Патриотизм: к построению аналитической модели

Введение . Государства индустриальной эпохи легитимировали себя в качестве пространства самоидентификации своих подданных. В этом качестве они заменили аналогичные пространства средневековья (религиозные общины, сословные корпорации, этнокультурные общности и т. п.). Национальное государство провозгласило себя опорой всех духовных ценностей, главным прибежищем человека во всех невзгодах, Отечеством, а не просто территорией под управлением данных свыше властей. В этом духе политические и интеллектуальные элиты нескольких последних веков индоктринировали и людей в своих собственных рядах, и массовые слои гражданских коллективов. Гражданин должен не только убояться «властей предержащих», но и стать патриотом.

С началом постиндустриальной эпохи это мировоззрение – уже ставшее привычным – столкнулось с вызовами глобализации и постмодернистского переосмысления всей культурной традиции. Тем не менее актуальности оно не утратило. Эмоциональная связь со своей страной и ее историей, приверженность ценностям, завещанным предками, продолжают рассматриваться как социально одобряемый стандарт. Апелляция к патриотическим чувствам характерна для публичной риторики политиков, конституционных документов и партийных программ.

В среде современных глобализированных элит восприятие концептов патриотизма меняется в достаточно широком диапазоне – от отрицания его актуальности и исключения из официальной повестки до использования в качестве центрального элемента политической риторики. В России, взявшей курс на укрепление национальной государственности, глобалистская риторика («демократический транзит», интеграция в «мировое сообщество», осуждение исторического прошлого и т. п.), активно внедрявшаяся в общественное сознание в предшествующее десятилетие, вышла из употребления или же была вытеснена на периферию политического дискурса. Напротив, патриотическое мировоззрение было провозглашено одной из опор общественного строя; индоктринация граждан в духе патриотизма получила институциональное оформление в ходе конституционной реформы.

Новая политическая реальность сформировала актуальный теоретический запрос, связанный с эмпирическим анализом восприятия патриотизма в общественном сознании. Понимание того, что реализация политики патриотического воспитания подразумевает оценку достигаемых результатов, отразилось в Распоряжении Правительства РФ от 23 октября 2025 г. № 2970-р1. Одна из задач, поставленных в этом документе – создание системы мониторинга результатов работы по патриотическому воспитанию граждан. Правительство можно было бы упрекнуть в том, что столь важное решение родилось с запозданием в несколько лет; впрочем, этот упрек едва ли будет уместным. В обширной научной литературе по проблемам патриотизма2 методы его эмпирической диагностики до сих пор не получили достойного освещения. В прикладных проектах социологических агентств и органов власти используются некорректные подходы к сбору материала, характеризующего восприятие гражданами патриотических ценностей. Само понятие патриотизма в научных исследованиях зачастую принимается в повседневном, словарном значении, без попыток его эмпирической операционализации. Настоящая статья призвана хотя бы отчасти закрыть существующие в этом вопросе пробелы.

Состояние вопроса в современной политологической литературе . Феномену патриотизма посвящено огромное количество литературы, обзор которой в рамках настоящей статьи попросту невозможен. Здесь будет уместно обозначить лишь некоторые ключевые подходы к исследованию этого явления в контексте общественно-политической жизни.

Один из широко апробированных подходов к анализу патриотизма состоит в его рассмотрении в качестве морально-этической категории, регулирующей социальные отношения. Патриотизм рассматривается как иррациональная привязанность индивида к своей стране. Может ли она быть вменена гражданам в качестве нравственного императива, имеет ли государство право индоктринировать граждан в духе такой привязанности, и что именно должны в итоге полюбить люди, наконец, – каковы социальные и моральные последствия такой индоктринации? Вокруг этих вопросов разворачиваются дискуссии в западноевропейской и американской исследовательской литературе (Kodelja, 2011; Nathanson, 2009; Nussbaum, 2012). Не отрицая ценности этой дискуссии, отметим ее важный пробел: при обсуждении этических аспектов патриотизма за основу берется его «интуитивное» определение; содержание социальных практик патриотизма остается за пределами внимания исследователей. Феномен патриотизма анализируется так, будто бы он является прозрачным, а его определение из философского или толкового словаря можно непосредственно, безо всяких дополнительных процедур использовать для понимания социальной действительности. В результате в ходе этой дискуссии нередко возникают остроумные, но превратные, не связанные с социальной практикой трактовки патриотизма, например, его отождествление с эгоизмом (Kateb, 2000).

