«Внутренняя эмиграция» как социальная траектория молодежи в условиях трансформации общества

Истомина О. Б. «Внутренняя эмиграция» как социальная траектория молодежи в условиях трансформации общества // Вестник Бурятского государственного университета. Философия. 2026. Вып. 1. С. 3–9.

Введение. Противоречия современной гиперреальности в силу значительных трансформаций и масштабности «переломов» социального пространства максимизируют уровень девиаций и аддикций, расширяют поле фрустраций, усиливают амбивалентность морали и диспозиций населения. Наибольшим изменениям подвержена социально-демографическая группа молодежи: нестабильность критичности мышления, социальная апатичность находят продолжение в таких социальных феноменах современности, как «внутренняя эмиграция». Под термином «внутренняя эмиграция» предлагаем понимать сложную по структуре форму социальной дистанции, сопровождаемую различными актами и социально-психологическими реакциями, в основе которых социальная апатия, непонимание / непринятие / отторжение политической повестки, отстраненность от гипертрофированного и противоречивого политического дискурса и информационная усталость.

Детерминанты «внутренней эмиграции». Современная повестка в социальнополитическом пространстве российского общества транслирует сложную конструкцию противоречивых процессов. Противоречия проявлены в транскрипции как событий внешнеполитического контура, так и характеристик социальной структуры, ее институтов и моделей социального поведения населения. Очевидно, что внутренние расколы, объемно проявленные в период ведения специальной военной операции и открытого военного противостояния странам «коллективного Запада», не просто обнажают проблемы дискурсивных практик, но и актуализируют вопросы ревитализации традиционных начал ценностного нарратива российской многонародной культуры.

Социальное тело нации пребывает в состоянии напряженного переходного периода. Экзистенциальные вызовы современности обусловлены очередным культурным лагом и динамикой системы моральных координат. Новые контуры общего ценностного горизонта широко обсуждаются в оформленных федеральных проектах и директивах (Стратегия национальной безопасности Российской Федерации (2021 г.); указ Президента РФ «Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (2022 г.); указ Президента РФ № 858 «О Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года (2025 г.)»1. Однако «социальные разрывы» и противостояние лиц, причастных к идеологемам либерализма и неолиберализма, детерминируют амбивалентность как в социальном поведении населения, так и в его экспектациях.

В данных условиях значительно актуализируются исследования изменений социальной структуры, детерминант стратификации и ценностных установок внутри различных страт. О серьезных внутренних противоречиях говорят и пишут сегодня все, причем независимо от политической приверженности. Так, к примеру, по результатам мониторинга общественного мнения А. В. Гаврилов, С. В. Львов, Е. Н. Минченко, Е. В. Стулова, В. В. Федоров предлагают в качестве основания критерия «отношение к СВО» четырехкомпонентную модель стратификации современного российского общества: «Россия уехавшая», «Россия столичная», «Россия глубинная» и «Россия воюющая» [1]. Каждая страта сложна своей многокомпонентной структурой и степенью вовлеченности в социально-политическую повестку. Каждая выделенная и обобщенная по ряду признаков (связь с территорией; включенность в военные или военизированные паттерны) страта неоднородна ввиду учета ряда классических критериев стратификации (конфессиональная, этнонациональная, профессионально-образовательная и другие принадлежности).

«Россия столичная» в своей модели и траекториях социального поведения ближе к группе «Россия уехавшая». Сохранение локуса может быть формальным, а ментальные и эмоциональные проекции могут иметь дезинтегративный потенциал. Очевидно, что дистанция эмоциональная и психологическая не менее сильна, чем прямая, физическая, территориальная. По сути, в данной модели зачастую проявлен выбор «себя», своего комфорта без статуса эмигранта. Добровольное снижение эмоциональной реактивности и исключение из социальных практик политических вопросов, представляется, лишь ненадолго позволяют уклониться от катастрофических чувств и содействуют социальной апатии и расширению зоны отчуждения. Сохранение «довоенного» образа жизни «России столичной» в условиях четырехлетнего открытого военного конфликта вызывает раздражение не только у «России воюющей», но и у «России глубинной», готовой принять сложность событийного ряда, необходимость «пересборки» мирового порядка и фатализм текущих изменений.

