О словах Васильева (памяти профессора Александра Дмитриевича Васильева)

П^П остановка проблемы. Александр Дмитриевич Васильев - наш взыскательный современник, вложивший много сил и энергии, прекрасных плодотворных трудов в разработку вечно злободневной темы «Язык и общество». Кончина этого замечательного ученого заставляет наше научное сообщество внимательнее прислушаться к отзвукам его тревожного колокола. Этот колокол бил сильно, ясно, звучно. И внезапно престал. Но «устная... беседа близ токмо слышится: а яже писанию предаются, та и в концы вселенныя происходят. Устно реченное слово скоро от памяти человеческия отъемлется: написанное же незабвенно пребывает» (святит. Димитрий Ростовский «Розыск о раскольнической брынской вере»). Труды А.Д. Васильева надолго останутся живительной силой, побуждающей все новые и новые поколения исследователей к дальнейшему научному филологическому, непременно критическому, творчеству.

В книгах и статьях А.Д. Васильева не рассматриваются ни дискурсы, ни нарративы. В них вообще не рассматривается язык как инструмент в руках тех, кто желает установить те или иные взгляды и ценности в обществе. Предметом научного интереса покойного профессора были слова русского языка, взятые не как инструмент, средство, а как исследовательский объект. Слово в тексте изучается им не с точки зрения создателей текста, «целевой аудитории» и т.п., а с точки зрения говорящего народа-языка, который выступает высшим и окончательным судиею: одни слова слышит и предает забвению, другие слова усваивает, творчески переиначивает, переосмысляет, развивает их полисемию, придает им свои, уже неподотчетные создателям исходных текстов направления употребления и стилистические ценности, третьи слова принимает и в той или иной мере активизирует, расширяя их семантико-стилистические возможности в том направлении, которое было придано им изначально властями, СМИ, авторами.

В трудах А.Д. Васильева непременно выступает проблема напряжения между словом, идущим от власти или ведущих СМИ, и простым человеком – носителем языка, воспринимающим это слово, оставляющим его без внимания или подхватывающим в своем узусе, который испытывает мощное давление со стороны цифровой среды.

Приведем более простой, расширительный и наглядный пример, связанный с интернетом - еще одним, кроме СМИ и власти, источником текстов, ниспосылаемых языковой личности , обычному человеку, который в данном случае превращается в пользователя – «юзера». Когда мы читаем слова « Сервер временно недоступен », то вдруг понимаем, что сервер – это не то, что служит нам, сообразно иностранной внутренней форме, а то, чему слепо, безотчетно и наивно доверяем мы. Когда сервер недоступен , диалог «человек – машина» прерывается и машина жестоко мстит человеку, как в фантастических фильмах ужасов. Маски сбрасываются, и оказывается, что не машина служит человеку, а человек – машине.

Речь идет не просто об употреблениях слов в обществе, а о когнитивной безопасности личности. Слова языковой личности, порождаемые активной индивидуальной речью, основанной на памяти родного языка, доверяются серверам и облакам вместо личных архивов, к которым без труда можно обратиться, когда угодно. Языковая и культурная личность попадает в полную зависимость от нового мощного цифрового посредника. Часть своей памяти современный человек готов доверить удаленным «серверам», которые призваны служить ему, но в любой момент может случиться, что человек вдруг открывает, что это он служит им. Возникает давно и хорошо известная зависимость от посредника - бюрократического государственного, административного института, частной фирмы,

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

банка, юридической «службы». Собственно говоря, даже самая́ письменность, полученная нами от свв. Кирилла и Мефодия, играет посредническую роль между говорящим, ставшим пишущим, и слушающим, ставшим читающим. Все приведенные в пример посреднические институты, включая интернет, суть великое благо, но они же представляют собой обоюдоострое оружие, которое в недобросовестных руках может нанести великий вред.

