«Византизм и Славянство» К. Н. Леонтьева и эволюция мировоззрения М. А. Хитрово

Ccc)

BY-NC

Михаил Александрович Хитрово, 1877 г.

В феврале 1876 г. в Москве с большим опозданием вышел в свет третий номер «Чтений в Обществе истории и древностей при Императорском Московском университете», в котором был опубликован наиболее значимый труд К. Н. Леонтьева, собственно, и составивший ему имя в истории русской философии, — книга «Византизм и Сла-вянство»1. Оттолкнувшись от современных церковно-исторических событий (так называемой Греко-болгарской распри) и подкорректировав теорию культурно-исторических типов Н. Я. Данилевского, кем, как известно, был пропущен византийский тип, мыслитель предложил здесь свой взгляд на всемирную историю и вообще все явления природы, культуры, человеческой деятельности, противопоставил понятия прогресса и развития, обосновал теорию «триединого процесса развития» и гипотезу об определении возраста государств. Задумана книга была на Афоне в 1872 г., а заканчивалась по выходе в отставку с дипломатической службы, в Константинополе и на о. Халки в 1873–1874 гг.2

Среди первых еще даже не читателей, а слушателей «Византизма…» в авторском «исполнении» оказался генеральный консул в Константинополе М. А. Хитрово, о котором и пойдет речь в этой статье. С Леонтьевым он познакомился еще в детстве, в Калуге. Несмотря на разницу в возрасте (Хитрово, сын вице-губернатора, был шестью годами моложе гимназиста Леонтьева, бывавшего у них в доме и гостившего в их имении Пройдево3), они уже тогда были приятелями. Встречу с другом детства в Петербурге в 1861 г. — Хитрово тогда получил свое первое назначение консулом в западно-македонскую Битолу — Леонтьев считал одним из побудительных мотивов к собственному вступлению на дипломатическое поприще4.

Дипломат и талантливый поэт, правнук М. И. Кутузова Михаил Александрович Хитрово (1837–1896)5 еще в 1862 г., служа в Битоле, стал корреспондентом газеты

И. С. Аксакова «День»6. Их сотрудничество продолжилось в редактируемой славянофилом в 1867 г. газете «Москва»7, когда Хитрово был вторым секретарем русского посольства в Константинополе (в это время с ним тоже тесно общался Леонтьев), а затем и в газете «Русь». Историческим фоном статей 1867 г., в которых Хитрово предстает уже зрелым и ярким публицистом, были Критское восстание и ожидание большой европейской войны, заговор младотурок и реформы в Турции (Хитрово показывал их бесперспективность), национально-освободительное движение в Болгарии и подготовка России к возвращению своих прав на Черном море. Особый интерес вызывает последняя предназначавшаяся для аксаковской газеты статья, возможно, из-за резкости авторских оценок не прошедшая цензуру8.

Во взглядах на Восточный вопрос Хитрово был близок славянофильской позиции. В корреспонденциях 1862 г. он проявлял сочувствие к грекам, живущим в землях Османской империи, но высказывал и желание, чтобы они действовали, отстаивая права своей национальности, не в ущерб другим, прежде всего болгарам. В 1867 г. его внимание равномерно было направлено и на восставший Крит, и на славянские земли. Отмечая оживление Восточного вопроса, в корреспонденции от 20 января он приводил распространенное в Турции пророчество о завоевании турок новым молодым народом, роднёй «москова» (т. е. русских)9, за этим могли, в принципе, угадываться и те же болгары. В частной переписке мы, правда, обнаружим высказывания о «братьях-славянах» (впрочем, и о греках тоже) совсем иного рода — остро критического10. При этом Хитрово оставался верным «славянскому делу» и даже был инициатором основания в Одессе Славянского благотворительного общества.

Ряд корреспонденций Хитрово окрашен сатирически, если не сказать саркастически. Таковы прежде всего отклики на путешествие султана на Всемирную выставку в Париж и лицемерно восторженную встречу, оказанную в Европе этому «честному калифу». Сама выставка (торжество европейского прогресса) дала повод к размышлению, в котором, тоже с большим сарказмом, Хитрово упоминает о «миролюбивом» Наполеоне III и об иллюзии всеобщих мира и безопасности. Приведем пространную цитату, чтобы дать почувствовать стилистические особенности корреспонденций:

«Несколько месяцев тому назад со страхом и надеждою взирали христиане Востока на политический горизонт, тогда покрытый тучами, полный электричества и грозы. Они ждали, чем разразятся эти тучи и не блеснет ли за ними и для них светлый луч свободы. И вот тучи разразились всемирною выставкой, и умиротворенные народы, предшествуемые своими государями, спокойно, с веселыми лицами потекли в храм промышленности и торговли, в храм мирных завоеваний, науки и искусства, по зову кроткого, миролюбивого и бескорыстного императора французов. Говорят, для Европы настает теперь новая эра мира, тишины и спокойствия. Как не порадоваться такой радости, как не умилиться перед таким зрелищем.

