Инженерная этика русского космизма и западный технократизм: пределы технического прогресса

Введение . Современная цивилизация оказалась перед лицом технологических вызовов, требующих не только инженерных решений, но и глубокого этического осмысления границ технического вмешательства в природу и человека. Проблемы искусственного интеллекта, геоинженерии, биотехнологий обостряют вопросы об ответственности создателей техники. В этих условиях обращение к историко-философским традициям, предлагающим целостные этические программы, приобретает не только академическое, но и практическое значение.

Классическая парадигма технократизма, сформировавшаяся в Новое время и получившая свое развитие в концепциях XX–XXI вв., часто оказывается неспособной предложить внутренние этические ограничители для технического прогресса, оставляя их осмысление на откуп формальным алгоритмам, правовым или корпоративным механизмам.

Однако было бы неверно представлять западную философию техники как монолитную. Наряду с «классическим технократизмом», представленным фигурами Х. Шельского и Н. Лу-мана, в ней сформировались и альтернативные традиции критического осмысления власти техники. Американский политолог Л. Виннер в своей ставшей классической статье «Do Artifacts Have Politics?» предложил различать два способа, которыми технические артефакты обретают политические качества (Winner, 1980). Первый – это ситуации, когда изобретение, дизайн или расположение технических устройств становятся способом решения социального или политического вопроса в конкретном сообществе. Знаменитый пример Л. Виннера – низкие путепроводы Р. Мозеса на парковых дорогах Лонг-Айленда, спроектированные таким образом, чтобы автобусы (а следовательно, бедные и преимущественно чернокожие граждане, пользующиеся общественным транспортом) не могли добраться до пляжа Джонс-Бич. Второй тип – «имманентно политические технологии», которые по самой своей конструкции требуют определенных политических отношений, например, иерархии и централизованного контроля. Здесь Л. Виннер ссылается на спор Ф. Энгельса с анархистами, в котором он утверждает, что фабричная система «деспотична» по своей сути и несовместима с эгалитарным распределением власти (Энгельс, Маркс, 1934). Важно, что Л. Виннер не сводит политику технологии к простому детерминизму: технология не предопределяет исходы, но она структурирует поле возможностей, сужает выбор и тем самым направляет социальное действие. В этом смысле постановка вопроса «Что управляет?» («What governs?») оказывается не менее значимой, чем классический политологический вопрос «Кто управляет?» (Winner, 1980). Эта традиция анализа уже не говорит о технике как о чем-то внешне навязываемом человеку, а показывает, как технические решения имплицитно несут в себе властные отношения, превращаясь в материал для политического и, добавим, этического конфликта.

Дальнейшее развитие эта линия получила в «критической теории технологии» Э. Финберга, ученика Г. Маркузе. Он предлагает различать два уровня инструментализации: первичный, на котором объекты опыта извлекаются из контекста и сводятся к их полезным свойствам, и вторичный, на котором эти упрощенные объекты встраиваются обратно в природную и социальную среду с учетом этических, эстетических и культурных ограничений (Feenberg, 1991). Ключевой тезис Э. Финберга заключается в том, что технические коды – способы соединения социальных требований с техническими решениями – не являются нейтральными. Они несут в себе «формальный уклон» (formal bias) в пользу тех или иных социальных групп и интересов, однако этот уклон может быть демократически оспорен и перепроектирован (Feenberg, 2002). Иными словами, техника не обречена на технократическое господство: она может быть предметом публичной дискуссии и демократической реконструкции. Эта интуиция, как мы увидим далее, имеет неожиданное созвучие с русским космизмом, где техника также понимается как нечто, что должно быть вписано в человеческое сообщество, а не противостоять ему. Однако если Э. Финберг делает акцент на процедурах демократического участия и перераспределения власти в процессе проектирования, то космисты идут дальше, требуя не просто участия, а этического и даже духовного преобразования самого субъекта технической деятельности.

