«Москвитянин», С. С. Уваров и отношения «патрон-клиент» в отечественной журналистике в 1840‑е гг.

15.12.2025.

Время правления Николая I связано с усилением цензуры. Изучению этого аспекта его царствования посвящено немало исследований. Однако большинство работ, касающихся этого вопроса, сосредоточены на рассмотрении непосредственной дея- тельности цензурных органов и тех карательных мер, которым подвергались авторы и издания Николаевской эпохи. В качестве акторов информационного поля у исследователей, как правило, выступают две силы: угнетаемая властью журналистика и монолитная, действующая «в едином духе» цензурная машина. Как справедливо пишет современный исследователь, такой подход можно назвать «парадигмой перманентного противостояния общества и власти»1.

Однако, как отмечает Л. В. Выскочков, время однозначных и прямолинейных оценок времени правления Николая I прошло2, и в современных исследованиях все чаще обращается внимание на то, что принятие цензурного решения зависело от многих факторов. Важнейшими из них являлись взаимоотношения между различными агентами властного поля,

Портрет Николая I. Худ. В. К. Ульрих, 1830-е гг.

которые использовали журналистику для усиления своего положения при дворе и в обществе, а также отношения «патрон-клиент», в которые журналисты зачастую вступали с представителями власти.

Данная работа посвящена цензурным сложностям, с которыми столкнулся журнал М. П. Погодина «Москвитянин» в первые годы своего существования. Издание Погодина в 1840-х гг. было единственным литературным журналом Москвы и поэтому играло заметную роль в интеллектуальной жизни эпохи, однако исследований, посвященных классической редакции журнала и ее взаимоотношениям с властью, на сегодняшний момент практически нет. В своей работе на примере конфликта с цензурными органами мы пытаемся показать, в каких отношениях с властными агентами находилась редакция М. П. Погодина и как эти отношения влияли на судьбу издания.

Главным обстоятельством, определившим цензурную судьбу «Москвитянина», стало участие в его основании С. С. Уварова. В течение нескольких лет Уваров побуждал М. П. Погодина к журналистской деятельности, и, наконец, в 1841 г. известный московский историк начал издавать «Москвитянин». Как отмечает Д. Бадалян, «складывается впечатление, что журнал был нужен Уварову более, чем самим профессорам»3. Покровительство

Уварова, с одной стороны, давало возможность Погодину обходить некоторые цензурные барьеры (само появление нового журнала в данный период уже являлось нарушением указа 1836 г. о запрете на появление новых журна-лов4), но с другой — делало «Москвитянин» и его главных авторов мишенью для политических противников министра народного просвещения.

Первый год существования «Москвитянина» был очень успешным. Журнал с интересом был воспринят публикой, а первый его номер Уваров преподнес императору. Триумфальный год сменился временем испытаний, когда против «Москвитянина» выступили политические противники С. С. Уварова. Выпад против «Москвитянина» со стороны главного политического конкурента Уварова А. Х. Бенкендорфа имел место уже в 1841 г., однако он, во-первых, был разовый; а во-вторых, как будет показано, имел под собой объективные основания. В 1842 г. мы встречаемся с нескольки-

Портрет графа Александра Христофоровича Бенкендорфа (1781–1844).

Худ. П. Ф. Соколов, начало 1840-х гг.

ми попытками досадить редакции «Москвитянина», причем поводы для этого будут

находиться самые незначительные.

В апреле 1842 г. был обнародован указ об обязанных крестьянах. Первым в печати на выход нового законопроекта отреагировал А. С. Хомяков статьей «О сельских условиях»5. Она вызвала широкий резонанс, на нее было написано несколько отве-тов6, один из которых даже был опубликован7. Несмотря на то что статья Хомякова не содержала в себе никаких крамольных идей, она привлекла пристальное внимание цензурных органов.