В отечественной литературе широкое распространение получили в чем-то схожие, но уже не этические, а аксиологические интерпретации патриотизма (Абрамов, 2014; Селезнева, 2017; Фантров, Садовников, 2024). И здесь мы можем наблюдать все тот же дефицит рефлексии по поводу социально-практического содержания патриотизма.

Однако в действительности это не так. Любовь к своей стране, готовность ей служить и прочие ценностные установки, которые обыкновенно ассоциируются с патриотизмом, неодинаково интерпретируются различными индивидами (например, исследователем, проводящим анкетирование, и каждым его респондентом). Указание на любую ценностную установку может приобрести эмпирический смысл (и вообще какой бы то ни было смысл), только если она увязывается с некоторыми наблюдаемыми социальными действиями. Говоря словами Бертрана Рассела, «каждое предложение, которое мы можем понять, должно целиком состоять из частей, нам непосредственно знакомых» (Рассел, 2000: 196).

К сожалению, эта в целом простая истина зачастую не учитывается. В эмпирических исследованиях патриотического мировоззрения ученые нередко перекладывают задачу интерпретации патриотизма на своих респондентов, предлагая для начала дать ему некоторое определение («что вы понимаете под патриотизмом»), а затем выразить отношение к нему1 (Бессчетнова, 2017; Маленков, 2022; Щербакова, Хомячук, 2016).

Продуктивность такой стратегии эмпирического исследования представляется сомнительной. Странно было бы изучать, например, социальные конфликты, предлагая респондентам отвечать на вопросы вида: «Какой смысл вы вкладываете в понятие классовой борьбы?». Отчетливое понимание того, что такое патриотизм, должно быть у исследователя, способного связать все эти сложные концепты (социальная напряженность, толерантность, космополитизм и т. д.) с социальными действиями изучаемых им людей, подобрать адекватную систему эмпирических индикаторов этих действий. Напротив, люди, выступающие объектами социологического исследования, могут иметь (и, как правило, имеют) весьма размытые и превратные представления о смысле подобных теоретических понятий; информация о том, какое значение они вкладывают в соответствующие термины, обладает лишь второстепенной ценностью.

Патриотизм в пространстве социального мировоззрения. Эмпирический анализ патриотизма подразумевает, в первую очередь, необходимость локализации этого явления в пространстве социальных идей. Каким образом патриотизм соотносится с идеологическим сознанием? Как он связан со структурами индивидуального ценностного мировоззрения? В современной отечественной литературе в этом вопросе сложился консенсус: патриотизм принято трактовать как вне- и надидеологическое мировоззрение, универсальное чувство эмоциональной связи с Родиной, любовь к своей стране и отождествление себя с ней. Предполагается, что патриотизм, в силу того что он находится вне пространства партийных и идеологических разногласий, способен становиться основой общего мировоззрения гражданского коллектива, служить целям консолидации групп, между которыми могут существовать даже самые серьезные противоречия.

Эта концепция выглядит привлекательно в качестве лозунга, руководящей идеи для политики консолидации современного российского общества. Тем не менее в качестве инструмента научного анализа такая концепция неработоспособна. Наблюдая за политической историей различных стран, нетрудно заметить, что никакого «патриотизма вообще» в политической жизни не бывает: разные политические силы генерируют различные, а зачастую и совершенно несовместимые друг с другом трактовки патриотизма. Противоречия между различными версиями патриотизма способны оформлять линии размежевания ничуть не хуже любых других идеологических расколов.

Противопоставление патриотизма и идеологий основано на предпосылке, которая не всегда открыто признается: любовь к Родине считается естественным для нормального человека чувством, тогда как идеология ‒ это нечто искусственное, формируемое не человеческой природой, но партийными лидерами и создателями различных доктрин. Вера в естественность любви к родной стране – чрезвычайно благородное и глубоко гуманистическое в своей основе убеждение. Однако оно не соответствует фактам истории: далеко не всегда у людей имеется представление о Родине, а любовь к ней воспринимается как нечто обладающее ценностью. Собственный успех, доступ к потреблению, духовное самосовершенствование, личная честь и многие другие ценности вполне могут рассматриваться общественной моралью как нечто более значимое, чем привязанность к своей стране. Патриотизм, в сущности, не менее «искусствен», чем любая идеология. В консолидирующее общество мировоззрение он превращается лишь тогда, когда становится предметом не только общественного запроса, но и целенаправленной индоктринации со стороны тех или иных политических сил. В некоторых условиях, например в ситуации слабости партий, стоящих на патриотической платформе, он вполне может быть вытеснен на обочину общественного сознания, низведен до положения одной из маргинальных идей.