Технократизм в его различных вариантах, включая трансгуманизм и постгуманизм, руководствуется диктатом целесообразности. Он опирается на рациональность, имеющую рецептурный, алгоритмический характер для возможности оптимального ответа на ситуативный вызов со стороны среды. Этическая ценность человека в этом случае сомнительна. На первый взгляд кажется, что человек благодаря науке и технике является господином природы. Однако в конечном счете в разных технократических теориях, в том числе ориентирующихся на принцип нераздельности субъектно-объектной связи, явно или неявно человек без остатка вписывается в ряд объектов так, что не исключена манипуляция его действиями и сознанием.

Альтернативную традицию представляет русский космизм – направление философской и научной мысли, сформировавшееся в России во второй половине XIX – первой половине XX вв. В его рамках техника рассматривается как средство реализации нравственного императива – «общего дела» регуляции стихийных сил, преодоления смерти и обеспечения эволюции человечества, направленной к этически-разумному управлению биосферой и космосом. Отмечая некоторую святость в отношении к природе и человеку со стороны русского космизма, С.В. Останина не без основания считает, что его смыслообразующим основанием является принцип антропо-теокосмизма (Останина, 2021: 8).

В рассмотрении связи человека, техники и природы философия русского космизма показывает взаимообусловленность космического масштаба мышления и общности людей, равных в своих правах. При этом ставится вопрос: как сообщество в условиях ограниченности освоения им космически целого понимает это целое и как обеспечивается равенство людей. Ответ дается следующий: через со-настроенность (особую организацию), через сочувствие. Важно, что инструментом достижения со-настроенности, включая состояния, предшествующие сформировавшимся смыслам, словам, с этой позиции, являются действия ответственно-эпистемического характера. Такого рода действия призваны не только создавать что-то новое, но и прояснять, что именно создается, с какими целями и с какими отдаленными последствиями.

Таким образом, возникает противоречие между потребностью в этическом ограничении технического прогресса и неспособностью технократических моделей предложить внутренние, имплицитные регулятивы.

Цель данной статьи – выявить фундаментальные различия западного технократизма и русского космизма в понимании пределов технического прогресса и на этой основе сформулировать принципы инженерной этики русского космизма как альтернативной теоретической рамки.

Для достижения цели необходимо решить следующие задачи:

• 1)    реконструировать ключевые ценностные установки классического технократизма;

• 2)    эксплицировать этические основания русского космизма;

• 3)    провести сравнительный анализ двух подходов;

• 4)    определить возможное применение разработанных принципов в современных стандартах технического регулирования.

Материалы и методы . Исследование опирается на методологию сравнительного историко-философского анализа. В качестве первичных источников привлечены труды основоположников русского космизма: В.И. Вернадского (2021; 2023), Н.Ф. Фёдорова (2024), П.А. Флоренского (2022), К.Э. Циолковского (2023). Мы принимаем во внимание широко распространенное предположение о том, что учение Н.Ф. Фёдорова и В.И. Вернадского оказало заметное влияние на ноосферную концепцию французского антрополога Т. де Шардена (1987), а также на идейную основу трудов Дж. Хаксли, считающегося родоначальником философии трансгуманизма (Huxley, 1957).

Для реконструкции классической западной технократической традиции использованы работы М. Хайдеггера (1993) и О. Шпенглера (2016). Применительно к современности анализ философских идей русского космизма в контексте понимания перспектив развития техники осуществляется через сравнение с идеями германского мыслителя Н. Лумана (2001). Также идеи русского космизма рассматриваются в ракурсе современных дискуссий о трансгуманизме и постгуманизме. Дополнительно привлечены исследования А.В. Миронова (2022), раскрывающие ценности технократизма, и работа В.И. Алексеевой, систематизирующая технические идеи космистов (2012).

Для более глубокого анализа западной философии техники в работе привлечены концепции Л. Уиннера (Winner, 1977; 1980) и Э. Финберга (Feenberg, 1991; 2002), позволяющие преодолеть упрощенное понимание технократизма как гомогенного явления. Л. Уиннер в своей программной работе «Do Artifacts Have Politics?» (Winner, 1980) обосновывает тезис о том, что технические артефакты обладают политическими свойствами в двух смыслах. Во-первых, технические устройства могут становиться способом разрешения социальных конфликтов, как в случае с заниженными путепроводами Р. Мозеса на Лонг-Айленде, сознательно спроектированными для исключения автобусов и тем самым для ограничения доступа малообеспеченных слоев населения к парковым зонам (Winner, 1980). Во-вторых, существуют «имманентно политические технологии», сама логика функционирования которых, по мнению Л. Уиннера, требует определенных иерархических форм организации власти, как в случае с ядерными реакторами, нуждающимися в строгом режиме секретности и централизованного контроля (Winner, 1980).