«Россия воюющая», несмотря на разнообразие факторов, побуждающих выбор военного пути (рекрутинговый, гражданский, патриотический, профессиональный, материальный, эмоциональный и иные), выбирает форму непосредственного участия в освобождении исторических территорий России. Общая тревога за события в стране и на новых исторических территориях в данном случае становится ресурсом, высвобождающим энергию, и формой содействия гражданской идентификации. Траектория военной службы для данной страты является закономерной, понятной, естественной. Стратегия, именуемая «Россией столичной», как «карьера через Донбасс» [1, с. 222] далеко не всегда оценивается как карьера. Для территорий Восточной Сибири и Дальнего Востока зачастую является прямым вызовом, прямой реализацией паттерна «воина-освободителя», сохранением чести рода.

В социальном смысле четыре кластера названной экспертной модели сегментации политических аудиторий в контексте СВО разновелики, многолики в своей структуре, но, думается, что с точки зрения наиболее типичных проявлений паттернов и реализации диспозиций более отчетливо проявлены две линии социального поведения, где первая — это принятие развернувшихся военных событий с разной формой участия (в форме службы, волонтерской деятельности, в попытках повышения общественной роли профессиональной деятельности, в стремлении быть вовлеченным в общественно-политическую повестку и понять характер ситуации, ее черты и последствия). Вторая линия основана на манкировании или отрицании проблемы. Модели также разнообразны от прямой эмиграции до внутренней при сохранении ареальных контуров своего прибывания.

Сложность социальных отношений современности состоит в том, что траектории данных двух укрупненных в наших рассуждениях кластерах ни физически, ни ментально, мировоззренчески не совпадают. Первую выделенную группу по принципу сходства с социально-психологическим обоснованием линии поведения предлагаем назвать ассоциативными паттернами поведения, вторую — диссоциативными.

Ценности и стратегии диссоциативной группы. В названной экспертной модели «Четыре России» второму кластеру предписаны такие ценности, как «идейное западничество», комфорт, мир, безопасность, частная жизнь». Среди стратегий выделены «ожидание краха режима, публичная борьба против режима, использование критики режима для адаптации во внешнем мире» [1, с. 222]. Соглашаясь с данным описанием социальной модели, важно добавить, что «Россия уехавшая» и «Россия столичная» после четырех лет открытого военного противостояния выбирают путь дистанции не столько территориально-географической, эмигрантской, сколько ментальной в форме «внутренней эмиграции».

Природа каузальности отстранения, «убегания», манкирования, в ряде случаев стремительного побега, в том числе с публичным осуждением военно-политического выбора страны, различна, но схожа с эмоциональной негативизацией оценок всего социального на Родине. «Утрата чувства Родины лишает укорененного сознания, осознания принадлежности к большой и значимой в жизни человека группе. Иррациональная рациональность современности, доставшаяся в наследство от постмодерна, возводит в культ гендер и отдаляет от нарраций этнонаци-ональной группы, ее архетипов, культурного кода, лишает социально значимых благ, соотнесения с ментально близкими, понятными в коммуникативном поведении ценностными воззрениями» [3, с. 11–12]. Отказ от прошлого и текущего настоящего в сознательно выбранной дистанции, думается, является серьезным травмирующим фактором в дальнейшей ре- и десоциализации.

Дистанцирование и диссоциативные техники как социальная траектория молодежи. Диссоциативность, реализованная через «внутреннюю эмиграцию», является закономерным продолжением диссоциативной линии взрослых. Социальные апатия и дистанция во взрослой страте, исключившей любые, прямые или косвенные, практики включения в социально-политическую повестку, выбравшей «внутреннюю эмиграцию», уставшей от избыточности информационной повестки, закономерно отражены в страте молодежи. Объем «внутренней эмиграции» в подростковых и молодежных кругах ожидаемо больше, так как базовые агенты социализации в условиях хаотичных перманентных реформ снижают результативность своих социальных ролей. Возвращающиеся воспитательные функции школы как вторичного агента социализации реализуются зачастую в духе «манифестирующей эффективности» [8, с. 4] и в тех формах, которые не вызывают доверия в детско-юношеских и молодежных коллективах. Клишированные форматы взаимодействия способны вызвать обратную реакцию и убедить в выборе «внутренней эмиграции» и, более того, утвердить в правильности этого выбора.