Ключевые функции идеологии – легитимация политических стратегий и мобилизация на некоторые политические действия. С функциональной точки зрения патриотизм является именно идеологией, легитимирующей этатистские стратегии во внутренней политике и (или) внешнеполитический курс, выдержанный в духе политического реализма. Распространенная в отечественной литературе трактовка патриотизма как над- и внеидеологического явления по крайней мере отчасти сформирована своеобразной политико-правовой коллизией, типичной для постсоветской России. Конституция России¹, как известно, содержит запрет обязательной идеологии; воспитание граждан в духе патриотизма рассматривается как одна из важных государственных задач. Признание патриотизма одной из идеологий в такой ситуации может выглядеть как указание на антиконституционность подобной практики. Между тем никакого противоречия между запретом на обязательную идеологию и политикой индоктринации в духе одной из идеологий на самом деле нет. Пропаганда некоторой идеологии государственной властью еще не означает, что она автоматически становится обязательной : у гражданина вполне может сохраняться (и на самом деле сохраняется) возможность критически оценивать эти идеологические установки, публично их критиковать, избирать для себя иные убеждения, не опасаясь репрессий. Образно говоря: до тех пор, пока любому гражданину доступны сочинения Л.Н. Толстого², в которых патриотизм рассматривается как глупая и вредная идея, никакая пропаганда не делает патриотизм обязательной идеологией. Принципы идейного и мировоззренческого плюрализма, конечно же, не подразумевают того, что правительство непременно должно занимать позицию, равноудаленную по отношению к какой бы то ни было идеологии. Смысл этих принципов в том, что они, во-первых, гарантируют право на существование альтернативных точек зрения и, во-вторых, закрепляют за носителями таких взглядов право на участие в борьбе за государственную власть. Политико-правовых резонов рассматривать патриотизм вне идеологического поля не существует.

В содержательном отношении идеология ‒ это в первую очередь концепция политических ценностей. Несомненно, патриотизм обладает содержательной и структурной спецификой, отличающей его от таких классических идеологий, как либерализм и социализм. У либерализма и социализма – при всем внутреннем разнообразии этих идеологий – есть некие общие паттерны описания ценностей и политических институтов. У социалистов во Франции, Англии и России в XIX‒XXI вв. больше общих черт, чем различий. Это же можно сказать и о либералах. У различных национальных версий патриотизма в вопросе отношения к ценностям и институтам зачастую будут преобладать именно различия, а не общие черты. В этом отношении патриотизм типологически ближе к консервативной идеологии: И.В. Киреевский не являлся единомышленником ни Э. Берка, ни Ж. де Местра; все трое мыслителей ужаснулись бы, узнав, например, о взглядах современных американских палеоконсерваторов. Некоторые исследователи, осмысливая эту особенность консерватизма, предлагали рассматривать его не как идеологию, а как особую психологию, своеобразный склад ума (Kirk, 1953) или как мировоззрение, способное выступать и в идеологической ипостаси («ситуационный консерватизм»), и в виде психологической, внеидео-логической установки («автономный консерватизм») (Huntington, 1957).

По нашему мнению, патриотизм, как и консерватизм, следует рассматривать как метаидеологию, или точнее, как моральный фрейм идеологии. Концепция фреймов успешно разрабатывалась в политической коммуникативистике с 1970-х гг. Фрейм, с точки зрения классического подхода, предложенного М. Маккомбсом и Д. Шоу, есть продукт информационной повестки, интерпретативная рамка, которая не столько задает отношение ( attitude ) к тем или иным фактам общественной жизни, сколько определяет круг объектов, становящихся предметом мыслей, чувств и знаний индивидов (McCombs, Shaw, 1972: 177). В рамках исследований коммуникации эта концепция получила отчетливый политико-технологический оттенок и была апробирована на обширном эмпирическом материале (Казаков, 2015; McCombs, Shaw, 2006).