Э. Финберг, развивая традицию Франкфуртской школы, предлагает различать два уровня инструментализации технического действия: первичный, связанный с дегуманизацией объектов познания, и вторичный, на котором происходит интеграция технических систем в социальный и природный контекст (Feenberg, 2002). Ключевым понятием Э. Финберга становится «технический код» – имплицитная нормативная матрица, закрепляющая в технических решениях определенные социальные интересы и делающая их невидимыми под видом технической необходимости. В отличие от классического технократизма, редуцирующего этические вопросы к формальным процедурам, подход Э. Финберга показывает принципиальную возможность демократической реконфигурации технических систем.

В настоящей работе применены методы сравнительного анализа, типологизации, моделирования, проекции и систематизации этических принципов. Принимаются во внимание три закона робототехники А. Азимова как художественно-наглядный пример формализации инженерной этики в западной культуре1.

Результаты . Фундаментальная установка европейского технократизма была заложена в Новое время. Познание с этой позиции руководствуется принципами пользы, расчета и новизны, а сама природа при этом выступает как объект, подлежащий покорению. Эта парадигма, по замечанию М. Хайдеггера, превращает человека в «прислужника постава», притом что сама техника как «постав» (Gestell) должна пониматься в качестве способа раскрытия истины (Хайдеггер, 1993: 226). Технократический подход, как полагает немецкий философ, неправомерно сводит «техническое» (инструментальное, локально значимое) к широко понимаемой технике, тогда как сущность последней – «нетехническое» (Хайдеггер, 1993), связанное с экзистенциальным выбором.

Именно в узких рамках «технического» остается технократ, представитель оперативист-ского конструктивизма Н. Луман (Луман, 2001), объясняя суть технически ориентированного общества, для которого главная ценность – власть. Он считает, что основание современного кода власти, не поддающееся полному осознанию и контролю со стороны человека (благодаря повсеместной подмене реальности ее знаком), имеет особую бинарную природу: «плюс» и «минус», которые находятся в состоянии инверсии. Поэтому основание кода власти, поддерживаемое технически, не может формулироваться в терминах морали. Неэтические действия оправдываются взаимной обусловленностью оппозиций кода власти: хорошее существует лишь в паре с плохим.

Критическое осмысление технократизма привело к осознанию его внутренней противоречивости. Еще О. Шпенглер предупреждал о том, что техника, будучи «тактикой жизни», может выйти из-под контроля и начать диктовать человеку свои законы (Шпенглер, 2016). А.В. Миронов в своем анализе технократизма выделил его ключевые ценности: прогресс, обладание, объективность, заменяемость, управляемость, всерешаемость, безответственность и редукционизм (Миронов, 2022: 224–228). При этом может быть два варианта отношения к значимости субъекта и субъективности. В одном случае последние включены в состав неудержимого технического прогресса, оказавшись подчиненными ему. В другом – субъект и субъективность исключаются из него. Техническому прогрессу придается значимость объективности, которая затем рассматривается в качестве оправдания любых его последствий.

Три закона робототехники А. Азимова – яркая художественная иллюстрация технократизма в его попытке соединить внешний и внутренний регулятор поведения робототехники: 1) робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред; 2) робот должен повиноваться приказам человека, если эти приказы не противоречат первому закону; 3) робот должен заботиться о своей безопасности, если это не противоречит первым двум2.

Хотя А. Азимов показал внутреннюю противоречивость этих законов в ряде рассказов, они остаются символическим воплощением идеи формально-наивного встраивания этики в технические системы. Современные исследования в области «дружественного искусственного интеллекта», например, Е. Юдковского, занимающегося проблемами технологической сингулярности, по сути, продолжают ту же логику, пытаясь формализовать целевые функции сверхинтеллекта (Yudkowsky, 2008).

