«Вот я и хочу быть Чеховым в науке ...»: материалы к историографическому описанию философской циолковскианы

1,2Plekhanov Russian University of Economics, Moscow, Russia , ,

Лестницы философии и фантазии часто приводят к обрывам Виктор Шкловский, из очерка «Константин Эдуардович Циолковский» Введение . К.Э. Циолковский известен прежде всего как основоположник теоретической космонавтики и вдохновитель пилотируемых полетов в космос. Однако его собственное самосознание было укоренено не только в механике и математике, но и в метафизике, религиозном поиске и мучительной рефлексии о природе гениальности. «Вот я и хочу быть Чеховым в науке»¹ – эта фраза отражает глубокую интенцию К.Э. Циолковского: соединить художественное постижение жизни с научным дерзновением, стать не просто инженером, а «пророком» и «гением», чьи идеи освещают путь человечеству. Настоящая статья репрезентирует материалы к историографическому описанию того, как именно формировалась, воспринималась и оценивалась философская сторона наследия К.Э. Циолковского.

В центре внимания оказываются не только логические построения «космической философии», но и ее биографические корни: глухота как «погоняла кнутом», хроническая влюбленность, трагическая судьба детей, двухнедельное заключение на Лубянке, диалог с ангелами и знаки свыше. Прослеживается, как из «сумбура мук и страстей» рождалась парадоксальная система, где материализм соседствует с мистикой, этика самоубийства «несовершенных форм» – с культом Христа как мудрого учителя, а отрицание личного Бога – с идеей Бога-который-есть-Вселенная.

Актуальность обращения к философской циолковскиане несомненна, когда его труды выходят массовыми тиражами, а вопрос о границах науки, фантастики и эзотерики продолжает волновать общество.

К.Э. Циолковский – гений . В «Калужском вестнике» под рубрикой «Местная хроника» появилась заметка, в которой писатель-фантаст и житель Калуги К.Э. Циолковский был объявлен «нашим пророком»². По своему духу ученый действительно напоминал пророка: страдал, поучал, призывал, а его судьба повторяла евангельскую истину: «Везде, кроме своей родины, пророка чествуют»³.

Неоднократно он переживал мистический опыт (Циолковский, 2002: 59). В возрасте 28 лет ему явился знак свыше. К.Э. Циолковский ярко описывает это событие в эссе «Фатум, судьба, рок» (1919): в небе появился крест из облаков, превратившийся в человеческую фигуру4. В 70 лет на горизонте он увидел слово «Рай»: на закате он прочитал его, составленным из облаков латинскими буквами и истолковал как подтверждение своим идеям: «После смерти конец всем нашим мукам, ... само небо подтвердило мои предположения» (Циолковский, 2015: 348). Писателю В. Шкловскому, которого он принял за марсианина, ученый сообщал, что постоянно разговаривает с ангелами5. В 30 лет он записал молитвенный текст – в понимании К.Э. Циолковского молитва должна быть не мольбой, а благодарственным диалогом с Богом. «Молитва, – писал он, – есть доброе желание, хорошая мысль, идея» (Циолковский, 2007: 535).

В этом контексте естественно, что К.Э. Циолковский «видел в своей жизни судьбу, руководство высших сил» и полагал, что его последующие идеи – результат откровения6. Он уверовал в личную исключительность и считал себя гением: «Я такой великий человек, которого еще не было, да и не будет», – писал зачинатель русской, а может быть и мировой космонавтики7. К.Э. Циолковский глубоко размышлял о природе гениальности, судьбе гениев и их роли в обществе. Эти мысли он изложил в исповедальных работах «Горе и гений» (1916), «Гений среди людей» (1918) и «Черты из моей жизни» (1935) (Циолковский, 2017).

«Гении редки и драгоценны», но их свет освещает путь всему человечеству1. «Гений опережает все науки и проникает во все тайны», – писал он (Циолковский, 2007: 570). С.П. Королев, Ю.А. Гагарин и стратег освоения Солнечной системы И. Маск считали К.Э. Циолковского своим гениальным вдохновителем.

