Квалификация договора суррогатного материнства

Введение .

Суррогатное материнство в Российской Федерации функционирует как устойчивый сегмент применения вспомогательных репродуктивных технологий (ВРТ), обладающий собственными правовыми рисками и типовыми конфликтными ситуациями. По данным Регистра ВРТ Российской Ассоциации Репродукции Человека (РАРЧ), в 2021 г. в 125 центрах ВРТ 2089 циклов с участием суррогатных матерей завершились переносом эмбрионов, что составило 1.9 % от общего количества лечебных циклов ВРТ, доступных анализу (в 2020 г. – 2203 цикла в 133 центрах, 1.6 %).

Показатели результативности программ также свидетельствуют о значимом масштабе практики: в 2022 г. в 135 центрах ВРТ 1815 циклов с участием суррогатных матерей завершились переносом эмбрионов (1.1 % от общего числа лечебных циклов ВРТ, доступных для анализа); в результате наступило 870 беременностей [1].

Социальная значимость проблемы договорного регулирования подтверждается тем, что общественное мнение дифференцирует допустимость суррогатного материнства в зависимости от его экономико-правовой модели: по данным ВЦИОМ (2021), 42 % респондентов поддерживают разрешение суррогатного материнства на любой основе (возмездной или безвозмездной), 18 % – только за денежное вознаграждение, 9 % – только на безвозмездной основе, 18 % выступают против разрешения института в принципе. Такие результаты демонстрируют общественную значимость вопросов возмездности, содержания обязательств сторон и гарантий исполнения, которые концентрируются в договоре суррогатного материнства [2].

В условиях отсутствия в российском законодательстве легально закреплённой гражданско-правовой модели договора суррогатного материнства правоприменение фактически вынуждено восполнять пробелы посредством общих норм обязательственного и семейного права, что повышает вероятность конфликтов и неоднородность судебных подходов.

Цель исследования – анализ действующего правового регулирования договора суррогатного материнства в Российской Федерации, выявлении пробелов и коллизий, соотношения семейноправовых и гражданско-правовых начал в природе договора суррогатного материнства для формулирования предложений по квалификации договора и совершенствованию законодательства.

Материалы и методы. В качестве материалов исследования использованы нормы семейного, гражданского и смежного законодательства Российской Федерации, регулирующие условия и последствия суррогатного материнства и договора суррогатного материнства, правоприменительная практика по спорам, возникающим в связи с заключением и исполнением договора суррогатного материнства, также труды ученых в открытом доступе для обоснования преобладающей позиции по поводу природы договора суррогатного материнства в доктрине.

В работе применялись формально-юридический метод (толкование норм и выявление коллизий), системный и структурно-функциональный анализ (раскрытие межотраслевой конструкции регулирования), сравнительно-правовой метод (анализ зарубежных моделей), а также метод анализа судебной практики (выявление типовых конфликтов и подходов судов к их разрешению).

Для выявления преобладающих подходов к квалификации договора суррогатного материнства в настоящей работе использован эмпирический анализ доктрины: проведён контент-анализ публикаций, в которых прямо обсуждается правовая природа договора и предлагается его квалификация. В выборку включены 55 публикаций, отобранных из сформированной генеральной совокупности из 303 источников (по правилам расчета выборки) в открытом доступе по критерию релевантности (наличие самостоятельного фрагмента, посвящённого квалификации договора суррогатного материнства, с аргументацией автора), при исключении повторов и материалов, не содержащих правовой позиции по вопросу квалификации. Результаты анализа позволяют количественно описать распределение доктринальных моделей.

Результаты . Обсуждение .

Договор суррогатного материнства (ДСМ) представляет собой соглашение, заключаемое для организации и правового обеспечения участия суррогатной матери в программе ВРТ, направленной на рождение ребёнка для потенциальных родителей (либо одинокой женщины) и последующее оформление родительства в установленном законом порядке [3]. В действующем регулировании само суррогатное материнство описывается через договорную форму (медицинское законодательство прямо использует конструкцию договора), однако гражданско-правовая модель договора как самостоятельного вида в Гражданском кодексе РФ не закреплена. Это означает, что при квалификации договора и оценке его условий правоприменитель опирается на общие положения обязательственного и договорного права, учитывая императивные ограничения семейного и медицинского законодательства.

