Золотоордынское наследие в башкирском и казахском обществах XVI–XVIII вв.: общее и отличительное

,

,

империи Чингисхана. Особый интерес представляет сопоставление башкирского и казахского обществ XVI–XVIII вв.: оба сформировались на периферии ордынского мира, прошли через периоды подчинения ногайским мурзам и постепенно оказались в орбите влияния московских государей. Каждое из них сохраняло память о золотоордынском прошлом, но использовало ее для обоснования неодинаковых социально-политических моделей. Цель настоящей работы – выявить общее и отличительное в золотоордынском наследии башкир и казахов, опираясь на комплекс письменных источников: башкирские шежере, фольклорные предания, нарративные памятники «Дафтар-и Чингизнаме» и «Чингиз-наме» Утемиша-хаджи, а также административную документацию российских приказных учреждений.

Историография и методология исследования:

Историография. Проблема золотоордынского наследия в башкирском и казахском социумах долгое время разрабатывалась обособленно, в рамках двух национальных историографий. Сравнительный ракурс, позволяющий увидеть общую матрицу чингисизма и одновременно два принципиально различных пути ее эволюции, стал формироваться лишь в последние десятилетия.

Изучение башкир и казахов началось с прикладных запросов имперской администрации. В XVIII в. П.И. Рычков, В.Н. Татищев, И.К. Кирилов, а в первой половине XIX в. – А.И. Левшин накопили значительный эмпирический материал об образе жизни, хозяйстве и политическом устройстве народов Южного Урала и степи. Хотя эти авторы еще не ставили вопрос о преемственности ордынских институтов, их наблюдения важны для понимания того, как видели кочевые общества извне. А.И. Левшин, в частности, связывал политическую раздробленность казахов с бедностью пастбищ и вынужденной дисперсией хозяйства, что предвосхищает современные объяснения (Левшин, 1996).

В XIX – начале XX в. господствовала государственная школа (С.М. Соловьёв, Н.А. Фирсов, Г.И. Перетяткович). Н.А. Фирсов отмечал исключительный правовой статус башкир: по его выражению, «ни один из народов, подвластных Русским государям, не был в материальном отношении так обеспечен … как башкирцы», которые «владели обширным краем» и управлялись «сообразно их обычаям» (Фирсов, 1870: 537–538). Однако причины этой исключительности ученые видели не в джучидском праве, а в противоречиях имперской политики. Параллельно башкирские просветители (М.И. Уметбаев, Т.Я. Ялсыгулов) вводили в оборот шежере, где принятие российского подданства изображалось как договор, подобный заключенному с Чингисханом (Уметбаев, 1984; Галяутдинов, 1990). Их голос, однако, не был услышан академической средой.

Советская историография, опираясь на формационную теорию, изучала башкирское и казахское общества как феодальные. А.П. Чулошников, Н.В. Устюгов, Н.Ф. Демидова исследовали землевладение, восстания и административное управление. Н.В. Устюгов, отталкиваясь от идей Б.Я. Владимирцова, интерпретировал отношения башкир с Москвой как феодальный вассалитет, но не выводил его генеалогию из ордынских порядков (Владимирцов, 1934; Устюгов, 1947; Устюгов, 1950). Н.Ф. Демидова, анализируя деятельность Оренбургской экспедиции, показала, что сохранение вотчинных прав башкир являлось сознательной уступкой правительства в обмен на лояльность (Демидова, 1958). В казахстанской науке доминировал тезис о добровольном вхождении в состав России, мотивированном джунгарской угрозой, а социально-политическая организация казахов рассматривалась сквозь призму классового расслоения.

Качественный сдвиг произошел во второй половине XX в. Р.Г. Кузеев на материале шежере убедительно обосновал, что вотчинное право на землю и родоплеменная структура башкир восходят к монгольскому периоду (Кузеев, 1974). В казахстанской науке В.П. Юдин ввел в оборот понятие «чингисизм», исследовав «Чингиз-наме» Утемиша-хаджи (Утемиш-хаджи, 1992). Этот памятник продемонстрировал, что казахская элита легитимировала свою власть, акцентируя превосходство «золотого рода» над «черной костью». Тем самым была заложена основа для сравнения двух идеологических версий чингисизма.