К.Э. Циолковский и философия космоса . Важно знать, что философские взгляды К.Э. Циолковского формировались вне школьной и университетской среды. «Я мало чувствовал в молодости склонности к книжной философии», – вспоминал он (Циолковский, 2007: 344). Будущий ученый «не общался» с университетскими профессорами и не опирался на философские традиции. «Как мало чутья истины у профессоров», – сокрушался он (Циолковский, 2017: 42). Вероятно, он исходил из соображения, что «не всякого стоит и учить...» (Циолковский, 2007: 538). Именно «сумбур мук и страстей», а не отвлеченная теория, стал причиной появления ключевых философских идей К.Э. Циолковского. «Я погружался больше в собственные мысли», – констатировал он².

Известный советский литературный критик В.В. Ермилов считал К.Э. Циолковского «настоящим чеховским героем»3. Если верить автобиографическим заметкам самого Константина Эдуардовича, его жизнью двигали повседневная болезненность и хроническая влюбленность4. «Эти две силы гнали меня в жизни, как не могли гнать какие бы то ни было выдуманные, искусственные или педагогические средства», – признавался он5. Тишина глухоты, по словам К.Э. Циолковского, служила «кнутом», который «гнал» к философии6. Глухота «заставляла работать, искать»7. «Сколько я передумал, какие только мысли не прошли через мой мозг», – писал он8. «К вечному унижению глухоты присоединилось непрерывно действующее неудовлетворенное сердечное чувство»9. «Меня тянуло к женщинам, я непрерывно влюблялся ... половое чувство неудовлетворенности – самой сильнейшей из всех страстей – заставляло мой ум и силы напрягаться и искать ...»10. «В Вятке, – вспоминал К.Э. Циолковский, – был один случай сверхплатонического чувства. Я полюбил семилетнюю дочку наших знакомых. Я мечтал о ней, мечтал даже о доме, где она жила, и с радостью проходил мимо дома. Более чистой любви трудно себе что-нибудь пред-ставить»11. Итог, собственно, очевиден: «И гений не может еще отрешиться от своей животной природы, от наших страстей», – писал он12.

«Женитьба … тоже была судьбой и великим двигателем», неизменным источником его раз-мышлений13. «Гений родится и живет в семье», но «семья тормозит истинного гения», а сам гений, в свою очередь, «обирает свое потомство», – писал он14. Брак К.Э. Циолковского, который он называл «академическим», отчасти отражал дух теории разумного эгоизма Н.Г. Чернышев-ского15. Браку мыслитель «придавал только практическое значение»16. С женой он прожил 55 лет и признавался, что в ней «не обманулся», но все же «женился на ней без любви, надеясь, что такая жена не будет мною вертеть, будет работать и не помешает мне делать то же», в семье «была жалость и правда, но не было простой страстной любви»17.

Постоянные утраты детей вызывали неопределенное чувство вины. Он всю жизнь сокрушался об их трагической судьбе. «Дети были ангелы», но «гений принес им горе»18: Леонтий умер младенцем, Игнатий и Александр покончили жизнь самоубийством, Анна скончалась от туберкулеза, Иван умер, отравившись «испорченной квашеной капустой». К.Э. Циолковский считал, что «дети – щекотливое дело»19. «Произвести несчастного – значит сделать величайшее зло невинной душе, равное примерно убийству или еще хуже. Так пускай же его не будет»20.

Сын Игнатий, студент Московского университета, «начитался Ницше, Шопенгауэра» и уверовал, что «самое лучшее для человека – смерть»1. В состоянии глубокой депрессии он принял цианистый калий2. К.Н. Алтайский так описывал эмоциональное состояние К.Э. Циолковского в те трагические дни. Он «сидел на лавочке на бульваре. Падали мягкие хлопья снега. Побелела голова, плечи, а он не замечал. Говорил в раздумье: “Снег – забвение всего. Уход и Ничто. Все бело. Вся Вселенная в белом саване”»3.