А.Д. Васильев изучает отношения не машины и человека, а людей друг с другом по поводу их общего языка – русского. Эти отношения более сложны и подвижны. Человеческое общество социально дифференцировано, и это его очень развивает (см. труды К.Н. Леонтьева), дает основание плодотворному общению, в котором крепнет и культурно расцветает язык. Меньшая и, надеемся, лучшая часть общества сосредоточивается во власти и в том его ответственном слое, которое принято называть национальной элитой . При слабой власти элита (или даже какая-то часть ее, как правило, наиболее беспринципная и агрессивная) может преследовать свои интересы, подмять под себя власть и пытаться поставить себе в услужение язык-народ. При сильной власти элита формируется такой властью сознательно в качестве верного помощника в управлении народом, в прислушивании к нему, полезного посредника в диалоге «власть – народ». Слова языка в условиях этого диалога и составляют главную проблему, изучаемую А.Д. Васильевым.

Обзор литературы, результаты и обсуждение . Многочисленные слова, изучаемые А.Д. Васильевым, очень разнородны по своему происхождению, предыстории, функциям, семантике, но всех их объединяет острая актуальность в проблеме отношения языка и общества. Их нельзя назвать социально-политической лексикой, или словами общественной сферы, потому что основным признаком, по которому они выделяются, является не тематическая область, а особый прагматический эффект, связанный с воздействием власти и СМИ на народ. Истоки этого внешнего эффекта лежат в самом языке, а именно в треугольнике «система – норма – узус», понимаемом в историко-генетическом измерении. Может быть, в будущем и найдется какой-нибудь подходящий термин, обозначающий этот обширный и чрезвычайно актуальный слой русской лексики, но сейчас пока мы можем назвать этот слой лексики «словами Васильева».

Может быть, некоторые обобщения, связанные с функционированием слов Васильева в обществе, на первый взгляд покажутся грубыми и непроработанны-ми, но общее направление задано им для дальнейшего анализа точно и прекрасно обосновано. В задачу ученого высшей квалификации входит прежде всего обрисовать направление и подсказать методы - ученики и последователи внесут критические поправки, дополнят, уточнят, систематизируют и придадут описанию слов Васильева вид стройного учения. Это учение не будет «социолингвистическим». Оно остается в русле фундаментальных проблем русского языкознания, изучения русской речевой деятельности на уровне лексики и фразеологии. Тезис о языке как общественном явлении обретет свое предметное воплощение.

Из особых общественно значимых функций слов А.Д. Васильев выделил вербальную магию [Васильев, 2019, с. 7 и др.], манипулятивную эвфемизацию [Васильев, 2013, с. 543–575], маскировочную [Васильев, 2020, т. 1, с. 25] и др. К примеру, маскировочная функция характерна для англоязычных слов, «прикрывающих» негативную коннотацию обозначаемого понятия, что особенно ясно видно при сопоставлении таких слов с их исконно-русскими по происхождению синонимами: убийца ( наемный ) – киллер , вымогатель – рэкетир , захватчик ( чужой собственности ) - рейдер . Церковнославянское оформление слова у-бий-ц-а только усиливает резко отрицательную коннотацию: славянская словообразовательная модель действует уже при образовании глагола у-бити , само слово оформляется славянизированным суффиксом имени лица - ьц - с третьей палатализацией, проявляет «напряженный» редуцированный в корне (ср. форму повел. накл. убей !), наконец, использует внешнюю морфологическую модель имени лица м. рода на *- jа , ср. кровопийца, предтеча, судия, вельможа, древоделя . Подробно разбираются синонимы с таким же распределением оценочных функций изменник ( предатель ) – коллаборационист [Васильев, 2023], русский – российский [Васильев] и мн. др. Сюда же отнесем синонимические пары травля – буллинг, стрельба – шутинг, наставник - тьютор [Васильев, 2022, с. 46] и др. Нам представляется, что менее болезненным является сосуществование старого и нового заимствований: хулиган – трэш-стимер, тренер – коуч [Там же]. Какие-то уголки русской ментальности, не нашедшие своих обозначений, однажды прибегнув к иноязычному заимствованию, впоследствии идут по тому же пути «чужого/чуждого» вместо «своего»¹.

Показательным примером являются новые терминологические сочетания типа общероссийская гражданская, культурная идентичность [Васильев, 2025, № 3, с. 9; 2025, № 4, с. 7].

