Механизмы политической институционализации конфликтов в республиках Северо-Кавказского региона

Кубанский государственный университет, Краснодар, Россия, ,

,

Введение . Политическая институционализация конфликтов традиционно рассматривается как один из наиболее значимых аспектов политического управления ими. В рамках классической теории конфликта (Р. Дарендорф, Л. Козер, Л. Крисберг и др.) и концепций «либерального миротворчества» (liberal peacebuilding) основное внимание уделяется созданию системы соответствующих предписаний, позволяющих на основе «открытого доступа» включать в процессы институционализации широкий круг субъектов, так или иначе заинтересованных в определенном развитии и исходе конфликтов. Однако в последние десятилетия как в теории, так и в практике политической институционализации наблюдается сдвиг в сторону концепции «нелиберального миротворчества» (illiberal peacebuilding), основанной на «ограниченном доступе» к механизмам формирования и реализации норм и правил регулирования конфликта. Трансформация конфликтного поля республик Северного Кавказа, наблюдаемая в последние десятилетия и приведшая к значительным позитивным переменам (снижению уровня насилия, относительной деполитизации этничности и др.), в основном связана с использованием данной модели. При этом конфликты часто переходят в стадию «тлеющих» и проявляются в кризисе легитимности власти, эрозии меритократии в элитах и росте протестных настроений на локальном уровне. Актуальность исследования обусловлена необходимостью понимания механизмов, с помощью которых политическая система региона институционализирует эти конфликты. В условиях трансформации политических режимов республик и формирования «гибридных» моделей управления, вопрос о том, является ли нынешняя институционализация путем к устойчивому развитию или лишь временным «замораживанием» проблем, приобретает особую значимость, что заставляет обратиться к анализу ее механизмов, практикам и результатам их использования.

Степень научной разработанности проблемы . Вопросы политической институционализации конфликтов, как правило, изучаются в русле двух подходов – конфликтологического и нео-институционального. В первом из них данная проблематика рассматривается в таких контекстах, как создание системы норм и правил для развития конфликтов определенного типа (или конкретных конфликтных ситуаций), а также влияния самих конфликтов на трансформацию институтов и институциональных систем (Глухова, 2024; Дарендорф, 2002; Дмитриев, 2002; Козер, 2000; Dayton, Kriesberg, 2022; Galtung, 2012). Второй подход ориентирован на «помещение» конфликтов в систему существующих политических институтов или их «достройку» при необходимости (Норт и др., 2011; Хантингтон, 2004; Kreuder-Sonnen et al., 2025; Scott, 2010). Освещаются и возможные противоречия между институциональными правилами различных типов, порождающие новые конфликты (Хелмке, Левитски, 2007). Следует отметить также наличие работ, в которых делаются попытки концептуального синтеза положений указанных подходов (Chappell, 2007; Siedschlag, 2000).

Для характеристики проблематики исследования актуальны работы, в которых анализируются взаимосвязи между политико-режимными характеристиками политического управления и типом институционализации (Алейников, Пинкевич, 2015; Харитонова и др., 2019; Heathershaw, Owen, 2019; Levitsky, Way, 2010; Lewis et al., 2018; Pfetsch, 2006; Ramsbotham et al., 2011; Shonholtz, 2003; Wu, 2020), а также влияние на данный аспект конфликтности формы правления (Блохина, 2016; Зазнаев, Сидоров, 2022; Theuerkauf, 2013).

Современные процессы институционализации конфликтов в республиках Северо-Кавказского региона изучаются в трудах ряда российских авторов, рассматривающих их в различных контекстах: политико-элитных (Аствацатурова, 2016; Салгириев, 2024), политико-режимных1 (Сарка-рова, 2017; Тумов, 2021), политико-процессуальных2 и др. В этих исследованиях выделяются такие черты институционального порядка, как его гибридность, относительная хрупкость, использование технологий и инструментов нелиберального миростроительства и ограниченного доступа.

Таким образом, различные аспекты указанной проблематики притягивают устойчивое внимание ученых. При этом слабо затронуты исследованиями конкретные механизмы, с помощью которых осуществляется политическая институционализация и управление конфликтами на современном этапе.

