Чеховские Ставрогины: Николай Ставрогин как литературный прототип героев раннего Чехова

Исследователи уже не раз показывали, что у некоторых чеховских героев есть прямые литературные прототипы в произведениях Достоевского. Например, пьеса Чехова «Три сестры» рассматривалась как своего рода гипертекст романа Достоевского «Идиот»: в образе «трех сестер» Прозоровых проглядывают сестры Епанчины, а в бароне Тузенбахе — князь Мышкин (см.: [Кибальник, 2025]). Соответственно, в Соленом при таком подходе можно увидеть чеховскую «реплику» на образ Рогожина.

Таких переосмысленных «Рогожиных» исследователи творчества Чехова находили и в раннем творчестве писателя. Так, А. Г. Головачева видит аналогичный гипертекст романа Достоевского «Идиот» в драматическом этюде Чехова «На большой дороге» (1884). Она усматривает в нем «своеобразное перераспределение позиций и ролей Рогожина, князя Мышкина и Настасьи Филипповны» [Головачева: 313]. Отсылающего к Рогожину героя исследовательница не без оснований видит и в чеховской пьесе «Безотцовщина». Это бродяга и конокрад Осип, едва не убивающий ножом — как Рогожин Мышкина — ее главного героя Платонова [Головачева].

Как и Рогожин (да и как Мышкин), Осип — это образ, который в конечном счете восходит к Арману Дювалю из романа Александра Дюма-сына «Дама с камелиями». Как Арман в Маргерит Готье, а Рогожин и Мышкин (впрочем, только в начале романа) — в Настасью Филипповну, Осип страстно влюблен в молодую вдову-генеральшу Анну Петровну Войни-цеву. Соответственно, главный герой «Безотцовщины» «сельский учитель» [Чехов. Сочинения; т. 11: 6] Михаил Васильевич Платонов, по всей видимости, должен бы оказаться в роли князя Льва Николаевича Мышкина. Тем более что в начале романа тот предстает перед нами как человек, подружившийся с детьми где-то в Швейцарии в сельской местности. Между тем в остальном Платонов на Мышкина совсем не похож.

Впрочем, как я уже показывал на материале романа «Драма на охоте» (см.: [Кибальник, 2015: 57–86]), ранний Чехов не просто воспроизводит каких-то отдельных героев Достоевского, а, как правило, создает их контаминации. Так, например, его герой

Каэтан Пшехоцкий — это не только в какой-то степени пан Мус-сялович из «Братьев Карамазовых» [Назиров: 162], но и в то же время отчасти Де-Грие из «Игрока»1. Ощущая принадлежность всех этих героев Достоевского к одному и тому же типу дельца и мошенника, Чехов придает Каэтану Пшехоцкому черты то одного, то другого. Аналогичным образом граф Карнеев соединяет в себе черты «генерала» из «Игрока» и князя К. из «Дядюшкиного сна», а Ольга и вовсе вызывает ассоциации то с Лизой из «Записок из подполья» и Марьей Тимофеевной из «Бесов», то — с Катериной из «Грозы» и Ларисой из «Бесприданницы» А. Н. Островского [Кибальник, 2015: 63–64].

Сложнее всего обстоит дело с главными героями «Драмы на охоте» и «Безотцовщины». В разных сюжетных положениях они оказываются соотнесены с разными героями Достоевского.

Так, герой «Драмы на охоте» Камышев предстает перед нами то как «подпольный парадоксалист», то как Иван Карамазов, то как Паратов из «Бесприданницы» [Кибальник, 2015: 65–66]. А в финале, коль скоро редактор газеты, от лица которого ведется повествование, ознакомившись с рукописью Камышева, объявляет ему — на манер Порфирия Петровича, — что он и есть убийца [Чехов. Сочинения; т. 3: 409–410], то отчасти даже и как Раскольников [Кибальник, 2015: 68–69].

Однако главный литературный прообраз Камышева — это, несомненно, Ставрогин. Эту мысль впервые высказал еще Р. Г. Назиров. Он приводит обширную цитату из «Драмы на охоте» — монолог доктора Павла Ивановича Вознесенского (прозванного «щуром»), обращенный к Камышеву:

«— Дай Бог, чтобы я заблуждался, но мне кажется, что вы немножко психопат. У вас иногда, вопреки воле и направлению вашей хорошей натуры, вырываются такие желания и поступки, что все знающие вас за порядочного человека становятся в тупик… Диву даешься, как это ваши высоконравственные принципы, которые я имею честь знать, могут уживаться с теми вашими внезапными побуждениями, которые в исходе дают кричащую мерзость! Какой это зверь? — обратился вдруг Павел Иванович к торговцу, переменив тон и поднося к глазам деревянного зверя с человеческим носом, гривой и серыми полосами на спине. — Лев, — зевнул продавец. — А може, и другая какая тварь. Шут их разберет!» (здесь и далее выделено полужирным мной. — С. К.) [Чехов. Сочинения; т. 3: 299].