После гибели сына К.Э. Циолковский пытался найти духовную поддержку: сначала обратился к христианству и восточным учениям, в частности, к буддизму и «деятельной нирване»4, но затем пришел сложной дорогой к космической философии. Как полагают некоторые исследователи: «Смерть Игнатия породила Циолковского-философа, а работа “Этика, или Естественная основа нравственности” вобрала в себя начала космической философии Циолковского ...»5.

Важным жизненным этапом философа становится опыт двухнедельного пребывания в следственном изоляторе на Лубянке. В результате в его поздних философских воззрениях усилились экзистенциальные мотивы. М. Ганди был убежден, что каждому интеллигентному человеку полезно хотя бы какое-то время провести в тюрьме6. Судя по всему, так же считал и К.Э. Циолковский. В журнале «Родина» приводился следующий примечательный факт из его тюремных приключений: «Циолковский оказался на свободе. Но в тот же день произошел любопытный казус: Константин Эдуардович не смог сесть на поезд, растерялся и, не зная, где переночевать, не придумал ничего лучшего, как вернуться в тюрьму и просить ночлега там. И что вы думаете? В нарушение всех правил его пустили в камеру, а утром отправили в Калугу»7. Он говорил, что кормежка на Лубянке была лучше, чем дома, а к самому заключению он отнесся с полным житейским равнодушием, как и подобает человеку, всецело поглощенному наукой, далекой от земного бытия…

К.Э. Циолковский вспоминал, что «проблески серьезного умственного сознания проявились при чтении»8. Азбуку выучил, разбирая русские народные сказки А.Н. Афанасьева. Они научили его мечтать. В детстве К.Э. Циолковский страдал сомнамбулизмом, и, быть может, именно образы из прочитанных сказок и переживания, связанные с лунатизмом, пробудили в нем тягу к необычным фантазиям. Своими грезами любил делиться с окружающими и «даже платил младшему брату, чтобы он слушал мои бредни», – писал К.Э. Циолковский9. Позднее, начитавшись фантастических романов Ж. Верна, он обратился к фундаментальным вопросам космических путешествий. После чтения «Войны миров» Г. Уэллса10 у него «возник никогда не слышанный мною мотив, соответствующий гибели человечества и полной безнадежности» 11 . Но это была не психическая болезнь, а одержимость12.

Космические мечты юного Константина чем-то напоминали сюжеты знаменитой «шахматной» лекции Остапа Бендера: «Из Васюков полетят сигналы на Марс, Юпитер и Нептун. Сообщение с Венерой сделается таким же легким, как переезд из Рыбинска в Ярославль»13. О.И. Бендер остался в русской культуре великим фантазером, убедив всех в мысли, что среди фантазеров «могут быть и дельные люди», в то время как К.Э. Циолковский признан классиком отечественной фантастики. Автор «Живой математики» Я.И. Перельман отмечал, что «Циолковский был наделен даром воображения, близкого художественному»14. Полет его мысли был «грезой, художественной фантазией»15. Неслучайно сочинения «космического фантаста» К.Э. Циолковского наравне с «Аэлитой» А. Толстого16 и рассказами А. Грина были включены в 16-й том академического издания «Библиотеки русской фантастики», что еще раз подчеркивает: русская фантастика немыслима без «Первокосмонавта Лучистого Человечества»17.

В таком контексте странно было бы, если бы писатель-фантаст А. Беляев, почитатель гения ученого, не создал бы свой роман «Звезда КЭЦ»1, идея которого – освоение ресурсов Солнечной системы, предвидение достижений науки на десятилетия вперед, когда космические перелеты, подобно дороге из Рыбинска в Ярославль, станут обычным делом...2

И.М. Невлева в «Истории русской философии» справедливо отметила, что «в фантастике он был философом, а в философии он был фантастом»3. Хотя, по меткому наблюдению литератора Е. Кузнеца, выступившего составителем двухтомника избранных произведений ученого и автором вступительной статьи к нему, «философские посылки К.Э. Циолковского не так уж наивны и фантастичны» (Циолковский, 2017: 15).