Современный этап отмечен появлением сравнительных и междисциплинарных трудов. В.В. Трепавлов на примере Ногайской Орды, кучумовичей и концепции «Белого царя» раскрыл механизмы функционирования чингисидского права в постордынском пространстве (Трепавлов, 2007). И.В. Ерофеева детально описала институт батыров в казахской военной иерархии (Ерофеева, 2001; Ерофеева, 2007), а Р.Н. Рахимов – золотоордынские традиции в военном деле башкир (Рахимов, 2009). Б.А. Азнабаев в монографии «Башкирская полития XVII – первой трети XVIII вв.» показал, что башкирское общество представляло собой горизонтальную акефальную структуру, где власть бия была ограничена народным собранием (йыйыном), а главным интегратором выступали не ханы, а родоплеменные институты. Он отметил, что именно чингисизм, лишенный у башкир фигуры улусного правителя, парадоксальным образом укреплял родовую автономию (Азнабаев, 2016).

Особое место в историографии занимает монография И.И. Булякова «Золотоордынские государственные традиции в управлении Уфимским уездом (вторая половина XVI – первая треть XVIII в.)» (Буляков, 2012). Опираясь на архивные источники – документы Уфимской приказной избы, ясачные книги, материалы Генерального межевания, – автор реконструировал те элементы управления, которые были прямо унаследованы российской администрацией от Золотой Орды. По его заключению, правительство Ивана IV сознательно воспроизвело ордынскую модель: подтвердило вотчинные права башкирских родов, сохранило ясачную подать как символ подданства, легитимировало власть биев и тарханов, оставило в силе третейские суды-шариаты. Эта система, дожившая до указов 1736 г., рассматривается И.И. Буляковым как целенаправленная адаптация традиционных институтов, а не случайное стечение обстоятельств. Работа И.И. Булякова ценна тем, что вводит в сравнительный оборот недостающее административно-правовое измерение: она позволяет оценить, насколько осознанным было использование ордынского наследия российской стороной.

Таким образом, в историографии создана солидная база для сравнения башкирского и казахского вариантов постордынской эволюции. Вместе с тем сопоставительные исследования до сих пор не объединили в единой рамке политические идеалы, социальные функции биев, судьбу военных институтов и характер взаимодействия с Российским государством. Именно этот синтез составляет задачу настоящей статьи.

Методология исследования. Методологической основой работы служат принципы историзма и объективности, требующие рассмотрения политических и социальных институтов в их развитии, с учетом конкретно-исторического контекста. Главным исследовательским инструментом выступает сравнительно-исторический метод, позволяющий зафиксировать как общие элементы, восходящие к золотоордынской матрице, так и линии расхождения в их интерпретации и институциональном воплощении.

Теоретической рамкой выступает историко-правовой подход к концепции чингисизма, понимаемой не как религия, а как политическая идеология и правовая система, легитимирующая верховную власть «золотого рода» и иерархию кланов. Для анализа властных отношений применяется категориальный аппарат политической антропологии. В частности, критерий политического единства, сформулированный К. Шмиттом (способность проводить различие между другом и врагом), используется для обоснования самостоятельной политической субъектности башкир. Их реакция на запрет набегов на калмыков интерпретируется не как бунт, а как отстаивание права самим определять свои войны и союзы.

Типология кочевых обществ Г.Е. Маркова, различающая «общинно-кочевое» и «военно-кочевое агрегатное» состояния, помогает объяснить разную степень централизации у башкир и казахов. Первое характеризуется дисперсностью и слабой иерархией, второе – жесткой военной организацией, возникающей перед лицом внешней угрозы. Башкирское общество, как показано в источниках, избегало перехода в «военно-кочевое» состояние, сохраняя горизонтальные связи и народные собрания как высший орган власти. Казахи, напротив, в условиях затяжных войн с джунгарами и калмыками неизбежно воспроизводили иерархические структуры, хотя и ограничивали ханскую власть советом биев.

Социальная структура и политические функции знати во многом определялись хозяйственной специализацией. В этом вопросе работа опирается на выводы Н.Э. Масанова о зависимости размера кочевой общины, дальности перекочевок и структуры стада от продуктивности пастбищ и обеспеченности водными ресурсами (Масанов, 1984; Масанов, 1995). Более кормоемкая лесостепная зона, где преобладали лошади, требовала меньшей кооперации труда, что консервировало эгалитарные тенденции и делало бия прежде всего военным вождем. В аридной степи овцеводческая специализация и необходимость рытья колодцев усиливали зависимость бедных хозяйств от богатых скотовладельцев, способствуя превращению бия в судью и советника, возвышению тулен-гутов и углублению социального неравенства.