И комментирует ее следующим образом: «Характеристика, данная Павлом Ивановичем, внушает мысль о сходстве Камышева с протагонистом романа "Бесы" — Ставрогиным. И перебивка этой характеристики разговором о смешной деревянной игрушке не случайна: это иронический авторский комментарий к описанию противоречий натуры Камышева. Он не то лев, не то "другая какая тварь", а впрочем — "шут их разберет"; не случайно и то, что продавец при этом зевнул. Чехов тайно иронизирует над психологизмом уездного врача, словно говоря: так ли уж интересна душевная сложность мерзавца? В конечном счете, стрела этой иронии задевает Достоевского» [Назиров: 163–164].

Исходя из этого, исследователь делает следующий вывод: «"Драма на охоте" являет нам прием снижающей парафразы сцен Достоевского, трансформации его мотивов — в богатой бытовой живописи, Достоевскому не свойственной. Но главное при этом — снижение, которое имеет форму прозаической точности и дедраматизации. Так, Камышев — это полнокровный, здоровый и физически вполне цветущий "вариант" ставрогинского типа » [Назиров: 164].

Действительно, Камышев даже внешне чрезвычайно похож на повзрослевшего Ставрогина:

«Он, как я уже сказал, высок, широкоплеч и плотен, как хорошая рабочая лошадь. Все его тело дышит здоровьем и силой . Лицо розовое, руки велики, грудь широкая, мускулистая, волосы густы, как у здорового мальчика. Ему под сорок. Одет он со вкусом и по последней моде в новенький, недавно сшитый триковый костюм. На груди большая золотая цепь с брелоками, на мизинце мелькает крошечными яркими звездочками бриллиантовый перстень. Но, что главнее всего и что так немаловажно для всякого мало-мальски порядочного героя романа или повести, — он чрезвычайно красив » [Чехов. Сочинения; т. 3: 241–242].

Причем Чехов убирает противоречивость внешности Ставрогина — во всяком случае по сравнению с тем, как она описана повествователем «Бесов» вначале:

«…казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен», «…прежде хоть и считали его красавцем, но лицо его действительно "походило на маску", как выражались некоторые из злоязычных дам нашего общества» [Достоевский: 37, 145].

Он сразу берет за основу то впечатление, которое сложилось у повествователя «Бесов» позднее:

«Теперь же, — теперь же, не знаю почему, он с первого же взгляда показался мне решительным, неоспоримым красавцем , так что уже никак нельзя было сказать, что лицо его походит на маску» [Достоевский: 145].

Как и Достоевский, Чехов наделяет Камышева большой физической силой:

« Не много нужно усилий моему герою, чтобы согнуть подкову или сплющить в кулаке коробку из-под сардинок, а между тем ни одно его движение не выдает в нем физически сильного . <…> Глядя на него, забываешь, что он могуч, как Голиаф, что одной рукой может поднять он то, чего не поднять пяти редакционным Андреям. Глядя на его легкие движения, не верится, что он силен и тяжел » [Чехов. Сочинения; т. 3: 242–243].

«Такой же красавец и силач! » [Чехов. Сочинения; т. 3: 256] — восклицает граф Карнеев при новой встрече с Камышевым.

У Достоевского о силе Ставрогина лишь упоминается:

«…впрочем, многое говорили, между прочим, и о чрезвычайной телесной его силе » [Достоевский: 37].

Однако в дальнейшем читатель сможет сам убедиться в силе Ставрогина, перед которым даже Федька Каторжный ощущает себя как «нечто вроде соломинки» [Достоевский: 220]. При этом более отчетливая критическая дистанция по отношению к своему герою сказывается у Чехова в том, что при большой физической силе он наделен «женственностью»:

«Ни выражение лица, ни борода — ничто так не мягко и не нежно в господине с кокардой, как движения его большого, тяжелого тела.

В этих движениях сквозят воспитанность, легкость, грация и даже — простите за выражение — некоторая женственность» [Чехов. Сочинения; т. 3: 242–243].

Сходство Камышева со Ставрогиным также проявляется в том, что с окружающими он ведет себя довольно вызывающе. Так, Камышев внезапно прекращает свои ухаживания за Надей Калининой, и его уговаривает жениться на ней «щур», который в этом отношении чрезвычайно напоминает Маврикия Николаевича Дроздова (см.: [Кибальник, 2023: 15–17]). Это, конечно, далеко не «невозможные дерзости» [Достоевский: 38] Ставрогина по отношению к губернатору Ивану Осиповичу и жене Липутина и уж тем более не его женитьба на Хромоножке, но тоже нечто в этом роде.