Понятийно договор суррогатного материнства не следует смешивать с договором оказания медицинских услуг. Медицинская организация осуществляет ВРТ на основании отдельного правоотношения (как правило, договора возмездного оказания медицинских услуг и согласий на медицинское вмешательство), тогда как договор суррогатного материнства регулирует взаимодействие потенциальных родителей и суррогатной матери. Вследствие этого, корректнее исходить из двух параллельных контуров: медицинского (пациент(ы) – медицинская организация) и репродуктивно-организационного (потенциальные родители/одинокая женщина – суррогатная мать). Это разграничение принципиально важно для определения состава сторон, распределения ответственности и оценки допустимости отдельных условий [4].

Предмет договора суррогатного материнства имеет сложную структуру и включает согласованные действия суррогатной матери по участию в программе ВРТ, вынашиванию беременности и родоразрешению, а также организационноправовые обязанности сторон по обеспечению условий реализации программы (прохождение обследований, соблюдение медицинских предписаний, порядок взаимодействия с клиникой, финансирование расходов и т.п.). При этом конечный юридически значимый эффект договора находится в семейно-правовой плоскости: формируются предпосылки для возникновения у потенциальных родителей статуса родителей и для устойчивого правового положения ребёнка после рождения [5]. Соответственно, договор по своей цели является организационным инструментом достижения семейно-правового результата, но сам этот результат не может быть полностью сконструирован договором, поскольку зависит от императивных правил об установлении происхождения ребёнка и от предусмотренных законом согласий и процедур.

Вопрос о месте договора суррогатного материнства в системе гражданско-правовых договоров является ключевым в понимании его природы. В литературе, как правило, выделяются несколько основных подходов к определению места договора суррогатного материнства в системе гражданско-правовых договоров, каждый из которых обладает определённой объяснительной ценностью и, вместе с тем, имеет ограничения.

Распространённой является позиция, согласно которой ДСМ по своей структуре и содержанию близок к договору возмездного оказания услуг (обозначаемая нами как услугоподобная модель, услуги). В пользу этого подхода указывается, что предметом обязательства выступают согласованные действия суррогатной матери по участию в программе ВРТ, вынашиванию беременности и родоразрешению, а встречным предоставлением со стороны потенциальных родителей является выплата вознаграждения либо, по крайней мере, компенсация расходов и обеспечение условий исполнения.

Данная квалификация позволяет применять к договору общий инструментарий обязательственного права, в том числе положения об оплате, ответственности за ненадлежащее исполнение и прекращение обязательств, что особенно важно с учётом длительности программы суррогатного материнства и высокой вероятности фактических осложнений. Вместе с тем, в рамках этого подхода подчёркивается, что не вся совокупность условий договора может быть обеспечена мерами гражданско-правовой ответственности, поскольку конечный юридический эффект в виде записи родителей и формирования семейно-правового статуса ребёнка зависит от соблюдения специальных норм семейного законодательства правил регистрации рождения и родительства, а также от волеизъявления суррогатной матери в предусмотренной законом процедуре [6].

Наряду с моделью возмездного оказания услуг, в доктрине встречается попытка рассматривать ДСМ как разновидность договора подряда. Такая позиция обычно аргументируется тем, что стороны могут быть ориентированы на получение результата, а потому договор якобы имеет «результативную» природу.

Однако данная модель подвергается обоснованной критике.

Во-первых, результат, который действительно значим для потенциальных родителей, носит не материально-овеществлённый, а юридико-семейный характер и не может быть гарантирован только действиями суррогатной матери или условиями договора и зависит от медицинских обстоятельств, императивных требований закона и от установленной процедуры оформления происхождения ребёнка.

