К вопросу о государственном принуждении как методе и форме реализации государственной власти

Введение.

Власть является многогранным понятием, что во многом объясняется её межотраслевым характером и темпоральной изменчивостью. Продуцируемая указанным, а также рядом иных факторов, сложность власти столь существенна, что отдельными учеными предлагается даже отказаться от попыток сформировать сколько-нибудь точное её определение ввиду сущностной неде-финируемости [5, c. 10]. При этом её специфичность и востребованность таковы, что учеными, в частности В.Ф. Халиповым, А.И. Хорошильце-вым, предприняты убедительные попытки выделения и формирования в науке отдельной отрасли научной мысли – кратологии, а в её рамках – юридической кратологии [18; 20]. Одно из основных мест в них занимает государственная власть.

Обсуждение.

Существует ряд концептуальных подходов к пониманию последней, формулируемых, в том числе, исходя из акцентируемых доминант. Среди них значимое место занято диапазоном определений, устанавливающих фокус в вопросах сущности государственной власти на её субъектов – органы власти во взаимосвязи с реализуемыми ими функциями. Например, определяя государственную власть, Г.Б. Власова и Е.И. Изотов указывают на то, «что она может быть определена как воздействие государства, его органов и должностных лиц на население страны, осуществляемое с целью реализации воли социальных сил, являющихся носителями политической власти» [2, c. 65].

Н.В. Ходов указывает на то, что государственная власть представляет собой обеспеченную «возможностью государственного принуждения совокупность властных полномочий, реализуемых органами государства, осуществляющими воздействие на различные сферы жизнедеятельности общества с использованием соответствующих методов в целях обеспечения как классовых, так и общечеловеческих интересов» [19, c. 8].

К указанному пониманию нам видится близким подход Н.В. Макарейко. Автором указывается, что «рассмотрение государственной власти как своеобразной дихотомии системы специально уполномоченных органов, которые обладают определенной компетенцией, необходимой для реализации стоящих перед ними задач» обладают перспективой [6, c. 32]. «Отправление государственной власти возможно только при условии формирования и эффективного функционирования субъектов, которые образуют соответствующую систему» [6, c. 33].

Иным подходом к пониманию государственной власти является её рассмотрение с опорой на особенности (признаки) отношений государственной власти. В связи с этим, в рамках научного поиска исследователями охвачен большой спектр отличительных признаков рассматриваемого понятия: волевые аспекты государственновластного отношения, функции управления, властные полномочия и иные.

В частности, одним из основоположников современной отечественной юриспруденции, Г.Ф. Шер-шеневичем исследуемая категория государственной власти дефинируется как «основанная на самостоятельной силе воля одних (властвующих) подчинять себе волю других (подвластных)» [24, c. 199].

По мнению Л.И. Петражицкого, государственная власть представляет собой приписываемое лицу другими и им самим общее, основанное на исполнении обязанности служения общему благу, социально-служебное право поведения и воздействия на подданных [12, c. 214].

Подход находит свою поддержку и у современников. Так, О.А. Тиковенко предлагает понимать под государственной властью «публичноинституциональное политическое конституционно-правовое образование, выражающее суверенную волю народа, направленное на оказание государственных услуг, легальное регулирование общественных отношений, а также обеспечение жизнедеятельности общества и государства на основе норм права, надлежащих методов и принципов, в том числе разделения властей, разумности, субсидиарности, легитимности» [16, c. 100].

Как того и требуют диалектические законы, занимаемая позиция в вопросах концептуальных признаков власти и определения её базисного понятия обладает прямым влиянием на последующие выводы исследователей.

Несомненно, верным, с позиции субъект-акцентированных подходов к пониманию государственной власти, является утверждение Н.В. Макарейко о том, что «государственное принуждение является одним из видов методов реализации государственной власти» [7, c. 76]. При рассмотрении государственной власти с занятых автором позиций логичным и последовательным видится утверждение о том, что принуждение является инструментом, методом, в руках органов государственной власти, который они реализуют в случае возникновения обоснованной необходимости.