В то же время именно Камышев в конце концов убивает во время охоты Ольгу. Что касается Ставрогина, то он у Достоевского свою законную жену не убивает, а лишь фактически дает молчаливое согласие на ее убийство Федькой Каторжным. Вдобавок Ольга, в отличие от Марьи Тимофеевны Лебядкиной, была не женой, а любовницей Камышева2. Это, конечно, отличия, но не такие уж существенные. Во всяком случае общего сходства в поведении героев они не отменяют.

Именно на Ставрогина, а вовсе не на Мышкина — как можно было бы предположить, исходя из того, что чеховский Осип соотнесен с Рогожиным, — похож в первую очередь и чеховский Платонов. В начальных главах «Бесов» приезда Ставрогина с нетерпением ждут в доме его матери. Аналогичным образом Платонова в «Безотцовщине» с самого начала ожидают в имении генеральши Анны Петровны. Сама она тем временем ставит перед собравшимися вопрос о нем: «Герой или не герой?». Отвечая на него, Глагольев 1-й называет Платонова «нашим умнейшим Платоновым» и говорит, что «его грешно не уважать» [Чехов. Сочинения; т. 11: 16]. Правда, в то же время он объявляет его «лучшим выразителем современной неопределенности» [Чехов. Сочинения; т. 11: 16].

Однако ведь Ставрогин окончательной редакции «Бесов» — это тоже достаточно неопределенный, загадочный герой. После исключения из текста романа главы «У Тихона» он проявляет себя на его страницах в основном с положительной стороны: хладнокровно выстаивает под выстрелами Гаганова-младше-го, предупреждает об опасности Шатова, решительно любим всеми окружающими — причем не только женщинами: Марьей Шатовой, Лизой Тушиной, Дарьей Павловной, — но и мужчинами: Шатовым, Кирилловым, Верховенским-младшим.

Отказавшись в отдельном издании романа от восстановления главы «У Тихона», Достоевский как раз и придал характеру Ставрогина некоторую неопределенность. Ведь о его прегрешениях теперь говорится не особо утвердительно, да вдобавок в основном не повествователем, а другими героями, либо повествователем, но с чужих слов:

«…рассказывали только о какой-то дикой разнузданности, о задавленных рысаками людях, о зверском поступке с одною дамой хорошего общества, с которою он был в связи, а потом оскорбил ее публично. Что-то даже слишком уж откровенно грязное было в этом деле. Прибавляли сверх того, что он какой-то бретер, привязывается и оскорбляет из удовольствия оскорбить»; «…скоро было получено роковое известие, что принц Гарри имел почти разом две дуэли, кругом был виноват в обеих, убил одного из своих противников наповал, а другого искалечил и вследствие таковых деяний был отдан под суд» [Достоевский: 36].

Самые серьезные обвинения предъявлены Ставрогину Шатовым:

«А правда ли, что вы, — злобно ухмыльнулся он, — правда ли, что вы принадлежали в Петербурге к скотскому сладострастному секретному обществу? Правда ли, что маркиз де Сад мог бы у вас поучиться? Правда ли, что вы заманивали и развращали детей?» [Достоевский: 201].

Но ведь последнее из них Ставрогин отрицает, а подтверждения справедливости большинства из шатовских обвинений, которое содержалось в главе «У Тихона», в окончательной редакции романа нет.

Некоторые ассоциации со Ставрогиным Платонов вызывает и в дальнейшем. Он ведет себя вызывающе: издевается над дурочкой Грековой, пытается выгнать из дома генеральши владельца кабаков Венгеровича 1-го и т. п. Впрочем, в целом прегрешения Платонова по сравнению со ставрогинскими выглядят гораздо скромнее: он соблазняет жену Войницева Софью Егоровну; хотя и не без некоторого сопротивления, но все же изменяет своей жене с «генеральшей». Однако так ведь и должно быть у Чехова, коль скоро он находил в произведениях Достоевского «много претензий» [Чехов. Письма; т. 3: 169].

То и дело произнося верные вещи и призывая Трилецкого соблюдать хоть какие-нибудь «правила», сам Платонов ведет себя прямо противоположным образом — особенно во второй половине пьесы. И тем самым как бы подтверждает свой собственный диагноз:

«…что поделаешь? Характер — стихия, а бесхарактерность и подавно …» [Чехов. Сочинения; т. 11: 49].