Во-вторых, типологические признаки подряда предполагают создание (изготовление) определённого результата, который подлежит сдаче-приёмке и может быть оценён по критериям качества и соответствия техническому заданию. Перенос этих конструкций на отношения, связанные с беременностью и родами, методологически и этически проблематичен, а также сталкивается с пределами допустимости объективации человеческого тела и репродуктивной функции.

В-третьих, договор подряда в классическом виде допускает механизмы обеспечения исполнения, ориентированные на передачу результата заказчику [7].

В контексте суррогатного материнства, аналогия с «передачей результата» неизбежно входит в противоречие с публичным порядком и с приоритетом защиты прав ребёнка как самостоятельного субъекта права. По указанным основаниям квалификация договора суррогатного материнства как подряда представляется нерациональной и не обеспечивающей корректного применения гражданско-правовых норм.

Другой доктринальный подход исходит из смешанного характера ДСМ и допускает сочетание в нём элементов различных договорных конструкций. Действительно, на практике договоры включают организационные положения, условия о взаимодействии с медицинской организацией, компенсационные и конфиденциальные обязательства, что придаёт им комплексный характер

• [8] . Однако смешанная (комплексная) квалификация нередко критикуется. При отсутствии законодательно закреплённого перечня существенных условий и специальных правил ответственности остаётся неясным, какие нормы и в каком объёме подлежат применению, что способно усиливать правовую неопределённость и неоднородность судебной практики [9].

В этой связи, смешанный договор может рассматриваться как характеристика фактического содержания типовых соглашений, а не в качестве самостоятельного решения вопроса о правовой природе.

Наконец, в литературе обосновывается позиция о договоре суррогатного материнства как договоре особого рода (sui generis), что позволяет подчеркнуть уникальность его предмета и тесную связь с семейно-правовыми последствиями.

Достоинство данного подхода заключается в том, что он акцентирует пределы договорной автономии и необходимость специальных гарантий защиты прав ребёнка и участников программы [10; 11]. В то же время, при отсутствии легального режима особого договора практическая применимость такой квалификации ограничена: суды и участники оборота вынуждены обращаться к общим положениям обязательственного права, что неизбежно возвращает правоприменение к конструкциям, наиболее близким по своей природе – прежде всего к модели возмездного оказания услуг [12].

В российской правоприменительной и ведомственной статистике не ведётся централизованного учёта договоров суррогатного материнства как гражданско-правовых соглашений (в частности, отсутствуют официальные данные о типовых договорных моделях и их распространённости).

В связи с этим, для выявления преобладающих подходов к квалификации договора суррогатного материнства в настоящей работе использован эмпирический анализ доктрины: проведён контент-анализ публикаций, в которых прямо обсуждается правовая природа договора и предлагается его квалификация. Единицей анализа выступала отдельная публикация (статья, тезисы, иной научный текст), содержащая авторскую позицию и аргументацию относительно правовой природы договора.

Генеральная совокупность источников (N = 303) сформирована по результатам поиска публикаций в открытом доступе за 2020–2026 гг. по ключевым словосочетаниям, связанным с правовой природой договора суррогатного материнства. Из указанной совокупности сформирована выборка (n = 55) по критерию релевантности: включались только те тексты, которые содержали самостоятельный фрагмент, посвящённый квалификации договора суррогатного материнства, и позволяли определить позицию автора (прямо либо однозначно по смыслу).

При формировании выборки исключались дубликаты одной и той же публикации в разных источниках, а также материалы, в которых ДСМ упоминался лишь описательно без выраженной правовой позиции по вопросу квалификации.

В качестве исходной точки использовался стандартный расчёт требуемого объёма выборки для оценки долей при неизвестной истинной распространённости позиций (наихудший случай p = 0,5). Итоговый объём 55 публикаций признан достаточным для количественного описания долей основных подходов и оценки статистической неопределённости результатов.