Уже 9 июля Бенкендорф отправил запрос по поводу нее Уварову. Шеф жандармов интересовался, была ли эта публикация одобрена министром. По мнению Бенкендорфа, любые публикации, посвященные указу от 2 апреля 1842 г., должны были цензурироваться на самом высоком уровне. Уваров отвечал, что со статьей знаком не был, но не находит ее предосудительной. Итогом этого обмена мнений стал циркуляр Уварова, запрещавший какие бы то ни было обсуждения как указа, так и статьи Хомякова в российской печати8.

Помимо запроса о статье Хомякова, Бенкендорф обращался к Уварову по поводу «Москвитянина» в 1842 г. еще раз. 9 ноября Уваров получил выговор за публикацию в журнале Погодина писем Пушкина и сочинения Булгарина «Комары». «Комары» критиковались не за идейное содержание, а просто показались шефу жандармов слишком грубыми, а их тон — неуместным для российской печати. Другим моментом, который не понравился Бенкендорфу, были выпады против Н. Полевого, содержавшиеся в письмах Пушкина9.

Эти нападки сильно воздействовали на М. П. Погодина, который уже думал о закрытии своего издания и прощании с журналистской карьерой, но был поддержан С. С. Уваровым и продолжил свою издательскую деятельность10.

Еще одним интересным фактом является запрос попечителя московского учебного округа С. Г. Строгонова, сделанный все тому же Уварову. С самого момента своего основания «Москвитянин» большое внимание уделял славистике. Поскольку значительная часть славян находилась под властью дружественной Австрии, Строганов интересовался у Уварова, не грозит ли эта любовь к славянам интересам России11.

Итак, во второй половине 1842 г. мы видим три эпизода с нареканиями в сторону «Москвитянина» со стороны чиновников высшего ранга, стоящих во главе российской цензуры. И все три повода выглядят надуманными. На первый взгляд эта ситуация может показаться обычным проявлением строгости николаевской цензуры. Но совсем другой представляется картина, если посмотреть на нее, используя политический контекст рассматриваемого момента.

В годы правления Николая I было распространено противостояние высших чиновников, преследующих личные цели или защищающих интересы своих ве-домств12. Одной из самых наглядных иллюстраций этой «борьбы ведомств» является конфликт между А. Х. Бенкендорфом и С. С. Уваровым. Часто их интересы сталкивались на «цензурном поле». Формально руководил цензурными ведомствами Уваров. Но одновременно с ним цензурой занималось III отделение, шеф которой постоянно вторгался в вопросы, относящиеся к компетенции уваровского ведомства. С другой стороны, у Уварова имелись недоброжелатели и внутри собственного министерства. Еще одним его антагонистом являлся С. Г. Строганов. В 1835 г. он был назначен попечителем московского учебного округа, а значит, и руководил цензурой в Москве.

Если взглянуть на цензурные сложности, с которыми столкнулся «Москвитянин» в 1842 г., через призму отношений между чиновниками, то становится совершенно очевидным, что нападки на журнал М. П. Погодина были не проявлением непомерной строгости николаевских цензоров, а желанием ослабить позиции министра народного просвещения.

Возможно, что одним из мотивов, побуждавших Бенкендорфа к нападкам на «Москвитянин», была месть. В 1834 г. Уваров добился запрещения журнала Н. Полевого «Московский телеграф»13. Известно, что Бенкендорф благоволил к Полевому (как в годы существования «Телеграфа», так и после), но отстоять его издание не смог. Интересно, что одним из обвинений, которые оказались предъявлены в ноябре 1842 г. «Москвитянину», была клевета на Полевого14. Возможно, Бенкендорф давал понять министру народного просвещения, что его действия являются ответом на запрещение журнала Полевого.