Философия интересует К.Э. Циолковского прежде всего с практической точки зрения – как инструмент, придающий научный смысл фантастическим идеям. Его размышления приобретают особый статус. Он становится ключевой фигурой русского космизма, а мечта о «сближении со звездами» стала «самой его заветной мечтой, самой излюбленной темой его научного творчества»4.

Особое влияние на К.Э. Циолковского оказала «русская классическая философия» (Брюханов, 1959: 25). Философским воспитателем для него стал футуролог Н.Ф. Федоров, которого он назвал «изумительным философом»5. Л.Н. Столович в «Истории русской философии» подчеркнул, что Н.Ф. Федоров «стал опекать 15-летнего К.Э. Циолковского»6. К.Э. Циолковский вспоминал, что именно Николай Федорович заменил ему университетских профессоров, а их общие мысли «были родственными»7.

Молодой Константин с энтузиазмом читал сочинения публициста, критика Д.И. Писарева. Он прямо назвал его «одним из самых уважаемых» учителей. Дмитрий Иванович заставил его «дрожать от радости и счастья»8. «В нем я видел тогда второе “я”, – вспоминал К.Э. Циолков-ский9. От Д.И. Писарева он усвоил теорию разумного эгоизма. Позднее К.Э. Циолковский вернулся к теории разумного эгоизма в работе под названием «Любовь к самому себе, или Истинное себялюбие»10.

В зрелые годы Константин Эдуардович обратился к буддийской философии, увидев в ней уникальный источник для формирования своих идей. Отдельной брошюрой вышла его работа под названием «Нирвана», которую он начинает словами: «На жизнь я смотрю, как на сон»11.

По сообщению историка В.А. Брюханова, «в 1932 г., уже будучи глубоким стариком, принимается с помощью дочери за изучение марксистской философии» (Брюханов, 1959: 62). «В сущности, – писал К.Э. Циолковский, – моя философия – чистейший материализм»12. «Ничего не признаю, кроме материи»13. Основанием философии служит исключительно познание Вселенной – через науку, наблюдение, опыт и математику. «Иных источников знания просто не существует», – считал К.Э. Циолковский14.

Философское мировоззрение К.Э. Циолковского отличалось внутренней противоречивостью: в нем удивительным образом переплетались материалистические установки с элементами мистики и панпсихизма: «мировоззрение Циолковского, взятое в целом, сочетает в себе самые противоречивые философские взгляды, взаимно отрицающие друг друга» (Брюханов, 1959: 25).

К.Э. Циолковский и философы . Философы серебряного века прошли мимо К.Э. Циолковского. В классических трудах по истории русской философии В.В. Зеньковского, Н.О. Лосского, Б.В. Яковенко, В.И. Ильина и С.А. Левицкого отсутствуют упоминания о К.Э. Циолковском. Возможно, молчание объясняется тем, что философские и религиозные работы основоположника освоения космоса долгое время оставались неопубликованными и недоступными. К.Э. Циолковский вполне справедливо писал, в том числе имея в виду и свою научную судьбу: «Мы поддерживаем малое, слабое, ничтожное; мы ошибаемся по своему незнанию, по своей собственной микроскопичности»¹⁵.

В СССР философские идеи К.Э. Циолковского получили распространение в начале 60-х гг. ХХ в. Распространению философских взглядов ученого способствовали труды историков науки: математиков, физиков, литераторов. Статья о К.Э. Циолковском для «Философской энциклопедии» (1970) была подготовлена библиографом по образованию И.Б. Роднянской1. В 1976 г. была опубликована первая академическая биография К.Э. Циолковского, автором которой являлся математик А.А. Космодемьянский2. Основная философская работа К.Э. Циолковского «Космическая философия» была опубликована в 1981 г. в журнале «Техника – молодежи» и прокомментирована филологом Н.Г. Гаврюшиным (Циолковский, 1981).