Для оценки надёжности полученных долей и диапазона возможной ошибки рассчитаны 95%-доверительные интервалы двумя методами: классическим интервалом Вальда с поправкой на конечную совокупность (finite population correction, FPC), учитывающей ограниченный размер генеральной совокупности (N = 303) и отбор без повторов, и интервалом Вильсона (Wilson score), который является более устойчивым при малых частотах отдельных категорий и не даёт некорректных границ. Доверительные интервалы Вильсона и Вальда+FPC были рассчитаны с использованием стандартных статистических методов для оценки долей в выборках с конечным числом элементов, что позволяет обеспечить корректную оценку и интерпретацию результатов. Описанный подход также применялся в дальнейшем для оценки доктринальных позиций по поводу состава сторон ДСМ.

По результатам анализа и расчетов, наиболее распространённой является услугоподобная квалификация (по аналогии с договором возмездного оказания услуг, гл. 39 ГК РФ) – 50.9 % (95 % доверительный интервал Вильсона: 38.1– 63.6 %; Вальд+FPC: 38.9–62.9 %); доля смешанного (комплексного) подхода составляет 21.8 % (95 % доверительный интервал Вильсона: 12.9– 34.4 %; Вальд+FPC: 11.9–31.7 %). Для редких моделей (в частности, sui generis (3.6%)) и семейно-правовой подход (1.8 %,)) доверительные интервалы остаются широкими в относительном выражении, поскольку число наблюдений в категориях мало (1–2 случая), из-за чего оценка доли имеет высокую статистическую неопределённость.

В целом результаты потверживают вывод о целесообразности опоры на услугоподобную модель при одновременном нормативном закреплении специальных ограничений и отсылок, обусловленных межотраслевой природой суррогатного материнства.

Полученные данные могут быть использованы в дальнейших исследованиях как дополнительное обоснование выбора исходной квалификационной модели при анализе содержания договора суррогатного материнства.

В формирующемся российском регулировании круг сторон договора суррогатного материнства задаётся через законодательное определение [3]. Суррогатное материнство понимается как вынашивание и рождение ребёнка по договору, заключаемому между суррогатной матерью и потенциальными родителями (либо одинокой женщиной), что формирует базовую двустороннюю конструкцию ДСМ в узком смысле. При этом медицинская организация и возможные посредники (агентства), хотя фактически участвуют в реализации программы ВРТ и сопровождают её организационно, юридически выступают участниками самостоятельных правоотношений (прежде всего договоров оказания медицинских и/или посреднических услуг) и не включаются в круг сторон ДСМ по умолчанию. Такое разграничение имеет принципиальное значение для квалификации обязательства, распределения прав и обязанностей и определения надлежащего субъекта ответственности при разрешении споров.

Эмпирическая проверка того, насколько данная модель поддерживается доктриной, проведена с использованием контент-анализа публикаций с последующей количественной оценкой распределения позиций.

По результатам контент-анализа (n = 55, N = 303) доля публикаций, в которых субъектный состав договора суррогатного материнства описывается как двусторонний (потенциальные/генетические родители и суррогатная мать без включения медицинской организации в число сторон ДСМ), составила 78.2 % (по методу Вильсона 95 % – доверительный интервал 66.6–87.2 %; по методу Вальда 95 % – доверительный интервал 65.6– 87.1 %). Многосторонняя модель с включением медицинской организации как стороны договора была зафиксирована в 3.6% (по методу Вильсона 95 % – доверительный интервал 0.7–12.4 %; по методу Вальда 95 % – доверительный интервал 1.0–12.3 %). В 18.2% (по методу Вильсона 95 % – доверительный интервал 10.0–30.5 %; по методу Вальда 95 % – доверительный интервал 10.2–30.3 %) публикаций позиция автора по вопросу состава сторон не выражена либо фиксируется наличие альтернативных подходов без выбора.

Соответственное сопоставление долей и интервалов показывает устойчивость основного вывода: в анализируемом корпусе публикаций преобладает двусторонняя конструкция ДСМ, тогда как многосторонняя модель с включением медицинской организации встречается существенно реже.

В российской правовой системе вопрос возмездности (или безвозмездности) договора суррогатного материнства решается через общую конструкцию гражданского законодательства, в частности, ст. 423 ГК РФ, которая презумирует возмездность договора, если из закона или содержания соглашения не вытекает иное [14]. Закон № 323-ФЗ не закрепляет обязательное вознаграждение как императивный элемент, что позволяет существовать как возмездным, так и безвозмездным моделям договора [3].