При использовании означенного подхода государственное принуждение очевидно не может выступить формой осуществления государственной власти хотя бы от того, что каждый из субъектов обладает своими функциями, зачастую нетождественными принудительным: например, судебную, надзорную, контрольную, управления и др., что препятствует формулированию в сколько-нибудь едином и непротиворечивом виде понимания государственного принуждения как внешнего выражения рассматриваемого вида власти в её реализации.

Однако насколько возможно рассмотрение государственного принуждения в качестве метода реализации государственной власти, настолько при рассмотрении с некоторых иных позиций (основанных на парадигмах, отличных от акцентированных на субъекте) не может быть исключено и принуждение, выступающее формой государственной власти. Тем более, что указанная позиция уже воспринята наукой: о такой возможности упоминается в трудах философов и политологов (В.Г. Ледяев [5, c. 285], А.В. Примак [13, c. 37–42] и др.), экономистов (И.Ю. Солдатова [11, c. 158]).

В науке права и государства вопросам форм реализации государственной власти уделено, очевидно, недостаточно внимания. Между тем, и учеными-юристами, по-видимому, признается возможность проявления власти в форме принуждения, однако не во всех случаях буквально.

Так, А.А. Воротниковым и А.П. Роговым резюмируется, что «в условиях, когда не существовало различия между правом и обязанностью, обычаи, авторитет, уважение, власть, которой пользовались старейшины рода, и были первоначальными формами принуждения» [14, c. 45]. В соответствии с определённой Г.В. Гегелем возможностью взаимного перехода формы и содержания [3, c. 298], приведенное определяет вероятность и возможность приобретения властью формы принуждения.

Полагаем сходный вывод обоснованно сделать и из утверждения Г.М. Лановой, указывающей, что государственное принуждение может быть рассмотрено как форма правоприменительной деятельности, правомерной активности субъекта применения права [4, c. 6], инкорпорирующей, в том числе государственную власть.

Правовое отношение, к которому возможно отнести и такой его частный случай, как отношение государственного принуждения, исходя из диссертации А.А. Юрицина, является формой реализации государственной власти [25].

Такой подход имеет под собой основания. Как отмечено П.В. Алексеевым «диалектическую позицию в трактовке соотношения формы и содержания достаточно четко выражают следующие положения:

• 1)    неразрывность содержания и формы;

• 2)    неоднозначность связи;

• 3)    противоречивость единства;

• 4)    оптимальность развития [17, c. 472].

Результаты.

Анализ магистральных аспектов государственной власти и государственного принуждения на основе вышеизложенного предполагает следующие выводы:

Во-первых, рассматриваемые категории взаимосвязаны и неразделимы. Государственная власть не может функционировать без механизма государственного принуждения. В свою очередь, государственное принуждение едва ли осмысливается вне контекста властных отношений.

Во-вторых, взаимосвязь между рассматриваемыми категориями характеризуется неоднозначностью, так как государственная власть может проявляться в формах, отличных от государственного принуждения. Например, в форме силового воздействия [5, c. 282–285].

В-третьих, государственное принуждение обладает специфическими характеристиками, которые, несмотря на свою автономность, гармонично сочетаются с основными атрибутами государственной власти. Среди ключевых признаков государственного принуждения выделяется значимость действий субъекта, подвергающегося принуждению.

В-четвертых, оптимальность развития государственной власти и государственного принуждения достижима лишь при условии соответствия формы содержанию и содержания форме. Государственное принуждение утрачивает свои характерные признаки и не может развиваться вне своей властной природы. Аналогично, государственная власть не может полноценно развиваться без принуждения, которое является одной из ключевых форм проявления её императивной сущности.

Совокупность приведенных характеристик предопределяет возможность сопоставления государственной власти и государственного принуждения в отдельных случаях как содержание и форму.

Продолжая, следует отметить, что такая форма (то есть, внешнее выражение содержания объекта [10, c. 855]) реализации государственной власти как государственное принуждение не сводится к методу (то есть, к способу действия [10, c. 353]) принуждения и характеризуется комбинацией используемых методов (что находит свое признание в современных исследованиях [9, c. 79]).