Идеологические соображения, по-видимому, стали причиной того, что профессиональные советские философы старались не обращаться к наследию К.Э. Циолковского. Как ни печально, но не поддерживали родоначальника исследования внеземного пространства и его коллеги-естествоиспытатели. Некоторые из них откровенно считали ученого сумасшедшим. В предисловии к «Избранным трудам» К.Э. Циолковского известный профессор-астроном Н.Д. Моисеев подверг его не слишком обоснованной критике. Он упрекал К.Э. Циолковского в том, что «обворожительные мечты» заслонили для него науку, философию и революционное движение (Циолковский, 1934: 13). При этом важно отметить, что К.Э. Циолковский никогда в революционном движении не участвовал.

По сообщению Т.В. Шекуновой, в журнале «Под знаменем марксизма» (1922–1944) К.Э. Циолковский преподносился как «талантливый изобретатель-самоучка»3.

Статья в «Большой советской энциклопедии» рассказывала о нем исключительно как о строителе дирижабля и звездоплаванья4.

В многотомной «Истории философии» (1957–1965), подготовленной ИФ АН СССР, имя К.Э. Циолковского упоминалось единожды – в общем списке «крупнейших русских естествоиспы-тателей»5.

Первой попыткой анализа философских идей К.Э. Циолковского стала монография В.А. Брюханова «Мировоззрение К.Э. Циолковского и его научно-техническое творчество», которая вышла в 1959 г. В редакционной аннотации к монографии было сказано, что книга является попыткой марксистского анализа философских и методических основ научно-технического творчества К.Э. Циолковского (Брюханов, 1959: 2).

Протоирей А.В. Мень считал, что в СССР была предпринята сознательная фальсификация философских воззрений К.Э. Циолковского (Мень, 1991: 185). Он писал, что «Циолковского нелегко причислить к атеистам» (Мень, 1991: 212). Тем не менее в «Спутнике атеиста»6 и «Настольной книга атеиста»7 неоднократно встречаются ссылки на К.Э. Циолковского.

Включение материала о К.Э. Циолковском в общедоступный «Философский словарь» (под ред. академика И.Т. Фролова) познакомило широкую аудиторию с его мировоззренческими идеями. Впрочем, стоит учесть, что авторы словаря ограничились изложением этических взглядов К.Э. Циолковского без раскрытия его философских идей. В словаре отмечалось, что «космическая этика» К.Э. Циолковского – одна из составляющих его мировоззрения, которая включает проповедь «круговой поруки» всех нравственных существ ...»8.

В 1995 г. авторы учебного пособия «Введение в русскую философию» впервые включили краткий анализ идей К.Э. Циолковского в систематическое изложение истории русской философии9.

В 1997 г. авторы «Истории русской философии (ХI – нач. ХХ вв.)» В.И. Шишкина и Г.М. Пу-рыничева определили философскую позицию К.Э. Циолковского термином «антропокосмизм»10. С их легкой руки он стал универсальной характеристикой мировоззрения ученого.

В 2007 г. в рамках «Научных чтений памяти К.Э. Циолковского» была организована специализированная секция «Космонавтика и общество. Философия К.Э. Циолковского». Секцию возглавил профессор А.Д. Урсул.

На протяжении многих лет основную роль в изучении и популяризации философского наследия К.Э. Циолковского играл профессор Н.К. Гаврюшин. Он написал несколько первоклассных статей о философии человека, показавшего миру путь к изучению Космоса: о К.Э. Циолковском и атомистике, о К.Э. Циолковском и Ньютоне, о К.Э. Циолковском и Л.Н. Толстом. В 1992 г.

К.Н. Гаврюшин опубликовал в журнале «Вопросы философии» статью «Космический путь к “вечному блаженству”» (Гаврюшин, 1992). Статья является на сегодняшний день самой известной публикацией в философской «циолковскиане». Будучи уже профессором Московской духовной академии, К.Н. Гаврюшин объединил основные работы в единый корпус под названием «Вокруг К.Э. Циолковского», включив их в сборник «У колыбели смыслов» (Гаврюшин, 2019: 524–645). Он видел в космической философии К.Э. Циолковского оккультное учение: «Ни при каких условиях из этой философии, – писал он, – нельзя устранить “теорию разумного эгоизма”, требующей, по Циолковскому, уничтожения “несовершенных” форм животной и растительной жизни – ни много ни мало, как всех млекопитающих и тропической природы. “Страдающего убей” – такова самая краткая формула космического пути к “вечному блаженству”... Взявшись управлять человечеством, это дитя досужей фантазии ученого ума действительно осуществит на Земле “идеальный строй общественной жизни” и, отобрав для размножения одну лучшую пару людей, безболезненно усыпит или кастрирует всех остальных ...» (Гаврюшин, 1992: 131). Ученый подчеркивал, что интерпретация оккультного содержания философии К.Э. Циолковского зависит от того, как определяются границы между наукой, философией и эзотерикой. В философском мировоззрении эти категории не всегда четко разграничены.