Доктрина по-разному оценивает эти подходы: одни авторы считают договор суррогатного материнства возмездным по логике ГК РФ, указывая на проблемы безвозмездной модели в части распределения обязанностей и встречного предоставления. В то же время встречается мнение, что выплаты суррогатной матери следует квалифицировать как компенсацию расходов, что сближает модель с безвозмездной конструкцией.

В нашем исследовании возмездная модель рассматривается как основная для понимания природы ДСМ, поскольку она соответствует общей презумпции возмездности и отражает типичную практику договорного оформления. Однако отсутствие императивного требования о платности позволяет также использовать безвозмездную модель при условии тщательной фиксации компенсационных механизмов и обязательств сторон.

Показательным примером прямого применения к договору суррогатного материнства конструкции возмездного оказания услуг (гл. 39 ГК РФ) является решение Татищевского районного суда Саратовской области от 26.05.2020 по делу № 2-43/2020. Суд установил, что между истцом и ответчиком была достигнута договоренность о возмездном оказании услуг суррогатного материнства и что денежные средства передавались ответчику в качестве предоплаты (аванса) за вынашивание и рождение ребенка. При разрешении спора суд прямо применил ч. 1, 3 ст. 781 ГК РФ и ч. 1 ст. 782 ГК РФ, указав, что при отказе заказчика от исполнения договора возмездного оказания услуг подлежат оплате фактически понесенные исполнителем расходы; поскольку ответчик такие расходы не доказал, суд взыскал сумму аванса в полном объеме [15].

В заочном решении Автозаводского районного суда г. Нижнего Новгорода от 06.11.2025 по делу № 2-5119/2025 суд установил, что 30.06.2022 между истцом и суррогатной матерью (ответчиком) был заключён договор о предоставлении услуг суррогатного материнства (стоимость 800000 руб.). Ответчик обязалась вынашивать беременность после переноса эмбрионов, однако, не явилась на процедуру ЭКО, что привело к срыву договора. Истец потратил 83155 руб. на медицинские обследования и 550000 руб. на кураторские услуги. Суд, на основании положений законодательства, действующих в период реализации указанного договора, признал срыв договора следствием действий ответчика, взыскал убытки в размере 274 255 руб., но отказал во взыскании штрафа по Закону о защите прав потребителей из-за отсутствия предпринимательского статуса у ответчика [16].

Следует отметить, что аспекты предмета и состава сторон договора суррогатного материнства выделены нами как основные, формирующие его существо как правового явления.

Иные аспекты природы и квалификации договора суррогатного материнства (рамочный, каузальный характер, рисковость и др.) не включены в предмет настоящей работы, но открывают перспективу дальнейших исследований в рамках стадийного подхода (заключение, исполнение и расторжение ДСМ) с учетом особенностей отношений суррогатного материнства (хронология событий, медицинские вмешательства, концепция материнства и распределение рисков).

Заключение .

Исходя из изложенного, мы считаем, что договор суррогатного материнства целесообразно рассматривать как двусторонний, как правило, возмездный гражданско-правовой договор, наиболее близкий к договору возмездного оказания услуг, с учётом его специфики и ограничений, вытекающих из императивных норм законодательства об охране здоровья граждан, правил государственной регистрации рождения и родительства.

Такая квалификация в наибольшей степени соответствует фактической структуре обязательства, поскольку предмет договора связан не с созданием овеществлённого результата, а с совершением согласованных действий суррогатной матерью и обеспечением программы со стороны потенциальных родителей.

Одновременно, данная квалификация позволяет использовать сложившийся инструментарий обязательственного права применительно к вопросам оплаты, компенсации расходов, ответственности и прекращения обязательств.

Вместе с тем, семейно-правовой результат договора не может рассматриваться как полностью подвластный усмотрению сторон, поскольку установление происхождения ребёнка, реги-