но не без достоинства; они находят его немного скучным, но уважают в нем совершенного джентльмена, «a perfect gentleman» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 368) (кстати, и в сцене дуэли автор – кажется, иронически – именует его «раненый джентльмен»).

С другой стороны, мы узнаем из текста, что в молодости Кирсанов-старший «прочел всего пять-шесть французских книг» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 192) и что в повседневном общении – прежде всего, с братом – то и дело употребляет французские слова и выражения (например, (Тургенев, 1954, т. 3, с. 180, 187, 198, 212, 217, 219, 306, 325, 331 и др.)), в том числе и пресловутые «принс и пы» «выговаривал <…> мягко, на французский манер» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 187), но иногда использует их и в диалогах с Базаровым, в том числе и перед дуэлью: «A bon entendeur, salut!» [фр. «Имеющий уши да слышит!»], получив в ответ реплику: «…Но почему же не посмеяться и не соединить utile dulci [лат. «полезное с приятным»]? Так-то: вы мне по-французски, а я вам по латыни» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 321).

Еще одна интересная деталь: находясь уже в Дрездене, Павел Петрович «придерживается славянофильских воззрений: известно, что в высшем свете это считается tres distingué [фр. «весьма почтенным»]. Он ничего русского не читает, но на письменном столе у него находится серебряная пепельница в виде мужицкого лаптя» (Тургенев, 1954, т. 3, с. 369).

Роман «Дым» (1867 г., действие относится к 1862 г.) начинается с развернутого острогротескового описания баден-баденского общества «наших любезных соотечественников и соотечественниц», среди которых – и «светские молодые львы с превосходнейшими проборами на затылках, с прекрасными висячими бакенбардами, одетые в настоящие лондонские костюмы» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 8–10). Среди них выделяется компания «молодых генералов, особ высшего общества и с значительным весом» – «Литвинов тотчас признал их за русских, хотя они все говорили по-французски… потому что они говорили по-французски» – хотя изредка вставляют в разговор малозначительные английские реплики, вроде: «I say, Valérien, give me some fire», или: «What a sad dog you are, Bóris» («он самое имя «Борис» произнес на английский лад») (Тургенев, 1954, т. 4, с. 62–63). Впрочем, более об английском влиянии в тексте ничего не говорится, кроме упоминания о «дог-карте», которым правит князь М., «известный спортсмен и охотник до английских экипажей и лошадей» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 114).

Одним из значительных персонажей романа «Новь» (1877 г., действие разворачивается в 1868 г.) является «известный Сипягин, камергер, в некотором роде общественный столп, будущий министр» – «изящный мужчина» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 204, 211). Его русскоязычные монологи – пример не только нормированной русской речи, но и риторического мастерства; ср.: «Сипягин говорил без малейшей запинки: как мед по маслу, катилась его круглая, плавная речь» – и: «Постепенно возвышаясь, Сипягин достиг, наконец, истинного красноречия» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 209, 243). Однако в разговорах со «своими» (женой, камер-юнкером Калломейцевым, губернатором) нередко употребляет французские фразы (Тургенев, 1954, т. 4, с. 347, 348, 351, 355, 370, 433, 435, 449).

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2020. № 2} (¹⁰)

При этом весьма многочисленны детали описания внешности и быта Сипя-гина, свидетельствующие о его обыденных вкусовых предпочтениях. Так, у него «на английский манер висячие бакены»; голову он причесывает «на английский фасон, в две щетки»; его письмо пропитано «не духами – фи! – а какой-то необычайно приличной английской вонью»; у него «пренеудобный и безобразный шотландский дорожный картуз», «он опирался на английскую бамбуковую трость», а рука его облечена «в желтую английскую перчатку из собачьей кожи» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 208, 232, 345, 229, 238, 439) (да и в одной из комнат его дома – «звонкий английский замок» – с. 437).

Кроме того, произнося «спич» (ср. англ. speech), Сипягин, «наподобие Роберта Пиля, закладывал руку за фалду фрака», и, по его мнению, «Адам Смит – одно из светил человеческой мысли»; Калломейцеву «он дал сильный английский shakehands, „в раскачку” – словно в колокол позвонил», а в своем имении вел себя «вовсе не как важный чиновник или сановник, а как добрый русский country-gentleman» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 243, 250, 229, 239).

В общем, униженный Сипягиным «мизерный и тщедушный» Паклин имеет достаточно оснований для мысленной квалификации «будущего министра»: «…Будет тебе ломаться, английская морда!» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 434).

Кстати, когда Сипягину приходится по необходимости общаться с простолюдинами, он «не преминул щегольнуть некоторыми изречениями, долженствовавшими доказать, что он и сам – не только русский человек, но „русак“ и близко знаком с самой сутью народной жизни! <…> И все эти поговорки и изречения Сипягин произносил каким-то особенным, здоровенным, даже сипловатым голосом…» (Тургенев, 1954, 4, с. 362–363).