Русский космизм, учитывающий риски безудержного технического прогресса в связи с его возможным выходом из-под контроля человека, предлагает принципиально иную модель. Н.Ф. Фёдоров в «Философии общего дела» утверждает, что главная цель человечества – найти такой способ регуляция природы, который содержит в себе возможность преодоления стихийных сил, ведущих к разрушению и смерти. Техника здесь не самоцель, а средство выполнения нравственного долга перед предками: «Орудие есть временное, преходящее средство для действия... », притом что суть дела «не в орудии, а в деле спасения» человека именно как человека в его связи с природой (Фёдоров, 2024: 268).

К.Э. Циолковский, опираясь на естественнонаучные знания, развивает идею неизбежного выхода человечества в космос: «Вселенная полна жизни, и человечество должно стремиться к совершенству, чтобы стать достойным ее бесконечных возможностей» (Циолковский, 2023: 15). Технику (ракетостроение) он представляет как средство реализации космической экспансии. Однако экспансия в данном случае рассматривается в этическом измерении: человечество, расселяясь во Вселенной, призвано нести с собой высшие нравственные принципы, не допускающее риска взаимного уничтожения.

В.И. Вернадский, создавая учение о биосфере и ноосфере, в работе «Научная мысль как планетное явление» утверждает: человечество в целом (включая научную мысль, техническую деятельность) «становится мощной геологической силой. Перед ним... встает вопрос о перестройке биосферы в интересах свободно мыслящего человечества как единого целого» (Вернадский, 2021: 43). Ноосфера – это результат сознательной, ответственной деятельности, где наука и техника подчинены этическому императиву сохранения и развития собственно человеческой, разумной жизни в планетарном масштабе.

П.А. Флоренский использует понятие «органопроекции», согласно которому технические изобретения являются продолжением естественных органов человека, а сам человек и природа взаимно подобны и внутренне едины (Флоренский, 2022).

Наглядно представим результат сравнения двух подходов – западного технократизма и инженерной этики русского космизма, отражающий их ключевые свойства (таблица 1).

Таблица 1 . Сравнение западного технократизма и инженерной этики русского космизма¹

Table 1 . Comparison of Western Technocracy and Engineering Ethics of Russian Cosmism

Параметр	Технократизм	Русский космизм
Цель техники	Увеличение могущества и комфорта существования человека за счет техники и технологий, используемых в потребительском отношении к природе	Регуляция природы, борьба со смертью, эволюционное совершенствование человека в его органическом единстве с природой, рассматриваемом в социо-природно-планетарном ракурсе
Отношение к природе	Объект покорения, ресурс	Субъект-субъектное взаимодействие, «регуляция», помощь природе «проявить культуру»
Этический статус техники	Внешний, формальный, относящийся к искусственному миру (законы, кодексы, инструкции)	Внутренний (техника – орган нравственного долга, продолжение тела)
Пример формализации	Три закона робототехники, «дружественный искусственный интеллект»2	Идея «общего дела» (Фёдоров, 2024), органопроекция (Флоренский, 2022), ноосферная ответственность (Вернадский, 2023)
Субъект прогресса	Индивид, корпорация, государство	«Все человечество» как единый субъект, соборность
Отношение к смерти	Преодоление как техническая задача (трансгуманизм)	Нравственно-техническая задача воскрешения (Фёдоров, 2024), бессмертие атома-духа (Циолковский, 2023)

Анализ концепций Л. Уиннера (Winner, 1980) и Э. Финберга (Feenberg, 2002) позволяет выявить неявные формы технократизма, которые не сводятся к наивной вере во всесилие техники. Л. Уиннер демонстрирует, что технократическое мышление может реализовываться через «застывшую политику» технических артефактов – когда властные отношения оказываются материализованными в бетоне и стали, действуя автоматически, без необходимости постоянного принуждения (Winner, 1980: 126). Это представляет собой более тонкую форму технократизма, чем откровенный сциентизм: техника здесь выступает не как инструмент в руках явного субъекта власти, но как автономный оператор социального исключения.