Источниковая база исследования носит комплексный характер. Ключевые идеологические установки реконструируются по нарративным памятникам: башкирскому «Дафтар-и Чингизнаме» и казахскому «Чингиз-наме» Утемиша-хаджи (Башкирские шежере, 1960; Утемиш-хаджи, 1992). Их сопоставление открывает два альтернативных извода одного имперского мифа. Правовые и земельные отношения анализируются на основе башкирских шежере, которые вплоть до XIX в. сохраняли функции документов, удостоверявших вотчинное право, а также материалов административного делопроизводства (фонды Уфимской приказной избы, Оренбургской экспедиции, Приказа Казанского дворца) (Башкирские родословные, 2002; Материалы… 2002; РГАДА. Ф. 1324. Оп. 1. Д. 1497). Фольклорные источники – предания, пословицы, эпические произведения – привлекаются для реконструкции массовых представлений о власти, справедливости и социальной роли биев и батыров. При этом жанровая природа каждого источника строго учитывается: таварих и шежере рассматриваются как идеологически нагруженные тексты, тогда как фольклорные памятники интерпретируются с поправкой на их поэтическую условность и коллективное авторство.

Сочетание названных подходов и источников позволяет выявить общее и отличительное в золотоордынском наследии башкирского и казахского обществ и реконструировать две траектории их социально-политической эволюции.

Научная новизна . Исследование впервые сводит воедино анализ политических, социальных и хозяйственных институтов башкир и казахов XVI–XVIII вв., доказывая, что общая золотоордынская матрица чингисизма реализовалась в двух контрастных моделях – родовой автономии с горизонтальным самоуправлением и степной иерархии с острым противостоянием хана и биев, – одним из ключевых факторов чего выступала различная хозяйственная специализация.

Политико-правовая матрица чингисизма: общие контуры. Для обоих народов фундаментом мировоззрения оставалось представление о том, что право на землю и самоуправление даруется верховным правителем – ханом из рода Чингисхана. Башкирские предания единодушно связывают закрепление родовых вотчин с именем Чингисхана и его преемников. В шежере племен Бурзян, Кыпсак, Усерган и Тамьян прямо говорится, что их угодья получены «с благосклонного разрешения великого Темучина хана Чингиза» (Башкирские родословные, 2002: 79). В обмен на землю башкиры обязывались платить ясак и выступать в поход со своим вооружением, сохраняя при этом внутреннее устройство и родовых вождей – биев. Аналогичная идея присутствовала в казахском обществе: согласно Ибн Рузбихану Исфахани, султаны-чингизиды «располагаются и занимают места по ясе Чингис-хана» (Фазлаллах ибн Рузбихан Исфахани, 1976: 95), а верховным распорядителем земель оставался хан, жаловавший юрты своим родичам и приближенным.

В обоих социумах продолжали действовать народные собрания, восходившие к ордынским курултаям. У башкир йыйыны решали вопросы войны и мира, распределения кочевий и избрания биев (Материалы… 1936, № 44: 276); у казахов ежегодные съезды старшин весной и осенью определяли маршруты перекочевок, разбирали тяжбы и принимали решения о военных походах (Левшин, 1996: 108). Общими оставались и принципы военной службы: кочевник являлся воином, обязанным приобретать оружие и коня за собственный счет, а ополчение строилось по родовому признаку с особым боевым кличем (оран), восходившим, по преданию, к пожалованиям Чингисхана (Башкирские родословные, 2002: 67).

Таким образом, башкиры и казахи в равной мере унаследовали от Золотой Орды триединую основу общественного порядка: 1) вотчинное право рода на землю; 2) уплату ясака как юридическое признание верховной власти; 3) родовое ополчение с внутренним самоуправлением. Однако наполнение этих институтов конкретным содержанием и их дальнейшая эволюция существенно различались.