Концептуальная рамка и методы исследования . Работа проведена на основе теоретико-методологического синтеза конфликтологического и неоинституционального подходов, позволившего определить политическую институционализацию и конфликтность как переменные политического процесса на региональном уровне, находящиеся в отношениях взаимного влияния.

В качестве основания исследования политико-режимных составляющих моделей институционализации конфликтов использовался концепт «нелиберального миростроительства» (illiberal peace-building) (Д. Льюис, Дж. Хитершоу, Н. Мегоран, К. Оуэн).

Для анализа практик политической институционализации и управления конфликтами в республиках Северо-Кавказского региона применялся концепт «порядков ограниченного доступа» (Д. Норт, Д. Уоллис, Б. Вайнгаст), согласно которому характер внутриэлитных договоренностей по распределению ресурсов обусловлен необходимостью контроля над насилием в конфликтах.

Выделение характеристик взаимодействия формальных и неформальных институтов в процессах политической институционализации было проведено на основании типологии, предложенной Г. Хелмке и С. Левитски.

Основным методом исследования послужил анализ конкретных ситуаций (case-study) конфликтов в республиках Северного Кавказа, на основе которого были выделены динамика и основные характеристики развития механизмов их политической институционализации в регионе. Были рассмотрены и описаны по методике М. Дойча (Дойч, 1997) конфликты, происходившие в регионе в 2010-х – 2020-х гг. и затрагивающие различные сферы социально-политических отношений (земельные споры, символическую политику, вопросы о границах субъектов РФ и др.). Объектом анализа стали 15 конфликтов, происходивших в указанный период.

Результаты исследования . Были выделены следующие параметры анализа:

• –    сущность и содержательные характеристики применения тех или иных механизмов институционализации;

• –    субъекты, преимущественно использующие данные механизмы;

• –    практики их реализации;

• –    характер регулирующего воздействия, достигаемого с помощью того или иного механизма.

Выявлены шесть типов механизмов политической институционализации.

Элитно-клиентелистские . Основными субъектами взаимодействия в их рамках выступают федеральный центр и региональные политические элиты. Управление конфликтами происходит через выстраивание вертикали лояльности, кооптацию региональных элит в систему управления и распределения ресурсов. Отбор кадров происходит преимущественно на основе принципов лояльности и клановых связей, что угрожает консервацией конфликтогенного потенциала с возможностью его спонтанной актуализации. В условиях функционирования «порядков ограниченного доступа» в республиках региона механизмы такого типа являются структурообразующими для институционализации конфликтов. Их роль так или иначе проявляется во всех рассмотренных ситуациях.

Как отмечает В.А. Ачкасов, основные ресурсы развития, в том числе и федеральные дотации, в республиках Северного Кавказа распределяются через непрозрачные сети, включающие местные этнократические элиты и их контрагентов в федеральном центре (Ачкасов, 2021). На этой основе образуются вертикально интегрированные элитные сообщества, которые в своих интересах могут провоцировать этнополитическую напряженность (при демонстрации внешней лояльности), а в некоторых случаях – формировать структуры преступного характера (показательным является «дело Арашуковых»1). В то же время исследователи отмечают, что изменение принципов кадровой политики, отказ от должностных назначений по клановому принципу может привести к ослаблению влияния данного механизма (Курбанова, 2020).

Неформально-правовые . Предполагают использование традиционных институтов и норм обычного права (адата) или шариата для урегулирования споров на локальном уровне, особенно в сферах земельных отношений, реституции и межобщинных конфликтов.

Механизмы такого типа изначально имеют замещающий характер (согласно классификации Г. Хелмке и С. Левитски), играют значительную роль в условиях отсутствия или ослабления государственной власти, но в современных условиях часто становятся конкурирующими. Например, в ходе конфликта по поводу определения границ между Республикой Чечня и Республикой Ингушетия была сделана попытка вызвать в шариатский суд ингушских парламентариев, голосовавших за межреспубликанское соглашение1. При этом подобный орган обладал полномочиями принимать решения в области гражданско-правовых отношений, выступая в качестве третейского (Сюкияйнен, 2014).