Э. Финберг, в свою очередь, показывает, что технократическая установка коренится в самой структуре современного технического действия. «Техническим» он называет такое действие, в котором воздействие на объект непропорционально велико по сравнению с обратной связью, получаемой действующим субъектом (Feenberg, 2002: 47). Эта асимметрия создает иллюзию трансцендентности технического субъекта, систематически воспроизводимую современными технологическими системами. Однако, в отличие от классического технократизма, Э. Финберг указывает на возможность «демократизации техники» через включение в процесс проектирования более широкого круга заинтересованных сторон, чьи ценности и интересы могут быть реализованы в альтернативных технических кодах (Feenberg, 2002: 112).

Сопоставление этих подходов с русским космизмом обнаруживает неожиданные параллели. Финберговское различение первичной и вторичной инструментализации перекликается с флоренским различением «природного» и «произвольного»: в обоих случаях техника предстает не как нечто внешнее по отношению к человеческому и природному миру, но как среда, в которой этические, эстетические и социальные нормы могут и должны быть имплицитно заложены на стадии проектирования. Однако если Э. Финберг делает акцент на процедурной демократизации технических решений (кто участвует в проектировании), то русский космизм настаивает на содержательной трансформации самого проектировщика: техника должна стать «органом нравственного долга», что предполагает не просто расширение круга участников принятия решений, но и их духовное преображение.

Обсуждение . Современные технологии – искусственный интеллект, автономные системы, биотехнологии – ставят перед нами не только инженерные, но и этические вопросы. Инженеры, совершенствующие искусственный интеллект, пытаются «вшить» формализованные моральные ограничения в саму технику. Но, как убедительно показывает, например, Н. Бостром (Bostrom, 2024), формальные запреты для сверхразумного ИИ могут оказаться либо бесполезными, либо даже опасными. Русский космизм в этом смысле предлагает совсем другой вектор: не надеяться на искусственные барьеры для рисков технического развития, а духовно формировать самого субъекта – человека, для которого техника станет органически значимым продолжением его нравственной воли, а не бездушным, сугубо формальным, искусственным инструментом.

Б. Гёрцель – современный философствующий ученый-исследователь, занимающийся изучением проблем, связанных с технологиями будущего, включая проблему искусственного интеллекта и механизмы продления и сохранения жизни – по-своему пытается преодолеть формализм технократического направления в разработках умной цифровой техники. С воодушевлением принимая идеи русского космизма (идеи всеединства, теологической природы Вселенной, физического бессмертия, панпсихизма и др.), в работе «Манифест космизма» (Goertzel, 2010) он дает им новую трактовку.

Рассматривая эти идеи через призму проектов нанотехнологии в сочетании с технологиями оцифровки и загрузки сознания в технические объекты, а также с технологиями глобальных цифровых социальных структур, Б. Гёрцель, ориентируясь на позицию трансгуманизма, оценивает концепт «космизм» как практическую философию постчеловеческой эпохи, аргументируя это ускоренным глобальным развитием технологий. Формальности технократизма он пытается избежать, обращаясь к методам сингулярности (учитывая глобальный масштаб исследования), а также методам психоделики (соответствующим, по его мнению, идее пансипсихизма). Однако формализм проскальзывает в его концепцию через метод моделирования Вселенной – паттернизм в виде использования набора шаблонов (паттернов), так что любой объект может быть распознан неким действующим лицом как шаблон другого объекта. Паттерны проявляют себя через «привычки» разумной материи, посредством которых объясняется и сострадание, и любовь, и чувственность.

Трансгуманизм – новый тип рационалистического гуманизма, существенно отличающийся от гуманизма русского космизма, в основе которого лежит концепт «метафизика сердца». В трансгуманизме принцип гуманизма подвергается чрезмерной формализации и не всегда явной технизации, которые в конечном счете служат утверждению неограниченной творческой силы для изменения природы человека в техническом прогрессе. Трансгуманизм посредством тотальной технизации жизни проводит идею искусственного совершенства и природы, и человека. Но, согласно П.А. Флоренскому, техника должна отнестись к природе так, чтобы «проявить сокрытую в ней культуру» (Флоренский, 2022: 185). В этом случае техника заменяет одну дихотомию «естественное – искусственное» другой: «природное – произвольное» (Флоренский, 2022: 186). Это значит, что техника как атрибут человеческой жизни не может рассматриваться исключительно через противопоставление произвола человека миру искусственного. Она неотделима от природной формы существования людей. Человек может остановить фатальный процесс технизации жизни, превращения людей в пустую форму для бесконечных экспериментов, если только он сам сможет подняться на более высокий уровень духовности.