Сравнительно недавно была предпринята убедительная попытка использования концепции фреймов для исследования идеологий (Константинов, 2022; Поцелуев и др., 2017).

Особенность фреймов состоит в том, что они «обыкновенно представляют собой не какую-то одну позицию, а относительно широкий спектр, допускают дискуссии между теми, кто разделяет общий фрейм. В конечном итоге в наборе фреймов предлагается концентрическая система символов, в которой присутствует ядро фрейма и представленные в сжатом виде позиции, которые позволяют отображать весь этот набор в виде искусных метафор, крылатых фраз и других образных средств» (Gamson, Modigliani, 1989: 3). Это наблюдение было сделано относительно фреймов в медиасфере, но его уместно было бы распространить и на фреймы идеологического мышления. Отечественные исследователи идеологических фреймов связывают их с моральным сознанием на уровне массового мировоззрения и с этической рефлексией на уровне доктрин. Мы полностью разделяем такую точку зрения. В представленном далее анализе мы еще вернемся к этой взаимосвязи; в настоящий момент обратим внимание на одну из исторических черт патриотизма, обусловленную его «фреймовой» природой.

Патриотическая риторика является концептуальной рамкой, способной объединять широкий спектр политических сил ‒ от анархистов1 до монархистов. Вторая важная особенность патриотической идеологии – максимальная широта подходов к распределению собственности. Это также делает патриотизм удобным пространством идеологического синтеза, обеспечивает возможность кооперации на базе патриотической платформы широчайшего спектра политических сил. Классические примеры такого объединения под патриотическими лозунгами хорошо известны: это и итальянское Рисорджименто, и движение будителей в славянских землях Восточной и Южной Ев-ропы2, и французский Народный фронт 1930-х гг., и современный латиноамериканский болива-ризм, и многие другие. В современных условиях патриотический фрейм успешно используется партиями «хватай-всех»; в качестве совсем недавних примеров можно указать на трамповскую платформу MAGA и на электоральную тактику «Единой России» (Гаман-Голутвина, 2004: 22).

Оборотной стороной широты подходов к проблематике распределения собственности является строго очерченный диапазон внешнеполитических стратегий. Именно внешнеполитическая проблематика чаще всего становится центральной в идеологических конструкциях патриотизма, а социальный запрос на эти конструкции особенно активно формируется в условиях внешнеполитической неопределенности.

Патриотизм как установка массового сознания: методологические проблемы . В предыдущих публикациях мы обращали внимание на три связанных и одновременно автономных уровня функционирования идеологий. Первый из них локализуется в пространстве доктринальных текстов, второй – в общественном сознании и дискурсе политического класса, третий – в обыденном сознании (коллективном и индивидуальном) (Мархинин и др., 2024; Мархинин и др., 2025).

Исследование патриотической идеологии на первых двух уровнях не представляет, по нашему мнению, особых методологических затруднений. В конечном итоге такое исследование имеет в качестве непосредственного предмета (главным образом) тексты – мировоззренческого или же конъюнктурного содержания. Первые из них успешно изучаются при помощи хорошо разработанных методов и процедур историко-философской герменевтики, вторые – посредством не менее известных приемов работы с историческими источниками.

Менее тривиальные методологические проблемы возникают в процессе исследования убеждений, существующих на уровне обыденного сознания. Какие характеристики, в сущности, позволяют определять индивида как патриота? Или, напротив, как обладателя мировоззрения, которому патриотические установки чужды?

Проблема, лежащая в основе этих вопросов, на наш взгляд, не может быть исчерпывающим образом разрешена в ходе эмпирического исследования. Ее содержание, кратко говоря, состоит в следующем.

Любые убеждения могут быть в какой-то мере вербализованы их носителем; именно эта возможность является основой любых методов, опирающихся на проведение интервью. Задача исследователя состоит в фасилитации для респондента обсуждения некоторой темы. При использовании стандартизованных опросников эта задача решается через создание ситуации, в которой человек дает спонтанные ответы на упрощенные в смысловом отношении вопросы. В случае применения различных видов глубинного интервью исследователь пытается создавать эмпатические ситуации общения (внушать доверие, расположение к интервьюеру) и/или всевозможные эффекты группового общения. Предполагается, что одна из основных угроз для достоверности полученного материала – это склонность к социально одобряемым ответам; искренность ответов теоретически должна снижать эту угрозу.