Первым из них, в известном смысле, упреждающим метод принуждения, выступает метод убеждения. Его роль фундаментальна и в целом ясна, в связи с чем, вероятно, нет оснований останавливаться как на убеждающем характере самого применяемого к лицу принуждения (например, выражающегося в формировании у принуждаемого лица паттерна воздержания в дальнейшем от совершения правонарушения и исключающее необходимость последующего применения к нему мер принуждения [26, c. 67]), так и убеждении принуждаемого лица совершить или воздержаться от каких-либо действий под угрозой усиления ранее наступивших принудительных последствий.

Принуждение как метод регулирования можно охарактеризовать в качестве универсального инструмента воздействия на поведение участников общественных отношений [15, c. 578], не относящегося к монопольной государственной деятельности. Принуждение, в рассматриваемом значении, присуще многим общественным отношениям, определяя такое их свойство, как принудительность. Метод принуждения используется не только в рассматриваемом государственном принуждении как форме реализации государственной власти, но и, например, в ранее означенном силовом воздействии.

Исследование государственного принуждения как формы реализации государственной власти предоставляет возможность разрешения одного из существенных вопросов теории права и государства – проблемы соотношения методов воздействия государства, среди которых, как отмечено ранее, особую роль играют убеждение и принуждение.

Не углубляясь в проблемы методологии подчеркнем, что, если метод убеждения может характеризоваться в качестве относительно автономного и способен проявляться в несмешанном с иными методами виде (прежде всего, с принуждением), то существование принуждения чрезвычайно сложно смоделировать, а тем более, привести в жизнь без убеждения. Это обусловлено тем, что каждый принудительный акт в отношении индивида выступает как убеждение для представителей социума (общая превенция), а в большинстве случаев – и для принуждаемого лица (частная превенция), о чем было сказано ранее. На эту связь неоднократно обращали внимание ученые [1, c. 130–131; 22, c. 28].

Заключение.

Таким образом метод принуждения, по-видимому, в отличие от метода убеждения, в «чистом» виде не проявляется. При этом отдельное изучение первого не может в полной мере охватить все возникающие (изменяющиеся, прекращающиеся) связи между убеждением и принуждением в рамках объективизации государственного принуждения, что, со значительной вероятностью, искажает результаты исследований, делая их не всесторонними и не объективными.

Подход к государственному принуждению как к форме реализации государственной власти разрешает указанный вопрос и позволяет шире оценивать государственное принуждение, комплексно рассматривая взаимодействие методов убеждения и принуждения при осуществлении государственно-принудительного воздействия, а оттого обладает перспективой.

Важно отметить и то обстоятельство, что жесткое противопоставление государственного принуждения как формы реализации государственной власти и как метода властного воздействия видится ошибочным.

О связи формы и метода (способа) рассуждали многие ученые-юристы [21, c. 29–36; 23, c. 157], а отдельными правоведами указанные категории в значительной степени отождествлены [8, c. 15].

В анализируемых обстоятельствах имеются основания полагать, что приведенные категории взаимосвязаны в связи с тем, что государственное принуждение в используемом значении формы реализации не может существовать без применения метода принуждения, который является основным для определения его концептуальной специфики, так и наоборот, исключение метода принуждения из реализации государственного принуждения как формы существенно оскуднил бы спектр возможных обстоятельств использования указанного метода. Форма является выражением сущности феномена, которая, в свою очередь, включает в себя и выражает концептуальные признаки собственного существования, в том числе методы функционирования. Последние находят свое отражение в сущности феномена, а проявление в её форме.

Вероятно, государственное принуждение как форма реализации государственной власти будет выражать в объективной действительности имманентные ему методы воздействия, существенную часть в которых занимает принуждение. Следовательно, государственное принуждение в приведённом значении воспринимает не противоречащие собственному содержанию характеристики принуждения как метода, что и определяет отсутствие антагонизма принуждения как формы реализации государственной власти и как метода последней.

Итак, многообразие существующих подходов позволяет рассматривать государственное принуждение не только как метод реализации государственной власти, но и, при определенных условиях, как форму реализации государственной власти. Преимуществом последнего является возможность шире оценивать государственное принуждение, учитывать взаимодействие имманентных ему методов убеждения и принуждения, а также результатов их симбиоза, в отношениях государственной власти.