В русской словообразовательной системе определяемое слово не встраивается безоговорочно в пару идентичный > идентичность . Основной корпус НКРЯ показывает, что во второй половине XIX в. строгое логико-научное значение сохранялось только у прилагательного. Его любили употреблять А.М. Бутлеров, Н.И. Пирогов, Н.Е. Введенский, Н.Д. Зелинский, А.Я. Данилекский ( идентичные белковые разновидности , 1891) и др. естествоиспытатели. Первое же, согласно НКРЯ, употребление существительного показывает иную сферу употребления:

«Тогда мы осуждали бы въ писателѣ нашемъ поползновенія къ идентичности , точно также, какъ теперь съ сокрушеннымъ сердцемъ указывали на его колебанія въ сторону жоржъ-сандизма и дидактики»². Критик А.В. Дружинин

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

хорошо знал английский язык, переводил Байрона и Шекспира. Скорее всего, существительное идентичность в русском языке не было собственным производным по продуктивной модели от быстро обрусевшего прилагательного, а появилось благодаря прямому освоению английского существительного identity в нетерминологическом значении, пригодном для широкой гуманитарной сферы. Иноязычное слово усваивается при этом не только в морфологическом отношении, но и в словообразовательном оформлении очень продуктивным формантом -ност(ь) .

Характерно, что в [Толковом словаре] дается только одно значение производящего прилагательного идентичный латинского происхождения: ‘полностью совпадающий с кем-либо, чем-либо или точно соответствующий, тождественный, равнозначащий кому-либо, чему-либо’. Производным от него можно считать существительное идентичность лишь со значением под цифрой 1. в этом Словаре: «1. чего ( чему ). ‘Точное совпадение, тождественность с кем-либо, чем-либо’». Под цифрой 2. определяется значение омонимичного существительного, заимствованного из английского: «2. какая . ‘Чувство принадлежности к каким-либо социальным, экономическим, национальным, профессиональным, языковым, политическим, религиозным, расовым и другим группам; отождествление себя с той или иной группой людей’». Готовое иноязычное слово переходит в русский язык с его значением.

Другое, тесно связанное с прилагательным идентичный , производное от него существительное, фактический синтаксический дериват идентичность -1, употребляется во второй половине XIX в. все-таки намного шире. Более-менее прочное усвоение нового слова вместе с новым понятием идентичность -2 происходило только начиная с 1910-х гг., о чем свидетельствует его робкое первое из употреблений в ХХ в. в виде глоссы к русскому самоличность :

По русскому праву паспорт служит средством удостоверения самоличности ( идентичности ) лица и права проживания его в данном месте³.

Началась конкуренция омонимов, пояснять теперь приходится и привычный логико-научный термин идентичность -1:

Существенным установлением правильности и точности действия прибора является полная по возможности идентичность ( одинаковость ) этих катушек: они должны быть одинакового диаметра, должны быть намотаны из одной и той же проволоки, должны обладать одинаковым числом витков, одинаковым сопротивлением и коэффициентом самоиндукции⁴.

Данные НКРЯ показывают, что до 60-х гг. ХХ в. существительное идентичность -2 не находит своего распространения в русской публицистике и гуманитарной науке. Но и позже новое слово-понятие употребляется редко.

Так, на 52 попавших в НКРЯ примера встретилось 48 на идентичность -1 и всего 4 на идентичность -2:

Разговаривая в коридоре, он с необычайной силой испытал это томительное ощущение идентичности⁵ (Л.Я. Гинзбург. Записные книжки. Воспоминания. Эссе (1920–1943))³

Но эта связь не означает идентичности или «гармонического развития». (Рой Медведев. О книге «Архипелаг ГУЛАГ» А.И. Солженицына. 1974)

Вы говорили об интеллигенции, о ее особой, незаменимой роли в духовной жизни общества, о ее способности «намагничивать» людей, о преемственности в культуре, обеспечивающей идентичность и неразрывность духовного развития. (Владимир Дудинцев. Цвет наших одежд // Литературная газета. 1988)