Высокий уровень тревожности в обществе добавляет синергийности феномену «внутренней эмиграции», которая, на наш взгляд, опасна не только манкированием общественных процессов, но и рисками манипулятивного воздействия контрагентов и внешнеполитических оппонентов. Добавочный эффект обеспечивается общемировыми тенденциями инфантилизации населения и отложенного взросления.

Хаотичность и непредсказуемость политической повестки, ее катастрофичность, умноженные на номинальные функции кризисного института семьи и образования, на затянувшиеся эффекты иррациональной рациональности пост-модернити и отложенную на более старший возрастной контингент социальную ответственность, к глубочайшему сожалению, укореняют практики «внутренней эмиграции». В ситуации нестабильности психических реакций (по оценкам RNC Pharma, за 2025 год в стране было продано 23,5 млн упаковок антидепрессантов на 19,5 млрд рублей. За семь лет продажи антидепрессантов в аптеках выросли в четыре раза1 подростки и молодежь как самые лабильные в социальном смысле группы (не сформированы образовательный, профессиональный статусы, сложность оценки конструируемой гиперреальности, недоверие к взрослому населению, укорененная в сознании катастрофичность текущей ситуации ввиду экзистенциальных вызовов, информационный террор и аффекты думскроллинга [5; 6; 7], сниженный эмоциональный фон, преобладание опосредованного цифровыми помощниками общения, сложность коммуникативных конструкций и т. д.) инстинктивно выбирают краткосрочность жизненных планов, ориентацию «на себя», бытовое благополучие и решение потребностей индивидуального порядка. Наиболее понятным в такой ситуации для незрелого и утомленного информационным террором сознания становится уход в виртуальный мир или, по выражению С. Жижека, в «призрачное шоу капиталистической утилитарной бездуховной вселенной, в пустыню реального» [2]. По сути, мы наблюдаем некую матрицу асоциального или квасоциального.

Не вызывает сомнения, что эффекты и аффекты «внутренней эмиграции» молодежи максимально рискогенны, так как в условиях пролонгированного характера амбивалентности морали и иррациональной рациональности, объявленных как типовые формы постмодернистской рациональности и вестернизированной массовой культуры, агентность молодежи в фокусе социально-политического участия, что важно для ассоциативного порядка, не стабильна.

Каналы развития ассоциативных паттернов поведения молодежи, очевидно, неизменны. Это по-прежнему традиционные агенты социализации и инкультурации: семья и образование. Поэтому поиск результативных методов содействия развитию данных социальных институтов и одновременно агентов является генеральной национальной задачей. Важно избежать перегибов практики позднего советского периода, деструкций, как мы писали ранее, «манифестирующей эффективности» постмодернизма в пользу убедительного и доверительного, честного диалога с молодежью. Не теряют актуальности и классические модели социокультурного взаимодействия. Высокая агентность СМИ и киноиндустрии может более оперативно реагировать на события текущей повестки: общество ждет новых лидеров для молодежи, каким в свое время стал Аркадий Гайдар. Социальные ожидания от переснятых анимационных и художественных фильмов советского кинематографа снижены уже на старте. Первичное (по ощущениям автора) желание коммерческого эффекта не решает проблем мировоззренческого блуждания и «социального аутизма» нового поколения.

Заключение. «Внутренняя эмиграция» социально-демографических групп, в том числе молодежи, свидетельствует о серьезных социальных разрывах, проявляется в социальной апатии, инертности, намеренном дистанцировании от сложных социальных процессов, что отчуждает от понимания роли России на мировой арене. «Поддержка “ нового ” , социально значимого, настроения в кругах молодежи прежде всего должна исходить из семьи и образовательных институций» [4, с. 4]. Обозначенные паттерны выражают полярность социальных проекций и диспозиций населения, но вместе с тем побуждают к ревитализации традиционных императивов для формирования — сохранения — развития социальной стабильности и контуров будущего.