Если обобщить ключевые идеи, вырисовывается несколько принципов, которые можно назвать «инженерной этикой русского космизма»:

• 1.    Общее дело. Техника должна работать не на узкие интересы, а на цели всего человечества, включая управление природными процессами и даже само выживание вида. У Фёдорова это сформулировано предельно жестко: «совместность действия, масштабы действия (минимальной ареной приложения технических средств становится земной шар) предоставляют цело-купному человечеству иные возможности» (Фёдоров, 2024: 524).

• 2.    Ответственность за эволюцию. Речь идет не о ближайших результатах, а о том, как инженерные решения повлияют на дальнейшее развитие и биосферы, и человечества. В.И. Вернадский назвал бы это ноосферной ответственностью. Согласно ученому, научная мысль становится планетным явлением, и человечество обязано действовать как единый разумный организм (Вернадский, 2023).

• 3.    Принцип регуляции, а не эксплуатации: отношение к природе должно строиться не на покорении, а на осознанном управлении, исключающем необратимые разрушения. П.А. Флоренский утверждал: «Трижды преступна хищническая цивилизация, не ведающая ни жалости, ни любви к твари, но ищущая от твари лишь своей корысти» (Флоренский, 2022: 185).

• 4.    Принцип органопроекции и единства человека и техники: технические артефакты являются продолжением человеческого тела и духа, а не чем-то внешним и чуждым. Техника не должна противостоять природе, но должна помогать ей раскрывать свой потенциал (Вернадский, 2023).

• 5.    Принцип борьбы со смертью: высшей целью технического прогресса провозглашается преодоление стихийных сил, ведущих к гибели и страданию, включая продление жизни и возможное «воскрешение» (Фёдоров, 2024).

• 6.    Принцип единства этики и техники: этические требования не могут быть «надстройкой» над техникой; они должны имплицитно содержаться в самом подходе к проектированию и внедрению технических систем. К.Э. Циолковский подчеркивал, что «надо истинную мораль извлечь из естественных начал Вселенной, из ее общих законов» (Циолковский, 2023: 40).

Эти принципы могут быть положены в основу международных стандартов технического регулирования, дополняя существующие формальные кодексы (например, IEEE Code of Ethics) глубинным этическим основанием.

С.В. Останина в своей работе точно подмечает: многие идеи русского космизма задолго до своего времени заложили основы того, что сегодня называют постнеклассической наукой, когда ценностные установки становятся частью научного знания, а разные модели интерпретации данных признаются равноправными (Останина, 2021: 16).

Примечательно, что западная мысль также знает попытки радикального пересмотра антропоцентричных и технократических установок, которые, на первый взгляд, сближаются с космизмом, но при ближайшем рассмотрении обнаруживают иные основания. Речь идет о «Манифесте киборга» Д. Харауэй (Haraway, 1991). Исследователь, подобно космистам, отвергает дуализм природы и культуры, естественного и искусственного, человека и машины. Ее киборг – это «создание с гибридной природой, состоящее из организма и машины», которое не признает «сада Эдема», то есть отвергает миф о чистом, неопосредованном технологией происхождении (Haraway, 1991). Киборг Д. Харауэй – это политический и эпистемологический инструмент разрушения жестких границ: между человеком и животным, между физическим и не-физическим, между самосознанием и внешним кодом. Казалось бы, здесь можно усмотреть параллели с «органопроекцией» П.А. Флоренского или с идеей одушевленной материи у К.Э. Циолковского. Однако разница оказывается фундаментальной. Для Д. Харауэй отказ от границ – это прежде всего стратегия выживания в условиях «информатики господства» (informatics of domination), когда идентичности становятся подвижными, а традиционные оппозиции (мужское/женское, белое/черное, природа/культура) работают на воспроизводство власти (Haraway, 1991). Ее киборг – это ирония, обманка, временная коалиция аффинити, а не онтологический проект. Русский же космизм, напротив, остается глубоко онтологичен: со-настроенность, соборность, регуляция природы – это не тактические маски, а способы раскрытия подлинного, хотя и требующего технического опосредования, бытия человека и мира. Д. Харауэй предлагает нам не доверять никакому «естественному» единству, в то время как космизм именно такое единство – единство человеческого рода, биосферы и космоса – утверждает в качестве высшей цели. Таким образом, даже внутри западной традиции, отказывающейся от технократизма, мы находим эпистемологическую осторожность и политическую критику там, где космизм говорит о нравственном долге и космической полноте. Это различие имеет прямое практическое следствие: для Д. Харауэй этика всегда локальна, ситуативна и аффирмативна; для космизма – универсальна, соборна и онтологически укоренена.