Правда, в его собственных автохарактеристиках звучат и моменты, скорее сближающие его с Обломовым:

«Я лежачий камень », «Мне двадцать семь лет, тридцати лет я буду таким же — не предвижу перемены! — там дальше жирное халатничество , отупение, полное равнодушие ко всему тому, что не плоть, а там смерть!! Пропала жизнь!» [Чехов. Сочинения; т. 11: 34, 85].

Однако разнузданности Ставрогина в Платонове второй половины пьесы это не отменяет.

Герой «Бесов», как верно отзывается о нем Шатов, « потерял » « различие зла и добра » [Достоевский: 202]. В собственной формулировке Ставрогина эта его черта выглядит так:

«…могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие» [Достоевский: 514].

Чеховский Платонов как будто бы такого различия не теряет, но ведет себя так, словно тоже его потерял. Поступает он так скорее по слабости характера. Однако и поведение Ставрогина

Кириллов объясняет тем, что тот «не сильный человек» [Достоевский: 228].

Впрочем, в обрисовке Платонова есть детали, которые сближают его и с самим Кирилловым. Такова, например, реплика Платонова Венгеровичу 2-му, который относит его к «современным Чацким»: вы, дескать, «не правды ищете, а увеселяетесь, забавляетесь» [Чехов. Сочинения; т. 11: 50]. «Ей-богу, славно! А у вас, знаете ли, есть этакое маленькое соображение …» — говорит ему в ответ Платонов [Чехов. Сочинения; т. 11: 50]. Ср. слова Кириллова Верховенскому-младшему в ответ на его реплику «не вы съели идею, а вас съела идея» [Достоевский: 426]: «А не я съел идею? Это хорошо. У вас есть маленький ум » [Достоевский: 427]. Это, конечно, уже детали, идущие не от Ставрогина. Однако они также поддерживают при чтении «Безотцовщины» ассоциации с «Бесами» — уже в более общем плане.

Возникает вопрос, есть ли отзвуки Ставрогина в позднем творчестве Чехова. Такие герои-декаденты в нем, пожалуй, уже больше не встречаются. Представление о привлекательности зла было успешно преодолено еще молодым Чеховым, что выразилось и в «Драме на охоте», и в «Безотцовщине». В то же время зрелый Чехов отказывается и от представления о неопределенности характера современного человека. Так что если у него появляются отрицательные герои — такие как Андрей Прозоров, Чебутыкин и Соленый («Три сестры»), Цыбукин («В овраге»), — то они, с одной стороны, отнюдь не демонические3, а с другой — вполне определенно представлены в отрицательном свете4.

Американские исследователи А. Дуркин и С. Евдокимова обратили внимание на то, что в целом ряде своих произведений — например в «Палате № 6» и «Трех сестрах» — Чехов сходится с Достоевским в «отрицании философии безразличия, которое у последнего я рко проявилось в Иване Карамазове и в герое

"Сна смешного человека"» [Durkin: 55]5. Так, С. Евдокимова справедливо отмечает, что «Чехов строит свою пьесу (а также повесть "Палата № 6") в первую очередь так, чтобы осознание губительности философии "все равно" наступило у читателя и зрителя. Герой Достоевского, "смешной человек", проповедует открывшуюся ему "истину". Ни чеховские герои, ни сам Чехов ничего не проповедуют» [Евдокимова: 332]. Однако именно по этой причине более близкой, чем «смешной человек», параллелью к чеховским героям был как раз Иван Карамазов, который, как и они, тоже ничего не проповедует и даже ни в чем не раскаивается.

Причем речь здесь может идти не только о Рагине и Чебуты-кине, но и о Николае Степановиче из «Скучной истории», профессоре Серебрякове из «Дяди Вани», Ионыче, докторе Старченко из рассказа «По делам службы» — то есть о целом ряде героев Чехова, которые внутренне связаны с впечатлениями от его общения с А. С. Сувориным (см.: [Кубасов], [Кибальник, 2021, 2024a]). Однако чеховские безразличные ко всему эгоцентрики, разумеется, отчасти отсылают и к первому абрису такого героя — Николаю Ставрогину, который, как Иван Карамазов и «смешной человек» в начале рассказа, равнодушен к окружающим и потому исповедует нравственный релятивизм.

Таким образом, герои позднего Чехова отсылают уже не столько к конкретным образам Достоевского, сколько к своеобразным инвариантам его героев — то есть к созданным им типам . При этом характер трансформации этих типов в позднем творчестве Чехова гораздо более значительный. Это уже чисто чеховские герои, в отдаленном генезисе которых только угадываются очертания бессмертных типов Достоевского.