На рубеже ХХI в. распространилась новая стратегия изучения русской философии. Сегодня вместо реконструкции изначальных идей К.Э. Циолковского историки философии должны оценить, какое значение его идеи имеют для отдельного человека (Архипцева, 2020; Бердинских, 2024; Гречишникова, 2021; Лыткин, Смоленский, 2023; Мурадьян, 2023; Макеева, 2021 и др.).

В статье «К.Э. Циолковский: ключевые философские идеи» О.В. Гуторович вполне резонно заметила, что «К.Э. Циолковскому удалось создать далеко не однозначную философскую концепцию, затрагивающую важнейшие вопросы, волнующие и интересующие каждого человека» (Гуторович, 2023: 30).

Интерес к философскому наследию К.Э. Циолковского вышел за рамки специализированных исследований и стал частью более широких интеллектуальных и социальных дискурсов. На канале «Культура» профессор В.Р. Мединский выпустил в эфир впечатляющую передачу «Циолковский. Лестница в небо» (2026)1. В книжных магазинах появилось множество массовых изданий его трудов, в том числе в популярных книжных сериях («Великие личности» (2022), «Философия в кармане» (2024), «Всемирная литература» (2025) и др. Впрочем, настало время, на наш взгляд, подготовить полноценное академическое комментированное собрание сочинений К.Э. Циолковского.

К.Э. Циолковский и Бог . К.Э. Циолковский, не разделявший традиционные христианские вероучения, тем не менее рос и жил в среде, где переплетались католические и православные традиции. Бабушка крестила его по православному обряду. Отец-католик в молодости был атеистом, увлекался философией, писал реферат о Г. Гегеле, симпатизировал Л.Н. Толстому, в преклонном возрасте читал православное Евангелие². Сам Константин Эдуардович был женат на дочери «калужского священника и долго жил в его семье (Мень, 1991: 212), но в церковь не ходил, «молебнов не слушал, духовников и монахов для советов не искал, к чудотворным иконам и святым мощам не прикладывался» (Мень, 1991: 212), а главное – отрицал личного Бога. Он опирался на идею Спинозы: Бог – это «бесконечный интеллект», а значит, искусственный интеллект (ИИ) – современное воплощение Бога. 21 апреля 1932 г. К.Э. Циолковский написал эссе «Ничего нет (Мысли безбожника)»³, главное утверждение которого заключается в тезисе: «Космос есть, Бога нет»⁴.

В 1966 г., спустя 31 год после смерти ученого, протоиерей А.В. Мень совершил обряд отпевания над могилой К.Э. Циолковского.

В среде российской интеллигенции в начале ХХ в. было достаточно широко распространено богоискательство, попытки в рамках религиозного дискурса отыскать ответы на тревожащие вопросы современности. Своеобразным ответом на эту тенденцию стала брошюра К.Э. Циолковского «Образование Земли и солнечных систем», опубликованная в 1915 г. В ней в традиции Фомы Аквинского он принимает существование Бога как первопричины всего: «То, что происходит и развивается … зависит от начальной Причины, вне природы находящейся… Бог есть причина всех явлений, причина вещества и всех его законов» (Циолковский, 1915: 7, 10). Ученый отмечает: «Наши представления о Боге созданы самим Богом» (Циолковский, 2007: 259). К.Э. Циолковский считал, что необходимо научное определение Бога. По его мнению, одно из возможных звучит как «высочайший избранный гений космоса, созданный бесконечностью пространства, материи, времени» (Циолковский, 2007: 261). «И такой Бог есть, потому что это Вселенная» (Циолковский, 2007: 261).

