Цифровая дипломатия как форма реализации «мягкой силы» в условиях сегментации интернет-пространства

Введение . В современных условиях резкой поляризации системы международных политических отношений, сочетающей формы как открытой, так и прокси-агрессии западных держав в отношении России значение приобретает разработка форм и методов влияния на общественное мнение. Представляется, что в современных политических условиях системная политическая деятельность, направленная на создание требуемых политических образов и представлений, распространение определенных знаний и в целом создание позитивной информационной среды, является эффективным инструментом политического влияния.

В теоретическом отношении речь идет здесь об использовании механизмов «мягкой силы», концептуальную разработку которой предложил на рубеже веков Д. Най (Nye, 2004). Несмотря на критику отдельных компонентов «мягкой силы» как теоретического конструкта (Бражникова, 2021: 168), практические модели ее реализации показывают высокую эффективность вплоть до наших дней. При этом отдельный импульс развитию моделей реализации «мягкой силы» придают процессы цифровизации коммуникативной подсистемы политической жизни, воплощающиеся в появлении и стремительном росте влияния виртуальных социальных сетей. При этом, как подчеркивали Э. Шмидт и Д. Коэн, наиболее важной функцией цифровых коммуникационных технологий «станет их участие в изменении степени концентрации власти и ее перераспределении от государств и общественных институтов к гражданам» (Шмидт, Коэн, 2013: 14), что и создает условия для резкого роста потенциала политического влияния «мягкой силы». В этом отношении неслучайно, что и сам создатель концепции «мягкой силы», Д. Най, признавал, что «информационная революция в корне изменила мир внешней политики» (Nye, 2004: 4).

Революционные изменения коммуникативного пространства политической жизни, порожденные его цифровизацией, наиболее ярко воплощены в форме цифровой дипломатии. Политологическое исследование ее сущностных характеристик и специфических особенностей имеет не только теоретическое, но и практическое, причем двунаправленное, значение. С одной стороны, изучение механизмов реализации «мягкой силы» в рамках цифровой дипломатии как новой формы публичной дипломатии позволяет разработать алгоритмы воздействия на аудиторию зарубежных стран с целью формирования в их обществах на уровне индивидуальных пользователей и в сетевых виртуальных группах позитивного образа России. С другой стороны, данные исследования позволяют выработать механизмы противодействия попыткам трансформации отечественного гражданского общества, создать эффективные модели противостояния ценностной интервенции и деструктивному влиянию технологий «мягкой силы», осуществляемой в отношении нашей страны.

Таким образом, целью настоящего исследования является изучение особенностей реализации «мягкой силы» в форме цифровой дипломатии на современном этапе развития коммуникационных технологий. Методологическим основанием исследования выступает концептуальный конструкт «мягкой силы», предложенный Д. Наем.

Методология исследования . Основополагающим в теоретико-методологическом отношении выступает постмодернистское по своей природе положение о господстве коммуникативной подсистемы в системе распределения властных полномочий в современном мире. Мы разделяем общий для постмодернистской трактовки политики тезис о том, что политическое пространство пронизано дискурсом власти и степень его господства определяет пределы «поля власти».

По использованию исследовательских методов работа сочетает в себе несколько взаимодополняющих подходов. В качестве базового аналитического инструмента применяется системный подход – цифровая дипломатия осознается как функциональная подсистема международного пространства, элементов, которые образуют отношения с определенными субъектами, технологическими платформами и ресурсами. Анализ сегментации интернет-пространства при этом выступает как внешнее средовое воздействие, трансформирующее внутреннюю связь данной подсистемы. Для упорядочения понятийного аппарата используется сравнительно-концептуальный анализ, позволяющий разграничить термины «цифровая дипломатия», «кибердипломатия», «электронная дипломатия» и «твипломатия».

Результаты исследования . В рамках настоящего исследования мы придерживаемся принятого в зарубежной политической науке рабочего определения публичной дипломатии как «коммуникации правительства с зарубежной аудиторией или как прямого общения с иностранными государствами и гражданскими сообществами за рубежом, целью которого является влияние на характер мышления, ракурс и способ видения ситуации и в конечном счете на решения правительства иностранного государства» (Gregory, 2008: 275).