Заключение . При сравнении западного технократизма и русского космизма обнаруживается их поверхностное сходство – в обоих случаях техника играет ключевую роль. Однако этический фундамент у данных концепций принципиально разный.

Технократизм в явных или неявных формах зациклен на господстве техники, и в итоге моральные нормы инженерной деятельности применяются к ней в формальном виде. Русский космизм же исходит из того, что техника – это орган нравственного императива, встроенного в собственно человеческое существование, в котором природное, техническое и духовное находятся в неразрывной связи. Развитие техники неотделимо от духовного самосовершенствования человека, связанного с коллективной, соборной ответственностью.

Сегодня, когда технологические риски нарастают быстрее, чем мы успеваем осмыслить их последствия, обращение к наследию В.И. Вернадского, Н.Ф. Фёдорова, П.А. Флоренского, К.Э. Циолковского – это возможность сформулировать работающую альтернативу техноцентрич-ному взгляду, в котором все сводится к сиюминутной эффективности без ответа на вопросы «Как это отзовется в будущем»? и «Ради чего?» в отношении развития человека.

Конкретные практические следствия из проведенного сравнения могут быть представлены в виде операциональных критериев, применимых к оценке технологических проектов – своего рода «матрицы принципов», которая переводит метафизику космизма на язык инженерных решений. Например, принцип «общего дела» может быть развернут в требование, чтобы любой крупный технологический проект (геоинженерный, искусственный интеллект, проект продления жизни) сопровождался доказательством того, что его выгоды и риски распределены между всем человечеством, а не локализованы в корпоративных или государственных границах. Принцип «регуляции, а не эксплуатации» порождает критерий обратимости: предполагает ли технология возможность полного восстановления природного или социального состояния в случае отказа? Принцип «ноосферной ответственности» требует анализа последствий на горизонте, превышающем стандартные 10–20 лет до 100 лет и более, с обязательной оценкой кумулятивных эффектов для биосферы. Такая матрица не отменяет существующие формальные кодексы (например, IEEE Code of Ethics), но дополняет их глубинным этическим основанием, которое не может быть сведено к риск-менеджменту или корпоративной социальной ответственности, потому что оно коренится в определенном понимании того, что есть человек и каково его место в космосе.

Н. Фёдоров настаивал на том, что технический прогресс должен быть этически направлен на разумную «регуляцию» природы – управление климатом, землетрясениями, бессмертием человека. И все это для него – высшая инженерная задача. Для решения ее, на наш взгляд, необходим пересмотр классических понятий в описании системы «человек – техника – природа» с учетом этического фактора. В разработке смысла этих понятий система понятий русского космизма, таких как «соборность», «софийность», «антропогония», «гносеургия, «организованные тела», «телесность образа», «образ-энергема» «угасание вещности», содержит большой потенциал. Эти понятия призваны к предельному сближению с самим существованием. Они сопряжены с чувством присутствия, чувством интеллектуальной сопричастности, ощущением значимости предпринимаемых действий. Для более глубокого понимания технического мышления в этом плане может быть привлечена концептуальная инженерия, которая действует в поле определения или переопределения содержания систем философских и научно-технических понятий (Chalmers, 2020). Этический принцип в его связи с принципом конструирования в больших масштабах требует от проектировщика уяснения фундаментальных понятий. Это предполагает стремление к максимальной осведомленности об изначально неосознаваемых смысловых и целевых предположениях и их обоснованности.