Интерпретация имперского мифа: башкирский и казахский варианты . Ключевое различие заключается в том, как оба общества интерпретировали саму фигуру Чингисхана и права его потомков. Башкирская традиция, зафиксированная в «Дафтар-и Чингизнаме» и многочисленных родословных, делает акцент на добровольном подчинении племенных вождей. Муйтен-бий, Майкы-бий и другие предводители едут к Чингисхану, получают ярлыки на владение землями, тамги, птиц и боевые кличи (Башкирские шежере, 1960: 57, 67). Тем самым обосновывается легитимность власти самой родовой верхушки, которая выступает не побежденной, а равноправной участницей договора. В этой логике нарушение условий – например, попытка ногайских мурз отобрать вотчинные угодья – воспринимается как беззаконие, а восстановление прав московским царем, взявшим Казань, – как возвращение к справедливому порядку. Не случайно в шежере юрматынцев Иван Грозный назван «Белым бием», который «стал падишахом» только после взятия Казани (Башкирские родословные, 2002: 57).

Казахская политическая мысль, напротив, в лице Утемиша-хаджи выдвигает на первый план идею исключительности «золотого рода». В «Чингиз-наме» проводится четкая граница между джу-чидами и людьми «черной кости», которые «да не смеют провозглашать себя ханами» (Утемиш-хаджи, 1992: 67). Спор Бату и Орда-Эджена о том, кому править, и последующее возвышение шей-банидов обосновывают преимущество одних ветвей чингизидов над другими. В отличие от башкирского сюжета, где вожди племен – соратники Чингисхана, в казахском варианте родовая знать является скорее соперником, которого необходимо усмирять. Отсюда проистекает хронический конфликт между ханской властью и советом биев: хан пытается опереться на лично преданных туленгутов, бии же ревниво оберегают свою автономию и не позволяют хану принимать единоличные решения (История Казахстана… 2002: 58, 75).

Эта разница в интерпретации имперского мифа имела далеко идущие последствия для отношений с Россией. Башкирские роды, видевшие в московском царе преемника ордынских ханов, приняли подданство на условиях сохранения вотчинного права и внутреннего самоуправления, и впоследствии неоднократно апеллировали к «старине» как к незыблемому договору (Азнабаев, 2005: 42–47). Казахские же ханы, в частности Абулхаир, рассматривали подданство скорее как инструмент укрепления личной власти над «легкомысленным» народом; они стремились получить от России военную инфраструктуру – города-крепости, – которые позволили бы им контролировать родовую знать (Материалы… 2002: 102, 366). Таким образом, чингисизм у башкир работал на консервацию горизонтальных связей, а у казахов – на обострение противоречий между центра-лизаторскими устремлениями ханов и полицентричной родовой организацией.

Хозяйство и социальная структура: бии, батыры и туленгуты. Различия в политической сфере во многом определялись хозяйственными условиями. Башкиры, жившие в лесостепной зоне Южного Урала, обладали пастбищами, продуктивность которых на порядок превышала возможности аридных казахских степей (Миркин, 1975: 79; Мордкович, Гиляров, Тишков, Баландин, 1997: 144). Это позволяло им дольше оставаться на одном месте, держать больше лошадей, требующих минимальных трудовых затрат, и развивать лесные промыслы – бортничество, охоту, рыболовство. Кризисы скотоводства компенсировались природными ресурсами без немедленной утраты хозяйственной самостоятельности.

Казахи, напротив, являлись классическими равнинными кочевниками, чья экономика базировалась на овцах, составлявших до двух третей поголовья (Масанов, 1995: 88). Овца более трудоемка: зимой она не способна тебеневать при глубоком снеге, ее необходимо поить из колодцев, рытье и поддержание которых требовало коллективных усилий. Жестокая зависимость от водных источников и скудость травостоя вынуждали казахов к большей дисперсии и более высокой мобильности; длительность стоянок была существенно короче, чем у башкир (Масанов, 1984: 34). В таких условиях минимальный прожиточный порог для семьи был высок, а накопление скота достигало объективных пределов, за которыми следовал падеж. Бедные хозяйства нередко примыкали к аулам знати, попадая в личную зависимость.

Хозяйственная специфика прямо отражалась на социальных институтах. У башкир бий оставался прежде всего военным предводителем. Его авторитет основывался на личной доблести, умении организовать оборону и набег. Шежере показывают, что башкирские бии, отправляясь в Казань для переговоров о подданстве, действовали от имени всего рода и после этого жаловались тарханами (Башкирские родословные, 2002: 109, 124). Высшим органом власти оставался йыйын, на котором слово сэсэнов – красноречивых ораторов – значило не меньше, чем слово военных вождей. Батыром мог стать любой отличившийся в бою, и это звание не было наследственным.