Неформальные механизмы преимущественно представлены на «низовом» уровне конфликтности, но, как показывает упомянутый конфликт, не исключены попытки их внедрения на более высоких уровнях, вплоть до регионального. Их применение характерно для неформальных субъектов политического процесса, а результативность демонстрируется преимущественно на местном уровне.

Партнерские . Механизмы такого типа действуют через вовлечение институтов гражданского общества, этнических и конфессиональных объединений в процесс профилактики конфликтов и гармонизации межнациональных отношений на принципах равноправия и коллегиальности.

Основными субъектами данных отношений выступают локальные сообщества, некоммерческие организации и органы власти. Проведенные в регионе исследования показывают, что партнерские механизмы обеспечивают гибридный характер институционализации конфликтов, основанный на сочетании формальных и неформальных норм. В частности, структуры гражданского общества способствуют урегулированию локальных конфликтов, формированию общественного мнения по поводу местных и региональных проблем, а также его репрезентацию на федеральном уровне (Шогенов и др., 2018). При этом в конфликтах с этнической составляющей этнонациональные организации гражданского общества могут выступать как структуры мобилизационного характера (как правило, в тесном взаимодействии с этническими элитами, а иногда и органами власти). Например, в ситуации конфликта по поводу воссоздания Ауховского района на территории Республики Дагестан общественные объединения поддерживают позиции властей субъектов федерации (Дагестана и Чечни), выступая в качестве партнеров, транслирующих в публичном пространстве позиции сторон, лежащие в плоскости этнополитических притязаний2.

Следует отметить, что недостаточно используются механизмы институционализации экономических интересов, такие, как государственно-частное партнерство. Это связано с комплексом факторов: противоречивостью экономических интересов на местном уровне, сложностью земельного вопроса, слабым развитием инфраструктуры для реализации проектов в республиках региона, недостаточной включенностью институтов развития и др. (Меджидов, 2024). Указанные обстоятельства препятствуют экономической и социальной модернизации региона, преодолению клановости и традиционализма в экономической сфере.

Переговорные механизмы и медиация . Внедрение процедур посредничества (медиации) для деэскалации конфликтов и межкультурной интеграции является одним из главных направлений урегулирования конфликтов. Оно опирается как на современные технологии, так и на исторические традиции посредничества у горских народов.

Использование переговорных механизмов характерно для всех рассматриваемых конфликтов, однако степень их результативности достаточно сильно различается. Широко распространена медиация в рамках уже упоминавшихся неформальных механизмов, однако в условиях стратификации конфликтующих сторон по этнонациональному и клановому принципам она недостаточно эффективна. Факторами, препятствующими достижению ожидаемых результатов, являются также высокая степень поляризации позиций сторон, использование ими преимущественно конкурентных стратегий, слабая представленность в политических пространствах республик субъектов, которые соответствовали бы критериям медиаторов (Цветкова, 2022) (нейтральность, беспристрастность, наличие авторитета у конфликтующих сторон и др.).

Как показывают практики урегулирования ряда исследуемых конфликтов (упомянутый конфликт в Ингушетии, протесты в Республике Северная Осетия на фоне введенных в период пандемии Covid-19 ограничений (апрель 2020 г.), длящиеся земельные конфликты Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии), в качестве «третьей стороны» обычно выступают представители федерального центра, стремящиеся в первую очередь купировать внешние формы их проявления. Переговоры в этих условиях приводят к урегулированию в рамках отдельных эпизодов конфликтов, но не к снятию порождающих конфликтность противоречий.

Ряд российских исследователей (Иванова, 2013; Аствацатурова и др., 2022) использует более масштабный концептуальный подход, в рамках которого медиация рассматривается как

«широкий процесс, субъектами которого выступают общественные активисты и институты гражданского общества» (Аствацатурова и др., 2022: 169). В таком контексте к составляющим институтов медиации и переговоров можно отнести и партнерские механизмы, рассмотренные в предыдущем пункте.