Не менее примечательным является и обращение С. Г. Строганова по поводу славянского направления «Москвитянина». Формально в действиях Строганова нельзя усмотреть ничего предосудительного. Это обычный запрос подчиненного начальнику. Но в контексте их взаимоотношений письмо Строганова выглядит иначе. Попечитель московского учебного округа прекрасно знал, что Погодин — протеже Уварова и что министр знаком с повесткой «Москвитянина». Кроме того, именно в это время Погодин пишет ряд записок высокопоставленным лицам о положении славян в Европе и Турции15, в которых развивает мысль о том, что Россия должна оказывать поддержку славянским народам, входящим в состав Австрийской и Османской империй. Такое мнение шло вразрез с внешнеполитическим курсом Николая I. Под влиянием Погодина Уваров представляет свою прославянскую внешнеполитическую программу Николаю I и сносится по этому поводу с гр. Нессельроде16. Однако Нессельроде отклоняет предложения Уварова по поддержке славянского населения Балкан.

Портрет графа Сергея Григорьевича Строганова (1794–1882).

Худ. Т. Райт, по оригиналу П. Ф. Соколова, 1830-е гг.

Кроме того, не мог, конечно же, не знать Строганов и о том, что сам Уваров был «инициатором организованных славянских исследований в нашей стране»17.

Интересен и тон переписки Уварова со Строгановым по поводу «славянской» ориентации «Москвитянина». Строганов в основном выдерживает деловой стиль в своем обращении к Уварову, но в конце послания его тон приобретает уже публицистические оттенки. «Москвитянин» у него «рукоплещет» стремлениям турецких и австрийских славян к независимости. При этом он чувствует «слабость самих писателей», занимающихся «пропагандой» прославянских настроений18.

В ответе Уварова Строганову чувствуется его негодование по поводу запроса своего подчиненного. Министр напоминает главному московскому цензору, что разбор внешнеполитических интересов России не входит в компетенцию его ведомства, при этом приводит ссылки на цензурный устав, а в конце предлагает Строганову, если его так волнует внешняя политика, «войти в конфиденциальное сношение» с московским генерал-губернатором19.

Портрет графа Сергея Семеновича Уварова (1786–1855).

Худ. С. Ф. Диц, 1840 г.

Насколько для Строганова в действительности была важна «славянская» повестка, видно из следующего случая. В 1843 г. в «Москвитянине» печатается «Славянское народописание» выдающегося чешского ученого П. И. Шафарика. И в том же 1843 г. «Славянское народопи-сание» вышло отдельным из-данием20. Напечатано оно было в Москве, в Университетской библиотеке. То есть в учебном заведении, подчинявшемся напрямую графу Строганову. Эти факты не оставляют сомнения в том, что «славянская» повестка «Москвитянина» нисколько не волновала попечителя московского учебного округа. Для Строганова это был просто повод к тому, чтобы выступить против своего высокопоставленного руководителя.

Желание досадить «Москвитянину» и его главному редактору со стороны Строганова видны и из его личных отношений с М. П. Погодиным. В 1842 г. последний отправился в Европу. Будучи профессором Московского университета, все свои командировки он должен был согласовывать с попечителем московского учебного округа. Уже находясь в Европе, Погодин в письме к Строганову просил о продлении своей ученой командировки в связи с необходимостью посещения конференции славистов в Копенгагене. На это он получил неожиданный и довольно грубый отказ21. Вместе с тем, в скором времени Погодин получил от Уварова разрешение на необходимую ему отсрочку22. В данном случае опять видно, что Строганов явно не благоволил известному московскому профессору, а Уваров оказывал содействие.