Во многом близкий ему Калломейцев также произносит французские реплики – а «одет он на самый лучший английский манер» (Тургенев, 1955, т. 4, с. 220). Любопытно, между прочим, что этот персонаж дифференцирует якобы разные отечественные языки по функционально-стилевым критериям: «…Я признаю язык российский, язык указов и постановлений правительственных; я дорожу его чистотою! Перед Карамзиным я склоняюсь!.. Но русский, так сказать, ежедневный язык… разве он существует?» (Тургенев, 1954, т. 4, с. 224).

Наконец, в некоторых повестях разных лет встречаются отдельные указания на инонационально ориентированные предпочтения персонажей, однако они касаются, как правило, лишь их внешности.

Так, в повести «Бретер» (1847 г., завязка истории относится примерно к 1809 г.) Ненила Макарьевна, жена помещика «средней руки», «сама заказывала ему платье и наряжала его по-английски, как оно и прилично помещику» (Тургенев, 1954, т. 5, с. 42–43); в повести «Три портрета» (1846 г.) упоминается «весьма благообразный дворецкий <…>, одетый по-английски» (Тургенев, 1954, т. 5, с. 88); в повести «Два приятеля» (1854 г., время действия – 184* г.) один из главных персонажей «Вязовнин был довольно высокого роста, худ, белокур и смахивал на англичанина»; «с него достаточно было куриной котлетки или двух яичек всмятку с маслом и какой-нибудь английской приправы в хитроустроенном и патентованном сосуде, за которую платил он большие деньги и которую втайне находил отвратительною, хотя и уверял, что без нее ничего в рот взять не может»; описанная здесь же «ловкая дама» Заднепровская «винцо <…> попивала порядком, причем замечала, что в Англии все дамы употребляют вино, а здесь и это почитается неприличным» – она же «сама протянула им [гостям-помещикам] руку для английского shakehands» (Тургенев, 1954, т. 5, с. 343, 346, 352, 358).

* * *

Выводы . Вышеприведенные беллетристические иллюстрации в совокупности могут служить наглядными примерами выражений универсальных семиотических оппозиций (см. [Иванов, Топоров, 1965; Леви-Строс, 1983; Элиаде, 2000] и мн. др.).

Вместе с тем они не сводимы целиком к четким парным противопоставлениям, поскольку в их компонентах присутствуют черты, вносящие некий дисбаланс: «Бинарность и асимметрия являются обязательными законами построения реальной семиотической системы. Бинарность, однако, следует понимать как принцип, который реализуется как множественность» [Лотман, 1996, с. 164].

Действительно, здесь наглядно выступает сложная многоступенчатость пропорции ʽсвойʼ/ʽчужойʼ = ʽхорошийʼ/ʽплохойʼ, предопределяемая как широким разнообразием вербальной конкретизации каждой из составляющих, так и ее вариативно-оценочного понимания.

Налицо галломания русской высшей страты описываемого периода, укоренившаяся в XVIII в. и охватывающая обширный диапазон социокультурных явлений: от использования французского языка в качестве основного средства речевой коммуникации – и до превратно понятого «просвещения» включительно. «Люди считали несчастьем быть русскими и <…> утешались только мыслью, что хотя тела их родились в России, но души принадлежали короне французской» [Ключевский, 1990, IX, с. 37–38]. Конечно же, это влекло за собой самые печальные последствия для государства в целом [Там же].

Однако при этом не столь заметно, но уверенно в той же дворянской среде присутствовал вектор англомании. Он реализовался преимущественно на обиходно-бытовом уровне, благодаря добротному качеству изделий британской промышленности – тканей и проч., модным поветриям в одежде и этикетных манерах поведения1; соответствующая же с точки зрения происхождения идеология воспринималась несомненно более сдержанно.

Таким образом, в предпочтениях русских дворян сосуществовали и взаимно переплетались две генеральные доминирующие тенденции – и обе иноземные, в равной степени чуждые народным массам.

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2020. № 2} (¹⁰)

Иначе говоря, отчасти конкурировавшие между собой векторы галломании и англомании суммарно являлись амбивалентно воспринимаемым компонентом оппозиции, в которой экзогенные элементы (включая язык) ощущались их носителями как ʽсвойʼ, но для всех прочих были ʽчужимиʼ. Одновременно высшая страта отторгала автохтонные язык и культуру, считая их ʽчужимиʼ, а большинство населения страны совершенно естественно оценивала их как ʽсвоиʼ.

Если к тому же учитывать, что после Елизаветы Петровны собственно русских монархов более не было до скончания самодержавия в России, и благодаря кадровой политике престола начальствующие должности заполнялись инородцами (в основном немцами), то закономерно, что властители и подданные находились в состоянии радикальной взаимной изоляции.

Подобные проблемы актуальны и сегодня, на фоне лозунгов консолидации и патриотизма. И в этом аспекте русская классика поучительна. Вот, например, англоман Лаврецкий-старший «стал патриотом, по крайней мере он называл себя патриотом», но в его поместье «все осталось по-старому, только оброк кой-где прибавился, да барщина стала потяжелее, да мужикам запретили обращаться прямо к Ивану Петровичу: патриот очень уж презирал своих сограждан» (Тургенев, 1954, т. 2, с. 174–175).