Дискурсивно-символические . Эти механизмы связаны с установлением контроля над информационным пространством и использованием символических ресурсов (включая этническую и клановую символику) для легитимации существующего порядка и политизации/деполитизации этничности.

Как отмечает Г.Д. Гриценко, сформировавшаяся макросоциальная идентичность в СКФО характеризуется для многих жителей республик Северного Кавказа определенной приоритетностью этнической (в том числе конфессиональной) принадлежности, что обеспечивается реализацией сложившейся в культурно-языковой сфере правовой базы. Это создает угрозу «сползания» региона к этнополитическим конфликтам (Гриценко, 2024). Характерным примером кон-фликтогенности использования символических ресурсов является дискурс о Канжальской битве и распространение в его рамках противоречащих друг другу нарративов. Это событие, ставшее, по мнению некоторых экспертов, началом процесса обретения независимости Кабардинского княжества, рассматривается как важная веха в истории черкесских народов. Однако некоторые исследователи отрицают сам факт битвы или ее историческую значимость. Подобные позиции распространены среди балкарцев1. Канжальская битва в структуре символических представлений кабардинского и балкарского этносов имеет противоположные интерпретации, что нередко служит конфликтогенным фактором в современных этнополитических взаимодействиях2.

В то же время в социокультурном поле Северного Кавказа присутствуют символы, ценности и смыслы, интегрирующие народы региона в российское цивилизационное пространство (Авксентьев и др., 2022). На официальном уровне символическая политика в республиках региона во многом ориентирована на развитие общероссийской идентичности, однако при возникновении внутренних противоречий на первый план выходит этнический дискурс.

Публично-политические . Механизмы такого типа основаны на использовании институтов и технологий публичной политики (выборах, референдумах, деятельности политических партий, публичных выступлениях и др.). В условиях «нелиберального миростроительства» и «порядков ограниченного доступа» роль таких механизмов редуцируется преимущественно к поддержке сложившихся институциональных структур и правил. В частности, с их помощью формируется официальная политическая повестка дня и позиции региональных государственных органов по ее ключевым вопросам. Публично-политические механизмы также обеспечивают процедуры формирования и легитимации региональных и местных органов власти.

Вместе с тем в условиях конфликтов возможна активизация публичной политики через парламентские и партийные механизмы (высказывания и голосования депутатов парламента), а также через инструменты прямого участия (митинги, акции протеста). Так, упомянутые выше публичные протесты в Северной Осетии стали кульминацией эскалации конфликта, вызванного расколом элит республики в период руководства В. Битарова. В случаях, когда конфликт приобретает публичный характер, «спящие» и «декоративные» механизмы такого рода могут использоваться субъектами политической оппозиции для достижения значимых политических целей.

Обсуждение результатов . Проведенное исследование позволяет взглянуть на политическую институционализацию в регионах (преимущественно на примере Северного Кавказа) как на сложную, многослойную систему, в которой формальные институты сосуществуют, конкурируют и подменяются неформальными практиками. Выделенные шесть типов механизмов демонстрируют, что институционализация конфликтов и управление ими не сводятся исключительно к деятельности государственных структур, а включают широкий спектр акторов, норм и стратегий.

Одним из наиболее значимых выводов является гибридный характер институционализации. Формальные правила (законодательство, выборные процедуры) зачастую дополняются или вытесняются неформальными механизмами, которые могут выполнять как стабилизирующую, так и дестабилизирующую роль. Особенно показательно в этом отношении сочетание элитно-клиентелистских и неформально-правовых механизмов. Первые обеспечивают вертикальную интеграцию элит и «управляемость» регионов, но ценой консервации клановой структуры. Вторые, возникая как замещающие институты в условиях дефицита государственного присутствия, в ряде случаев начинают конкурировать с официальной правовой системой. Это ставит вопрос о пределах допустимого плюрализма правовых порядков и о том, в какой степени государство готово делегировать функции урегулирования конфликтов традиционным институтам.

Особого внимания заслуживает разрыв между потенциалом партнерских механизмов и их реальной эффективностью. С одной стороны, институты гражданского общества, этнические и конфессиональные объединения способны выполнять важную посредническую функцию, особенно на локальном уровне. С другой стороны, в конфликтах с этнической составляющей те же самые организации могут превращаться в инструменты мобилизации, действуя в связке с элитами.