Правда, рядом с этим торжественным воцарением мира и спокойствия еще кое-где выступают на небе темные тучки, но они рассеются. Правда, Европа вооружается и Франция глухо ропщет, истощаемая новой конскрипцией и далеко не довольная новым способом национального вооружения; но это, говорят, необходимо для скрепления уз европейского мира. Правда, сквозь сладостные звуки оффен-баховской музыки проносятся иногда страстные вопли, крики и стоны мучимых болгар и греков; правда, в Кандии и Балканах турки режут христиан под шумок европейских увеселений, — но султан везет из-за границы целую аптеку западного произведения для залечивания внутренних ран. Правда, что призрак германофранцузской распри еще изредка подымается из-под разрушенных стен Люксембурга и в других местах. Правда, что в дыму раздавшегося в улицах Парижа пистолетного выстрела снова промелькнули чудовищные силуэты польских жандармов-вешателей. <…> Правда, что в самом здании выставки, этом храме мирной промышленности и искусств, отведены громадные отделения в галереях каждой нации для выставки обращиков различных новоизобретенных чудовищных орудий и снарядов смерти и разрушения.

Но все это, говорят, одни призраки расстроенного воображения. Пускай замолкнут пессимисты. Пускай умиротворенные народы спокойно потекут обратно к своим мирным занятиям. Правительства могут исключительно обратиться на путь внутреннего преуспеяния, ведя лишь в виде развлечения примерную войну с собственною журналистикой и общественным мнением. Да, дивное мы теперь переживаем время на старом материке Европы, не привыкшем к такой тишине и едва верующем в свое благоденствие»11.

В другой статье, опять помянув всемирную выставку и «парижские свидания» с султаном, Хитрово с горечью заключает:

«Христианская кровь продолжает быть проливаема в Крите и Балканах. Время выиграно. Целою системой лжи и самых ловких нравственно-политических сделок Запад, может быть, обеспечил за Турцией еще несколько лет существования. Торжествуют те истинные друзья человечества, которых единственный принцип есть: Time is money»12.

Сколько параллелей с нашими днями! Чрезвычайно современно (словно автор высмеивает нынешнюю виртуальную дипломатию) звучит фрагмент еще одной корреспонденции в газету «Москва»:

«Началась дипломатическая стряпня в Константинополе. Телеграфные проволоки принялись работать без устали и без отдыха, разнося во все концы света надежды, обещания, уверения, успехи, неудачи и разочарования. Публичная молва зажужжала как рой бесчисленных пчел.

Державы делают декларацию; нет, — державы не делают декларации. Турция уступает Кандию; нет, — Турция Кандии не уступает. В Крым отправляется Кабули-паша; нет, — Кабули-паша остается дома. В Крым отправляется сам Фуад; Фуад приехал в Крым; Фуад вернулся из Крыма; русский посол уехал; нет, — русский посол приехал. Россия заключает с Турцией наступательно-оборонительный союз; нет, — Россия прерывает с Турцией дипломатические сношения. Державы посылают эскадры; нет, — державы эскадр не посылают. Греция объявляет Турции войну; нет, — Турция объявляет войну Греции. Зальцбургское свидание решает судьбы Востока; нет — зальцбургское свидание упрочивает statu quo и пр<очее> и пр<очее>.

<…> Фонды высились и падали; биржевые спекулянты наживались и прогорали; дипломаты беспощадно уничтожали перья и бумагу; журналы перевирали их деяния; а христиане Востока, давно привыкшие ценить по-своему чистосердечность европейского сочувствия, слушали всю эту трескотню и грустно покачивали головами»13.

Известно, что, и находясь в турецких землях, за газетой «Москва» следил Леонтьев. Процитированные выше статьи не могли не быть им замечены, впрочем, едва ли могли быть им и особенно одобрены — именно из-за своего характерно «газетного» стиля, Леонтьеву чуждого14. Заметны в те годы расхождения и в политических суждениях друзей детства. Так, Леонтьев с одобрением повторял известную формулу князя А. М. Горчакова «Россия сосредотачивается», отмечая, что ее особенно ценили греки15, Хитрово, напротив, отзывался о ней же почти с негодованием. Ср. в письме к Н. П. Игнатьеву от 4 января 1869 г.: «В Петербурге, по-видимому, находят <…> что красноречие нашего Министерства вполне заменяет отсутствующие ружья, что можно жить и без флота, и без Черного Моря, что на наш век хватит и за тем nous continuons à nous recueillir»16.