Органичное единство публичной дипломатии и «мягкой силы» составляет одну из важнейших характеристик концепции политического влияния на общественное мнение и формирование мировоззренческих ориентиров, разработанной Д. Наем. Согласно теории американского политолога, «мягкая сила» основана на способности использования определенных технологий непрямого воздействия на формирование предпочтений граждан определенной страны или региона. Он подчеркивает, что «мягкая сила» – это способность привлекать внимание к культурным ресурсам определенной страны посредством международного вещания, субсидирования культурного экспорта, организации программ обмена и т. д. (Nye, 2004). Важно отметить, что успех «мягкой силы» зависит от привлекательности культуры, ценностей, идей, идеологии, политических предпочтений государства для обществ других стран.

Д. Най утверждает, что государства используют публичную дипломатию как инструмент мягкой силы в достижении влияния на зарубежную аудиторию (Nye, 2008). В основе реализации этого лежит принцип оказания влияния на решения, принимаемые правительственными учреждениями и государством, в целом не непосредственно в результате внешнего воздействия, а путем оказания воздействия на общество, чья контролируемая реакция приводит к заданному извне воздействию на правительство, что и было исходной целью.

Согласно Д. Наю (Nye, 2003), мягкая сила государства основывается на трех фундаментальных основаниях. Среди них:

• 1.    Культурная привлекательность. Здесь определяющее значение имеют практики не столько творчества, сколько потребления, те паттерны культурной жизни, трансляция которых получает одобрение; это некий стиль жизни, взгляд на мир, позиционируемый в качестве правильного, «выигрышного».

• 2.    Политическая привлекательность. Здесь, в отличие от сферы культуры, речь идет об идеологии и прежде всего о ценностных основаниях, на которых она построена. Именно они становятся центром притяжения и точкой пересборки для общества, подвергаемого воздействию «мягкой силы».

• 3.    Внешняя политика – здесь речь идет о правилах и институтах международных режимов, соотносимых с тем или иным государством (Русакова, Жакьянова, 2022).

Иначе говоря, «мягкая сила» работает не только в проекции статики, имеющихся политических и культурных объектов, обладающих привлекательностью, но и в ракурсе динамики – тех специфических черт, которые государство демонстрирует в своей внешнеполитической деятельности – практическом взаимодействии с иными субъектами международных отношений.

Публичная дипломатия реализуется на базе представленных фундаментальных оснований. Она направлена на передачу привлекательных культурных кодов и политических ценностей, а также на создание общего представления о том, что действия государства на внешнеполитической арене носят исключительно позитивный и легитимный характер, демонстрируют высокий авторитет политической власти.

Отдельно следует обратить внимание на темпоральный аспект концепции Д. Ная. «Мягкая сила» по своему характеру рассчитана не на кратко, а на долгосрочный эффект. Инструментарий ее предполагает получение результата в перспективе. Это означает, что публичная дипломатия направлена на установление прочных отношений с обществами других государств и правительственными институтами и создание благоприятной среды для реализации государственной политики.

В темпоральном отношении Д. Най указывал на три измерения публичной дипломатии:

• 1)    ежедневные коммуникации, которые включают в себя объяснение контекста тех или иных решений во внутренней и внешней политике;

• 2)    длительная стратегическая коммуникация, построенная по принципам рекламной (политической) кампании и нацеленная на формирование нужной атмосферы в информационном пространстве зарубежного государства;

• 3)    развитие прочных отношений с ключевыми политическими акторами, фактически даже создание этих политических субъектов путем многолетней образовательной и культурной практики влияния – предоставление стипендий для обучения, проведение культурных и образовательных обменов, семинаров, конференций и доступа к каналам средств массовой информации (СМИ) (Nye, 2008: 95).