Для К.Э. Циолковского «понятие о Боге тройственно: 1. Бог есть причина Вселенной. 2. Бог есть президент высшей организации высших существ в космосе ... 3. Бог есть объединяющая всех существ идея любви и солидарности»1. В другом месте он дает Богу следующие интерпретации, подчеркивающие высшую степень качества: «первопричина Вселенной», «совершенная организованная часть мира», «высочайшая (спасительная) идея», «самый мир (пантеизм)», «известная человеку часть мира», «человек, герой», «нечто таинственное», «красота» (Циолковский, 2007: 261–267).

В представлении ученого первопричиной, высшей надкосмической силой выступает Бог-Отец, который «рождает сынов божьих, а они – истину, или святой дух правды» (Циолковский, 2007: 267).

По словам самого К.Э. Циолковского, он «страстно увлекался Евангелием»2, создал свой неповторимый образ Иисуса Христа. Г.М. Буланников считает, что это и была «именно филосо-фия»3. В интерпретации образа Христа философия К.Э. Циолковского достигает вершины.

Если Ф.М. Достоевский считал Иисуса поборником внутренней свободы, Л.Н. Толстой – идеалом нравственного совершенства, А.А. Блок – символом искупления, то К.Э. Циолковский видел в нем «Галилейского учителя Иисуса» (Циолковский, 2007: 496–519).

Обращение ученого к образу Христа совпало с революционными событиями в России. Работу над преданием о жизни «Галилейского учителя Иисуса» К.Э. Циолковский завершил в разгар гражданской войны – в 1919 г. Он написал четыре статьи по мотивам евангельских текстов: «Предание о жизни Галилейского учителя Иисуса по Матвею», «Жизнь Галилейского учителя (Христа) по описанию ученика его Ивана», «Предание о жизни и учении Галилейского учителя Иисуса по Марку» и «Предание о жизни и учении Христа по Луке» (Циолковский, 2007: 525–707). В 1924 г. он снова возвращается к евангельским историям в работе «Галилейский плотник. Оценка Галилейского учителя – Иисуса» (Циолковский, 2007: 496–519).

К.Э. Циолковский подчеркивал: « Будем скромны в наших мнениях о Христе» (Циолковский, 2007: 543), «Не сам Христос себя описывал, почему и судить о его трудах вполне точно нельзя» (Циолковский, 2007: 543). Ученый настаивал на том, что Галилейский учитель не называл себя никогда Богом: « Христу никогда и в голову не приходило приравнивать себя к Богу», он говорил о Себе как «сыне человеческом» (Циолковский, 2007: 562).

«Иисус по крови был неизвестного происхождения, но по духу и значению был Христос» (Циолковский, 2007: 571). Он «высочайший из людей» (Циолковский, 2007: 551), «добрый и умный человек» (Циолковский, 2007: 551), «очень мудрый, проницательный и наблюдательный человек, который видел то, что видит теперь только наука, и то в лице немногих» (Циолковский, 2007: 570). Для К.Э. Циолковского главное в Галилейском учителе «не его заклинание, лечение и “чудеса”, а его философия»4. «Если бы его послушали, то не было бы войн, убийств и насилий», – писал К.Э. Циолковский5.

По мнению ученого, Галилейский учитель был глубоким знатоком человеческой души. Христос пользовался «обычной терминологией, чтобы быть понятным». Его современники «иного языка и не могли бы усвоить» (Циолковский, 2007: 552). «Если бы Христос отступил от него, то был бы не понят» (Циолковский, 2007: 542). «Не осудим и Христа за его житейский язык в духе его народа», – писал К.Э. Циолковский (Циолковский, 2007: 543).

Он считал Галилейского учителя гением нравственности. «С тех пор как и Христос стал учить. Он говорил: “Кайтесь! Идет правда”» (Циолковский, 2007: 528). Иисус принял на Себя сорокадневный пост в пустыне. «Для каждого человека – свой пост» (Циолковский, 2007: 537).