Очевидно, что Уваров хорошо понимал, кто работает против его московских протеже и от кого он должен защищать «Москвитянин». Это показывает цензурный скандал вокруг публикации в апрельском номере погодинского журнала за 1841 г. анекдотов, главными героями которых были чиновники23. Прочитав анекдоты, Уваров тут же написал о них Строганову, предписав вызвать Погодина и сделать ему внушение по поводу подобных публикаций. Вскоре он получил письмо Бенкендорфа, в котором шеф жандармов выказывал свое негодование по поводу анекдотов, появившихся в «Москвитянине», и предлагал закрыть журнал. Уваров отвечал, что анекдоты не остались незамеченными, распоряжения о соответствующих взысканиях им уже отданы, но закрытие журнала он считает нецелесообразным. Одновременно с официальной перепиской министр народного просвещения отправил несколько писем Погодину (напрямую и через В. Ф. Одоевского), напоминая ему об осторожности24. Причем, если в первом личном письме Уваров довольно строго высказывал Погодину свое недовольство анекдотами, то во втором — только мимоходом упоминает о них, успокаивая редактора «Москвитянина». «Что же касается до статей журнала <…>, то я считаю излишними всякие дальнейшие объяснения, ибо повторяю, что дело кончено»25.

Поведение Уварова в сложившейся ситуации показывает, что он прекрасно понимал, откуда грозит беда «Москвитянину», и играл на опережение. Он должен был упредить реакцию и Бенкендорфа, и Строганова.

Одновременность действий Бенкендорфа и Строганова, а также поведение Уварова, заставляют задуматься о том, что его противники координировали свои усилия. Ведь в 1842 г. они отправили свои запросы министру народного просвещения по поводу «Москвитянина» почти в одно и то же время. Строганов подал свой запрос 12 июня26, а Бенкендорф — 9 июля27.

Наконец, одной из самых интересных тем цензурных перипетий начала 1840-х является судьба произведений Хомякова. В период подготовки и начала издания «Москвитянина» Уваров дважды представлял императору стихотворения А. С. Хомякова, снабжая их лестными похвалами и сравнивая будущего лидера славянофилов с А. С. Пушкиным28. В 1842 г. Бенкендорф представляет императору статью «О сельских условиях» (в запросе Уварову от 9 июля Бенкендорф пишет, что информация о статье Хомякова нужна ему для официального донесения государю)29. Таким образом, мы видим: в 1841 г. С. С. Уваров пытается сделать популярным не только «Москвитянин», но и его авторов; на следующий год Бенкендорф пытается в глазах царя опорочить не только журнал Погодина, но и ведущих его сотрудников. Судя по тону письма Бенкендорфа, в котором он наводил справки о публикации «Сельских условий», вряд ли эту статью он выставил перед Николаем I в лучшем свете. О том, что шеф жандармов все-таки представил работу Хомякова императору, снабдив ее нелестной характеристикой, может косвенно свидетельствовать речь Николая I перед депутатами петербургского дворянства в 1848 г. Одним из пунктов выступления Николая Павловича был крестьянский вопрос. В своей речи он говорил: «Когда я издал указ об обязанных крестьянах, то объявил, что вся без исключения земля принадлежит дворянину-помещику… Некоторые русские журналы дозволили себе напечатать статьи, возбуждающие крестьян против помещиков и вообще неблаговидные, но я принял меры — и этого впредь не будет»30. Из слов императора неясно, о каких статьях он говорит. Но упоминание указа 1842 г. (пускай и спустя шесть лет), а также судьба полемики вокруг работы Хомякова, которая была остановлена цензурой в самом ее начале, позволяет предположить, что Николай I говорил именно о работе «О сельских условиях».

Таким образом, на примере цензурных сложностей, с которыми столкнулся «Москвитянин» в первые годы своего существования, мы можем сделать несколько важных выводов. Рассматривая нападки на журнал Погодина, имевшие место в 1841– 1842 гг., мы видим особенности отношений «патрон-клиент» в российской журналистике середины XIX в. Само появление литературного журнала после 1836 г. было делом непростым и требовало участия чиновников высшего ранга. Эти чиновники становились своего рода «патронами» издания. Но помимо защиты своих «клиентов», фигура «патрона» создавала журналу и определенные сложности, т. к. политические противники чиновника пытались закрыть протежируемое им издание. Так, в начале своего существования журнал М. П. Погодина не только получил поддержку от С. С. Уварова, но и подвергся нападкам со стороны его антагонистов. Эти нападки коснулись как деятельности издания, так и лично его редактора.