Следует отметить, что в современных условиях бурного технологического развития публичная дипломатия трансформируется в цифровую, которая осуществляется посредством «широкого использования информационно-коммуникационных технологий, в том числе новых медиа, социальных сетей, блогов и тому подобных медиаплощадок в глобальной Сети для содействия государственным органам при осуществлении функций и коммуникаций по вопросам, связанным с внешней политикой, включая механизмы влияния на зарубежную аудиторию» (Сурма, 2015: 222). Цифровая революция в средствах массовой информации качественно изменила коммуникационный ландшафт внешнеполитической деятельности, придав новые импульсы публичной дипломатии. Сегодня ситуация, при которой официальные лица государства или официальные государственные институты не просто имеют свои аккаунты в социальных сетях, а активно используют их в целях публичной дипломатии, является «новой нормальностью».

Социальные сети обрушили иерархичность прежних коммуникативных подсистем, частично устранили систему фильтров в лице работников СМИ, экспертов и аналитиков. Сегодня посты Д. Трампа в социальной сети Truth или посты Д.А. Медведева в Telegram обладают таким потенциалом влияния на общественное мнение, который ранее казался недостижимым для целых политических команд. При этом новое коммуникативное пространство цифровой дипломатии характеризуется ярко выраженными механизмами обратной связи, что также масштабирует объем ее влияния. Возникновение цифровых социальных медиа привело к тому, что у общественности стало неизмеримо больше пространства для выражения своего мнения по различным вопросам, касающимся государства, причем в формах непосредственного диалога с политическими деятелями не только путем прямого комментирования, но и через репосты, лайки, хештеги и прочий сетевой инструментарий. Трансформация горизонтальной проекции политической коммуникации, произведенная появлением цифровых социальных сетей, привела и к изменению вертикальных связей, что, хотя и создает новые коммуникативные сложности, все же в большей мере позволяет использовать эту форму публичной дипломатии в качестве инструмента «мягкой силы».

Следует отметить, что в современных политологических исследованиях используются различные термины для описания той формы публичной дипломатии, которая порождена революционным появлением цифровых инструментов коммуникации и прежде всего социальных сетей. Наряду с «цифровой дипломатией» можно встретить такие термины, как «сетевая дипломатия», «кибердипломатия», «электронная дипломатия» («e-diplomacy») и «твипломатия» (Corneliu, Holmes, 2015: 4). Однако, хотя они относительно схожи по значению, их употребление все же имеет определенные особенности. Так, «кибер» обычно используется в области безопасности, «e-diplomacy» связана с экономическими и торговыми вопросами (Larbi, 2022: 724), а «твиплома-тия» отсылает к определенной социальной сети – Twitter1, которая на настоящий момент уже поменяла свое название и не является социальной платформой, с наибольшим представительством публичных политических деятелей и институтов. В силу сказанного представляется оправданным использовать заявленный уже термин «цифровая дипломатия» для обозначения формирования системной политики влияния на целевое иностранное сообщество через пространство социальных сетевых ресурсов. Таким образом, цифровая дипломатия предполагает «использование платформ социальных сетей официальными государственными органами страны для достижения своих внешнеполитических целей, имиджа и формирования политической репутации страны на международной арене» (Manor, Segev, 2015: 91).

Реализация цифровой дипломатии на платформах социальных сетей определяет, как уже указывалось выше, дополнительные возможности политического влияния при помощи инструментов «мягкой силы». Вместе с тем такая локализация публичной дипломатии создает и дополнительные проблемы. Одной из них выступает реализация мягкой силы в условиях сегментации (фрагментации) интернет-пространства.

На заре формирования виртуального пространства Интернета его единство позиционировалось как важнейшее и неотъемлемое свойство новой коммуникативной технологии. Оно представлялось изначально открытым, единым, всеобщим. В конце первой четверти XXI в. эти убеждения кажутся совершенно иллюзорными в силу стремительной тенденции к распаду единого сетевого пространства на отдельные фрагменты. Основу этого процесса составляют преимущественно технологические гиганты, контролирующие цифровые платформы и тесно связанные с центрами концентрации власти в лице отдельных государств (США, КНР, Россия) или их содружества (Европейский союз).

В силу специфики распада, объясняемого политическими причинами и протекающего по линиям технологических разломов, и потому не учитывающих фактора значительной близости пользователей в культурном, ценностном, мировоззренческом, бытовом и иных аспектах повседневного пользования, происходящая сегментация оказывает значительное негативное влияние на инструментарий «мягкой силы» в контексте цифровой дипломатии. Его проявлением выступает прежде всего ограничение возможности проведения публичной дипломатии и как следствие ограничение инструментария влияния «мягкой силы» на определенных сетевых платформах.