Галилейский учитель везде имел успех, пока не попал в родной Назарет. Соплеменники «не забыли в нем маленького человека, плотничьего сына из ничтожного Назарета» (Циолковский, 2007: 539). Братья не верили ему, приходили к нему, чтобы «унять его пыл». Тень бедствий пала и на родных. Гений принес им горе. Все они были средние люди. Средних людей Иисус называл мертвецами (Циолковский, 2007: 540). Суд среднего человека пристрастен и неразумен (Циолковский, 2007: 537). Не все бедные правы в своих бедствиях (Циолковский, 2007: 43). Галилейского учителя много раз пытались забросать каменьями, которых так было много в его стране. Называли полоумным, бесовским сыном, помощником дьявола и другом негодяев, намекая на незаконность его рождения. «Все знают, что великий Галилейский учитель был унижен, оплеван, бит и повешен духовенством своего народа: лучшими, отборнейшими и почтеннейшими людьми» (Циолковский, 2007). Распятие – «тогдашняя обычная казнь» (Циолковский, 2007: 557).

Заключение . Подводя итоги размышлений о роли и месте К.Э. Циолковского в истории русской философии, уместно вспомнить известные слова С. Довлатова: «Исторически же философов в России заменили всякого рода антисоциальные личности – юродивые, кликуши, спившиеся резонеры и попросту – балаганные шуты» (Довлатов, 2019: 105). Сам К.Э. Циолковский считал жизнь досадной необходимостью, философию – забавой ума, а космос – чем-то вроде игрушки (Циолковский, 2025: 252). Он «порой открывал то, что уже было открыто»¹, и в этом был чем-то схож с греческим Сократом. Отец истории науки Дж. Сартон, описывая Сократа, использовал метафору «похож на доброго русского мужика старых времен» (Сартон, 2025: 326). Русская философия породила немалую плеяду Сократов: среди них – Н. Федоров (московский Сократ), А. Козлов (петербургский Сократ) и В. Ленин (коммунистический Сократ). К.Э. Циолковский хорошо вписывался в этот ряд русских Сократов: он – космический Сократ. Греческий Сократ был легендарным благодетелем человечества, а К.Э. Циолковский, безусловно, стал историческим благодетелем мировой космонавтики. Он писал: «Как бы ни была тяжка истина, но лучше истина, чем ложь»². «Конечно, где истина, никто не знает» (Циолковский, 2007: 266).

Следует признать: перед нами фигура глубоко противоречивая, но именно это делает ее значимой для истории русской мысли. К.Э. Циолковский не был профессиональным философом – он сознательно дистанцировался от университетской традиции, называл книжную философию малополезной и строил свое мировоззрение на личном страдании, воображении и «разговорах с ангелами». Тем не менее он создал одну из самых последовательных версий русского космизма, где атом бессмертен, Вселенная одушевлена, а нравственность выводится из законов материи. Его этика «разумного эгоизма», требующая избавления от страдающих форм жизни, и его трактовка Христа как «Галилейского учителя» – не бога, но гения – вызывали и продолжают вызывать споры, вплоть до обвинений в оккультизме и антигуманизме. В советское время философия К.Э. Циолковского была маргинализирована, затем частично адаптирована под атеистическую пропаганду, а на рубеже XXI в. вновь открыта как источник экзистенциальных интуиций. Сегодня, когда его труды выходят в массовых сериях, а термин «антропокосмизм» прочно вошел в научный оборот, настала пора не канонизировать и не демонизировать мыслителя, а увидеть в нем «космического Сократа», самоучку, который, подобно греческому мудрецу, «порой открывал то, что уже было открыто», но делал это с мучительной искренностью человека, для которого философия была не академической дисциплиной, а способом выживания среди потерь и глухоты. Хочется еще раз повторить его слова: «Как бы ни была тяжка истина, но лучше истина, чем ложь». В этом упрямом доверии к собственной мысли, пусть и фантастической, – его непреходящий урок для истории философии.