Аналогичная двойственность характерна для переговорных механизмов и медиации. Несмотря на декларативную поддержку диалога, на практике медиация часто сводится к вмешательству федерального центра с целью купирования острых фаз конфликтов, а не к устранению их глубинных причин. Как показывают примеры Ингушетии, Северной Осетии, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии, отсутствие нейтральных, авторитетных и признаваемых всеми сторонами медиаторов, а также высокая степень поляризации участников приводят к тому, что переговоры оказываются эффективными лишь в отношении отдельных эпизодов, но не позволяют снять системные противоречия.

Дискурсивно-символические механизмы занимают в исследуемой конфигурации особое место. С одной стороны, на официальном уровне они работают на формирование общероссийской идентичности и интеграцию регионов в единое цивилизационное пространство. С другой стороны, при возникновении внутренних противоречий актуализируется этнический дискурс, а исторические нарративы (как в случае с Канжальской битвой) могут становиться самостоятельными конфликтогенами.

Это свидетельствует о том, что символическая политика в регионах остается недостаточно консолидированной. Существование противоположных трактовок значимых исторических событий у разных этнических групп создает латентный конфликтный потенциал, который при определенных условиях может переходить в плоскость политических требований.

Публично-политические механизмы (выборы, парламентская деятельность, публичные акции) в условиях «порядков ограниченного доступа» и «нелиберального миростроительства» выполняют преимущественно сервисную функцию легитимации сложившихся институциональных структур и правил. Однако, как показывают события в Северной Осетии (протесты на фоне пан-демийных ограничений и конфликт, связанный с руководством В. Битарова), в моменты эскалации эти «спящие» механизмы могут быть быстро активированы оппозиционными субъектами и приобретать самостоятельное политическое значение.

Подобные ситуации являются показателем того, что даже в условиях жестко контролируемого политического пространства сохраняется потенциал для публичной артикуляции интересов, который может становиться значимым фактором институциональных изменений.

Заключение . С теоретической точки зрения исследование подтверждает эвристическую ценность концепций «порядков ограниченного доступа» (Д. Норт и др.) и «нелиберального миростроительства» применительно к российскому региональному контексту. Вместе с тем оно показывает, что институционализация конфликтов не сводится к жесткой вертикали, а представляет собой динамичное поле взаимодействия формальных и неформальных правил, в котором разные механизмы могут как дополнять друг друга, так и вступать в противоречие.

С практической точки зрения результаты исследования указывают на необходимость:

• –    более последовательного развития партнерских механизмов, включая государственночастное партнерство и институты гражданского общества, с целью преодоления клановости в экономике;

• –    повышения качества медиации за счет подготовки нейтральных и авторитетных посредников, способных работать не только с внешними проявлениями конфликтов, но и с их глубинными причинами;

• –    выработки сбалансированной символической политики, которая учитывает разнообразие исторических нарративов, но не допускает их превращения в инструмент этнической мобилизации;

• –    осмысления пределов и условий, при которых неформальные механизмы могут эффективно дополнять формальные институты, не вступая с ними в деструктивную конкуренцию;

• –    постепенной трансформации системы политического управления конфликтами, ориентированной на расширение доступа к публично-политической сфере заинтересованных в этом политических акторов и урегулирование глубинных социальных противоречий.

Предложенная в исследовании типология механизмов политической институционализации позволяет системно анализировать процессы управления конфликтами в регионах со сложной этнополитической структурой. Полученные результаты подтверждают, что устойчивость политической системы в таких регионах обеспечивается не столько жесткостью институтов, сколько их способностью к гибкому сочетанию различных типов механизмов – при условии, что это сочетание не ведет к воспроизводству конфликтогенного потенциала. Дальнейшие исследования могут быть направлены на сравнительный анализ эффективности различных конфигураций этих механизмов в разных региональных контекстах, а также на изучение условий, при которых гибридные институциональные механизмы способствуют не консервации, а разрешению системных противоречий.