У казахов бии выполняли иные функции. Они заседали в совете при хане и фактически ограничивали его власть. Как писал А. Левшин, «ханы без совета старшин ничего не повинны чинить» (Левшин, 1996: 361). Главной же общественной обязанностью бия был суд. Ч. Валиханов подчеркивал, что лишь глубокие познания в обычном праве и ораторское мастерство давали право на этот титул (Валиханов, 1985: 87). За разбирательство тяжб бий получал бийлык – десятую часть иска. Тем самым казахский бий превращался в судью и советника, а не в боевого вождя, что отражало большую степень социальной дифференциации и наличие постоянной ханской дружины.

Именно у казахов возникает институт туленгутов – лично зависимых от ханов и султанов воинов-иноплеменников. Из пленных калмыков, каракалпаков, башкир формировались отряды, не связанные родовыми обязательствами и потому служившие надежным орудием ханской власти (Бобров, 2015: 62–63). У башкир же, по замечанию источников, «лошадей и скот свой без пастухов в лесах и степях содержим» (Материалы… 1936, № 165: 362), иерархические структуры военного времени не получали постоянного характера, а пленные калмыки довольно быстро инкорпорировались в родовые общины на правах равных, иногда даже становясь старшинами (Азнабаев, 2012: 12–17).

Земельные отношения и военная организация. В земельных вопросах общим для башкир и казахов было представление о территории как о родовой собственности, распоряжаться которой мог лишь верховный сюзерен – хан. У башкир это представление приобрело четкие юридические формы после вхождения в состав России. Писцы определяли границы волостей, и уплата ясака становилась главным доказательством вотчинного права (РГАДА. Ф. 1324. Оп. 1. Д. 1497. Л. 48). Царские власти, хотя и считали себя верховными собственниками земли, на практике руководствовались Соборным уложением 1649 г., запрещавшим покупку башкирских земель русскими помещиками (Соборное уложение… 1987: 78). При возникновении споров третейские суды-шариаты, собиравшиеся с участием мулл и авторитетных старейшин, выносили решения на основе обычного права; воеводская администрация вмешивалась лишь в дела об убийствах и в наиболее запутанные поземельные тяжбы (Демидова, 1958: 51–52).

У казахов земельное право сохраняло более архаичный облик. Пастбища находились в общинной собственности, однако лучшие урочища летом захватывались теми, чьи табуны лошадей двигались впереди (Левшин, 1996: 375). Знать имела возможность присваивать водные источники и прилегающие к ним угодья, тогда как рядовые общинники довольствовались худшими участками. При отсутствии внешнего арбитра, равно признаваемого всеми жузами, поземельные конфликты выливались в перманентную барымту, что лишь усиливало позиции родовых вождей.

В военной области башкиры долго сохраняли тактику небольших высокоподвижных отрядов. Даже крупные восстания складывались из действий множества автономных групп, координируемых через йыйыны. Как заметил современник, «небольшое число башкирцов одерживает всегда победу над гораздо большим количеством киргизцов» (Георги, 1799, ч. 2: 95). Казахи могли выставлять огромные массы конницы, но из-за слабой централизации их миллионный мобилизационный потенциал не использовался эффективно; отряды туленгутов были боеспособнее родового ополчения, однако их численность не позволяла вести затяжные войны (Бобров, 2015: 60–63). Примечательно, что башкиры не знали института, аналогичного туленгутам; пленные калмыки инкорпорировались в волости и нередко сами становились батырами.

Заключение . Золотоордынское наследие в башкирском и казахском обществах XVI–XVIII вв. проявлялось в общих институциональных формах – вотчинном праве, родовом ополчении, народных собраниях и сакральном авторитете чингизидов. Однако вектор трансформации этого наследия был диаметрально противоположным. В Башкирии чингисизм консервировал горизонтальные родовые связи и договорной характер подданства; московский царь воспринимался как легитимный преемник ордынских ханов, что обеспечило региону длительное автономное существование в составе России. В казахском обществе та же традиция была переработана в идеологию исключительности «золотого рода» и привела к хроническому противостоянию между ханской властью и советом биев. Хозяйственная специализация (полукочевое коневодство в лесостепи и классическое овцеводство в аридной степи) закрепила эти различия: у башкир бий оставался военным вождем, у казахов – судьей и советником; у башкир пленные становились полноправными общинниками, у казахов – личными слугами хана. Таким образом, единая ордынская матрица породила две разные модели социально-политической эволюции, что необходимо учитывать при анализе последующего включения этих народов в имперское пространство России.