Так, деятельность корпорации «Meta»2 на протяжении нескольких лет характеризовалась практиками политически мотивированного запрета или ограничения, предвзятости и дискриминации по отношению к ряду политических деятелей, информационных ресурсов, блоггеров. Подобные меры наряду с распространением недостоверной (фейковой) информации, а равно предвзятыми, ангажированными и политически мотивированными оценками существенно затрудняли, а в большинстве случаев делали невозможным ее использование для целей цифровой дипломатии определенными политическими деятелями и государственными структурами. Ответом на дискриминационную политику корпорации «Meta» стал запрет деятельности ее социальных сетей «Facebook» и «Instagram» на территории Российской Федерации.

Описываемая ситуация является классическим примером кибер-балканизации – сегментации ранее единого сообщества пользователей Интернета, в целом, достаточно близких по своим интересам и бытовым предпочтениям, но разделенных теперь по линиям технологического разграничения. Для цифровой дипломатии подобное стало серьезной проблемой. Складывалась ситуация, при которой одни политические субъекты (в описываемой ситуации, например, Россия в лице сетевых аккаунтов официальных лиц и информационных ресурсов) оказывались неспособными использовать инструментарий «мягкой силы» в рамках публичной дипломатии на технологической платформе социальной сети, тогда как противоположные политические силы в полной мере обладали возможностью оказывать влияние на общественное сознание. В таких условиях ориентация на воссоздание прежнего единства сетевого интернет-пространства оказывалась контрпродуктивной.

Представляется, что сегментация цифрового сетевого пространства имеет своим необходимым следствием осознание четкой взаимосвязи между возможностью реализовывать публичную дипломатию, в полной мере использовать инструментарий «мягкой силы» и обретением цифрового суверенитета, под которым исследователи понимают «способность государств реализовывать независимую, самостоятельную информационную политику на национальном и международном уровнях» (Зиновьева, Шитьков, 2024: 147). В этом отношении следует отказаться от некогда распространенной негативной оценки цифрового суверенитета как фактора, демонстрирующего авторитарные амбиции политических субъектов. В условиях сегментации Интернета информационный суверенитет становится единственной возможностью для проведения цифровой дипломатии. В силу этого адекватный политический трек будет формировать не отказ от технологического суверенитета в пользу некоего единого виртуального пространства, а достижение такого технологического уровня, который позволяет создавать и эксплуатировать собственные технологические платформы и использовать их потенциал для реализации целей публичной дипломатии.

Заключение . Подводя общий итог проведенного анализа, следует подчеркнуть, что на современном этапе реализация публичной дипломатии как формы «мягкой силы» осуществляется прежде всего в пространстве социальных сетей. Это позволяет осуществить качественную трансформацию самой архитектуры политической коммуникации. На смену вертикально ориентированным неравновесным коммуникативным моделям с особыми позициями и контролем над информационными ресурсами со стороны политических субъектов и экспертного сообщества пришли горизонтально ориентированные связи с высоко активными механизмами обратной связи. Специфика сетевого взаимодействия создает кумулятивные возможности для влияния инструментов «мягкой силы» на общественное сознание, распространение жизненных ценностей, мировоззренческих ориентиров, политических моделей.

Однако ранее единое интернет-пространство сегодня претерпевает сегментацию, что существенно снижает результативность «мягкой силы» в рамках публичной дипломатии, а иногда сводит ее на нет. Использование «чужих» технологических платформ социальных сетей неминуемо ведет к серьезным издержкам в виде дискриминационных практик, предвзятости и распространения недостоверной политической информации. В этом отношении обладание собственными цифровыми платформами социальных сетей позволит реализовывать потенциал влияния «мягкой силы». Только в этом случае политические субъекты получают возможность использования собственного инструментария «мягкой силы» в отношении иностранных граждан (внешний вектор), а также противодействия попыткам деструктивного воздействия на общественное сознание россиян в результате политического влияния зарубежной цифровой дипломатии (внутренний вектор).