Но основное расхождение с Леонтьевым заключалось в том, что Хитрово в молодые годы (гораздо дольше, чем сам Леонтьев в молодости) исповедовал либеральные взгляды. Когда Леонтьев шутливо называл его «непреклонным юристом» (6, кн. 1, 76), он подразумевал именно это: установку на внешний закон, а не на внутреннюю правду, что чаще присуще консерваторам. Не удивительно поэтому, что генеральный консул в Константинополе (должность, занимаемая Хитрово с мая 1871 г.) с большим недоверием отнесся и к религиозному обращению Константина Николаевича, и к его новым историософским теориям. В записках «Моя литературная судьба» Леонтьев по горячим следам вспоминал: Хитрово «говорил 1000 неприятностей, вздора и неправды (притворяясь большею частью, что не понимает меня)» (6, кн. 1, 77).

Еще в 2010-х гг. нам удалось обнаружить и опубликовать две эпиграммы Хитрово на Леонтьева и фрагменты незавершенного акростиха «Леонтьев» (эпиграммы включены и в однотомник 2025 г.). Здесь высмеивается и леонтьевское отвращение от уравнительного прогресса, и его стремление к проповедничеству, и его теоретизирование. Придуманный Леонтьевым термин «вторичное смесительное упрощение», которым тот пользовался, говоря о современном состоянии европейской цивилизации, Хитрово обратил против него самого:

Его талант есть упрощений Вторичных лучший нам пример17.

То самое содержание обличительных проповедей Леонтьева, которое через десять лет один из обретенных Леонтьевым учеников суммирует не в очень ловких стихах («Громил он дух мельчающего века / И отживающей Европы торжество, / И рабство русского пред нею человека, / Холопство давнее его»18), в марте 1873 г. дает Хитрово повод к пародии:

Я с ужасом смотрю на грозный ряд явлений — Увы! наш бедный мир стал немощен и стар. В буржуáзии угас веков минувших гений, И по теории вторичных упрощений Средь пошлости людской господствует Котар. Всё рушилось — миры, религии, сословья, — От старины святой не стало ничего!… И это всё, увы! свершилось для того, Чтобы Леонтьеву дать средства к пустословью19.

Проповеди Леонтьева в глазах поэта-прогрессиста20 суть «пустословье» и даже, как сказано в другом его стихотворении, — «слово-онанизм»21.

Уязвимой мишенью для сатирика делали Леонтьева страстность в спорах, склонность к долгим монологам, неприемлемым в кругу, где была принята легкая салонная болтовня. Любой повод уводил «русского византийца» или к обличениям «среднего европейца», или к проповеди новой культуры, носительницей которой он желал бы видеть Россию. О чем бы он ни говорил, с присущим ему волнением, посольским друзьям, он казался большинству из них если не прямо юродивым, то новым Дон Кихотом. Остроту спорам придавали расхождения по Греко-болгарскому церковному вопросу. По словам Хитрово в набросках акростиха, стремясь соединить «литературу с православьем», Леонтьев «нервозность в подвиг облачил»22. И Хитрово, и супругам Игнатьевым, и многим другим было трудно поверить в искренность обращения Леонтьева, не заподозрить его в ханжестве. Отсюда в набросках несложив-шегося акростиха Хитрово: «Он променял мирскую славу / На рясу, посох и клобук…»23 Из этих же сомнений родилось и упоминание о сочетании у Леонтьева «безверья и веры»24. Колкие стихи друга детства в каком-то смысле подготовили Леонтьева к тому, что в 1880-х гг. ему придется читать о себе в газетах («Иван Яковлевич Корейша», «психопатические парадоксы» и т. д.).

Леонтьев обижался на непонимание25, но с Хитрово не поссорился, сохранил приятельские отношения с ним. Однако неизвестно, выслал ли автор «Византизма…» оттиск своего сочинения в Константинополь супругам Хитрово, которых в записках «Моя литературная судьба» (в том числе адресованным и им) сравнил с породистыми собаками, коим за их «декоративность» прощаются даже укусы26.