В исследованиях по интересующей нас теме искажение ответов под влиянием социального одобрения является серьезной проблемой. Действительно, слово «патриот» в сегодняшнем повседневном употреблении ‒ практически синоним порядочного человека. Любовь к Родине, преданность ее интересам, отождествление себя с Отечеством в российской культуре традиционно рассматриваются как высокие добродетели. Нет никакого сомнения в том, что большинство респондентов при интервьюировании по любой методике отведут всем концептам такого рода высокие уровни в ценностной иерархии, будут утверждать, что эти ценности обладают для них высокой значимостью. Не подлежит сомнению и то, что какая-то часть респондентов переоценит эту значимость в той или иной степени. Но какая часть и в какой степени? Эти вопросы можно и нужно заострить: насколько сильно распространена (и существует ли вообще) связь между декларируемым и реальным, существующим на уровне поступков патриотизмом? Возможно, усилия государственной политики, направленной на патриотическую индоктринацию граждан, лишь усиливают их склонность давать правильные ответы – и не более того?

Искажение ответов под влиянием социального конформизма при обсуждении интересующей нас темы обусловлено также особенностями ее связи с личным опытом человека. В повседневной жизни он редко сталкивается с дилеммой из песни «Комсомольская традиция»: «Раньше думай о Родине, а потом о себе»1. Абстрактное согласие с этим призывом может быть вполне искренним, однако выражение такого согласия в большинстве случаев не будет соотнесено респондентом с опытом реальных поступков.

Какие именно представления вербализуют респонденты в ходе современных опросов, направленных на изучение патриотизма в общественном сознании граждан? В первую очередь (и почти исключительно) это сведения о социально одобряемых стандартах. В качестве иллюстрации укажем на обобщения, сделанные командой ВЦИОМ. Согласно опросу 2022 г., 92 % россиян заявляют о том, что являются патриотами; в предшествующие годы наблюдалась примерно такая же картина. Кроме того, отмечается рост «деятельного» понимания патриотизма: увеличивается доля тех, кто считает, что быть патриотом означает «работать и действовать во благо / для процветания страны». На этом основании составитель отчета делает вывод о том, что «патриотизм в России в последние двадцать лет – на неизменно высоком уровне» 2. Этот вывод представляется избыточно оптимистическим и преждевременным.

Факты относительно того, насколько в обществе распространено декларативное согласие с некоторым абстрактным тезисом, конечно, в какой-то мере характеризуют общественное мнение. Тем не менее переоценивать эвристическую ценность соответствующих данных не следует.

Вполне возможно, например, что в ходе опроса большинство курильщиков заявят о том, что заботятся о своем здоровье, и совершенно точно почти все респонденты из этой категории согласятся с тем, что никотин – зло, а отказ от него – благо. Разумеется, это само по себе еще не будет означать, что здоровый образ жизни – безусловная доминанта общества. Скорее всего, большая часть опрошенных специалистами ВЦИОМ вполне искренне принимает тезисы, о которых говорилось выше; но соглашаться с неким абстрактным положением еще не значит придерживаться его и тем более следовать ему всегда.

Ни одно из приведенных в качестве примера распределений ответов не говорит о том, что патриотизм является ведущим жизненным императивом респондентов. В этом же отчете приведены данные о том, как распределения ответов менялись на протяжении двадцати лет. Из них можно узнать, что в сравнении с 2018 г. согласие с тезисом «патриотизм ‒ это любовь к Родине» стало встречаться заметно реже (59 % в 2018 г. против 50 % в 2022 г.), аналогично сократилась доля респондентов, согласившихся с утверждением, согласно которому патриотизм заключается в стремлении менять жизнь в стране к лучшему (39 % против 34 %1). Говорят ли эти изменения о том, что среди жителей России стали реже встречаться те, кто любит свою страну, и что в обществе ослабло желание трудиться на ее благо? Мы полагаем, что зафиксированные в отчете изменения представляют собой статистически незначимые флуктуации. В целом данные отчета показывают исключительно восприятие патриотизма респондентами как социально одобряемой установки. Неясно здесь лишь одно: стоило ли для подтверждения этого общеизвестного факта опрашивать более полутора тысяч респондентов в восьмидесяти регионах?