Но это «стирание памяти», манкуртизация не прошли для общества бесследно: сегодня оно испытывает, по словам Ю. Афанасьева, «кризис идентичности », не имеет пока абсолютно точного, адекватного представления о себе самом: «Мы смотримся в зеркало и не можем узнать себя…» (Наталья Иванова. Освобождение от страха // Библиотека «Огонек». 1989)

Лишь с конца перестроечных 80-х гг. ХХ в. в широкое употребление вошло заимствование идентичность -2. Назовем авторов, способствовавших его усвоению в русском говорящем сообществе: митр. Антоний (Блюм), митр. Питирим (Нечаев), С.С. Аверинцев, Н.П. Бехтерева, А.С. Панарин, А.Б. Миллер, Т.Г. Сте-фаненко, В.Р. Легойда и мн. др. С середины 1990-х гг. это иноязычное заимствование полностью вытесняет идентичность -1. Таким образом разрушается уже налаженная было в русских книжных стилях прочная собственно русская словообразовательная связь идентичный >  идентичность -1.

Выше мы писали о важности учета синонимических отношений для прояснения значения слова с «плавающим» значением. Такой синоним есть и у слова идентичность -2:

Фон Вригт говорил там: «Модернизация в России была результатом не органического роста снизу, а попыток навязать ее сверху незрелому обществу, подавляя их [почвенных форм религиозной и общественной жизни] родные возможности развития и поиски самопонимания или идентичности » (В.В. Бибихин. Закон русской истории. 1994).

Как видим, не только в русском языке имеются трудности с усвоением расплывчатого понятия идентичности. Финский философ дает толкование английскому термину, которое калькируется на русский как самопонимание . Как бы то ни было, приходится соглашаться с А.Д. Васильевым в том, что, несмотря на широкое распространение слова идентичность в современной публицистике и гуманитарной науке, а может быть, как раз из-за такого чрезмерного и безотчетного распространения, соответствующее понятие нельзя признать настолько ясным и отчетливым, чтобы употреблять слово идентичность в ответственных

СИБИРСКИЙ ФИЛОЛОГИЧЕСКИЙ ФОРУМ ^{2026. № 1} (³⁴)

государственных документах, подписываемых высшим должностным лицом нашего государства – Президентом.

Выводы . «Написанное незабвенно пребывает». Автора прекрасных трудов о современной русской лексике с нами уже нет, но остаются сами труды, материалы которых нуждаются в дальнейшем исследовании в направлении, заданном А.Д. Васильевым. Он изучал слова с особой общественно значимой функцией, причем занимал наиболее объективную позицию, в которой язык не ускользает на место инструмента. Слова, изучавшиеся им, принадлежат разным тематическим сферам, поэтому их нельзя назвать, скажем, «социально-политической лексикой». Эти слова объединяются по важному общественно значимому прагматическому эффекту, связанному с когнитивной стороной русского языка, и их можно назвать «словами Васильева».

Дополнительное исследование слова идентичность подтверждает опасения А.Д. Васильева в целесообразности употребления его в юридически определяющих общегосударственных документах. Действительно, из-за смешения представлений, вызываемых словами идентичность -1 и идентичность -2 в русском языке, возникает необходимость ответа на вопрос, кто устанавливает или создает эту идентичность. В английской островной когнитивной модели это, разумеется, только тот, кто живет на острове. В русском опыте усвоения латинского прилагательного idem >  identicus ‘тождественный’ ученый-естествоиспытатель ставит опыт и оценивает различие или тождественность, равнозначность, равноценность, равенство, подобие, схожесть его результатов. То, чему присуща идентичность, всегда выступает как объект, в том числе и в социальных технологиях. Субъектом придания той или иной идентичности выступает власть, объектом – народ. У фон Вригта есть попытка исправить такое неверное толкование отношений путем замены нового расплывчатого слова, претендующего на строгий юридический термин, идентичность -2 с подозрительными ассоциациями на более ясное самопонимание . Слово самоидентичность подходит также лучше, чем идентичность -2.