В 1882 г. старые знакомые встречают- М. А. Хитрово, до 1881 г. ся в Москве. Хитрово посвящает Леонтьеву сердечное по тону стихотворение «Другу детства»27, а затем пирует на свадьбе его воспитанника и спорит до трех часов ночи с философом П. Е. Астафьевым «о душе и о Боге»28. После этого появляется замечательное стихотворение «Я разольюсь ли во вселенной…»29. В эти годы поэтическое творчество Хитрово пронизано религиозными мотивами, но Леонтьев не очень доверяет их глубине и подлинности30.

В 1885 г. в Москве вышел первый том сборника Леонтьева «Восток, Россия и Сла-

вянство», смысловой стержень которого составила книга «Византизм и Славянство». На этот раз Хитрово точно не было в числе тех, кому Леонтьев подарил это издание. Об этом известно потому, что еще через три года, в сентябре 1888 г., друг Леонтьева и бывший сослуживец Хитрово по Константинополю К. А. Губастов писал Константину Николаевичу из Вены: «Здесь лежит больной Хитрово. <…> У него нет Вашего: “Восток, Россия и Славянство”. У меня тоже нет более свободн<ых> экземпляров. Вышлите ему это сочинение. Он очень желает его иметь»31.

К этому времени Хитрово многое пережил, был участником исторических событий в освобожденной Болгарии, где он, будучи дипломатическим агентом, пытался

Константин Николаевич Леонтьев, 1887 г.

противостоять растущему германскому влиянию. В отличие от Леонтьева, который лишь издалека восхищался «белым генералом» М. Д. Скобелевым, Хитрово был его приятелем и в 1882 г. оплакал своими стихами его безвременную кончину. От прямого участия в европейской политике Хитрово был удален, фактически «сослан» в Египет. В 1880-е гг. он поддерживал общение с И. С. Аксаковым. В ряде писем к последнему обнаруживаются переклички с политическими суждениями Леонтьева. Вот один из подобных фрагментов:

«Не забывайте значения для нас Болгарии. Это все, что у нас осталось после Берлинского трактата, это последний еще не отобранный у нас клочок славы, добытой нами в последнюю войну. Болгария — это последний наш ретраншемент в восточном вопросе на европейской почве, последний вещественный залог нашего влияния в вопросе южно-славянском. Окопавшись здесь, мы можем еще надеяться возвратить утраченное. Но когда выбьют нас и из этого последнего окопа, тогда уже все будет потеряно»³².

Предсказание оказалось пророческим для эпохи Александра III, а на новом историческом витке сбылось и в другой раз. Но подобные суждения-прогнозы о России и славянстве, вероятно, тогда высказывали многие (Леонтьев просто опередил своих современников на десятилетие). Интереснее другое: в более раннем письме к Аксакову, от 6 мая 1881 г., Хитрово неожиданно использовал с совершенно положительной коннотацией терминологию Леонтьева, почерпнутую из трактата «Византизм и Славянство». Комментируя государственный переворот в Болгарии, корреспондент Аксакова восклицал: «Пусть у нас поймут, что дело тут вовсе не идет даже об изменении Конституции <…> а лишь только о временном приостановлении действия некоторых ее положений, парализующих власть и дающих возможность корифеям опасного парламентаризма отрывать страну от истинного развития к ложному прогрессу »³³.

Противопоставление прогресса и развития было предпринято именно Леонтьевым в теоретических главах его книги, а затем использовалось и в других работах34. На первый взгляд незначительная деталь письма Хитрово показывает, что историософское сочинение Леонтьева все-таки оказало на него влияние, как бы ни высмеивал

Надгробие над могилой М. А. Хитрово с распятием в Никольском-Урюпино под Москвой. Позади — могилы его родителей с одинаковыми четырехугольными каменными надгробиями, рядом — могила сына, лейтенанта Андрея Хитрово (1872–1900)

он эту книгу в своих константинопольских эпиграммах. Он использует обоснованную Леонтьевым оппозицию уже полностью как собственную или как устоявшийся термин. И тем более любопытно, что обнаруживается это в письме именно к Аксакову, когда-то, в 1874 г., сначала с одобрением отозвавшемуся о «Византизме и Славянстве», а потом, при более углубленном чтении, отшатнувшемуся и от самого трактата, и от его автора.

Возможно, Хитрово и при первом знакомстве с книгой Леонтьева мог понять ее интеллектуальный объем и историческое значение. Только тогда он предпочел надеть маску ироничного эпиграмматиста, а затем уроки жизни привели его к большему единомыслию с автором «Византизма…», к движению от «ложного прогресса» к «истинному развитию».