Несмотря на то что большая часть респондентов из года в год причисляет себя к патриотам, доля тех, кто себя ими не считает, также оказывается довольно заметной. Общественное мнение этого сегмента нашего общества остается недооцененным предметом исследования2. Между тем в условиях гибридной войны и глобальной неопределенности вопросы о том, какими категориями мыслят те, кто декларирует негативистское отношение к одной из базовых норм, и какие поведенческие паттерны им свойственны, – это вопросы совершенно непраздные. Это особенно актуально с учетом того, что, согласно результатам опросов того же ВЦИОМ, подобный негативизм демонстрирует почти каждый десятый. Впрочем, действительно ли каждый, кто не отнес себя к патриотам, безразличен или даже враждебен к своей стране? Очевидно, и здесь необходимо выяснять, какие именно поведенческие и мировоззренческие образцы характеризуют общественное мнение этих людей. Самооценке не следует безусловно доверять и здесь3.

В качестве единственного маркера распространения в обществе патриотизма в этом и целом ряде других исследований используются оценочные суждения респондентов о самих себе: раз некто называет себя патриотом, он и есть патриот. В связи с этим заметим: исследователю не следует слишком доверять самооценке респондентов. Её необходимо сопоставлять с другими данными, пытаться выяснить, адекватна ли она и в какой степени. Необходимо анализировать элементы согласованности и внутренних противоречий в ответах респондентов. Как правило, рекомендуется искать маркеры, которые указывали бы на интересующие исследователя характеристики изучаемых индивидов. Эти азбучные истины, с которых начинается знакомство с методами социальных наук, отчего-то часто предаются забвению, когда предметом исследования является патриотизм.

Поиск таких маркеров – предмет самостоятельного исследования. Тем не менее некоторые соображения уместно будет сформулировать уже сейчас.

Патриотизм, альтруизм, коллективизм. Патриотизм в массовом сознании вполне допустимо определить как «нравственное чувство, включающее любовь к Родине, уважение к ее законам и традициям, преданность своему Отечеству, стремление служить его интересам, осознанную готовность человека связать свое личное будущее с будущим своей страны и действовать во благо Родины, народа, государства»1. Согласно этому определению, патриотизм следует рассматривать не в качестве единой сущности, а как комплексный мировоззренческий феномен, связанный с коллективистскими (уважением к законам, преданностью традициям) и альтруистическими установками (готовностью связывать личную судьбу с будущим своей страны). Таким образом, в качестве показателя наличия элементов патриотического мировоззрения следует рассматривать личный эмоциональный опыт, связанный с совершением альтруистических и коллективистских поступков (рис. 1).

Рис. 1. Система ценностных координат идеологии²

Fig. 1. System of Ideology Values Coordinates

Представленная на рисунке 1 схема отражает базовую структуру ценностных представлений, лежащих в основе идеологий. Ось «коллективизм – индивидуализм» фиксирует отношение индивида к принятым в его сообществе нормам; ось «альтруизм – эгоизм» – к распределению благ. Совершенно очевидно, что любовь к Родине подразумевает повышенный уровень лояльности к ее законам и обычаям. Лояльность может иметь не патриотическую, а какую-то иную мотивацию; при определенных обстоятельствах долг любви к Родине может, с точки зрения индивида, вступать в противоречие с требованиями лояльности по отношению к ее законам (в англоязычной литературе в этой связи часто обсуждается кейс бегства американцев за пределы страны в знак протеста против Вьетнамской войны). Тем не менее вне экстремальных ситуаций, в условиях нормальной повседневности, приверженность установленным в стране правилам рассматривается как патриотическая добродетель. Лояльность, приверженность каким-то группам и (или) представлениям, всегда связывает индивида и группу, но необязательно является в своей основе коллективистской установкой. (Примерами индивидуалистических лояльностей являются верность любимому человеку, спортивной команде, профессии и т. п. – индивид выбирает объект своей приверженности в соответствии со своими личными предпочтениями; такие предпочтения, как известно, могут достаточно легко изменяться). Что касается лояльности патриотической, она имеет именно коллективистскую природу. Во-первых, верность законам и обычаям своей страны не мыслится патриотом как основанная на индивидуальном выборе. Во-вторых, патриот не может полностью отказаться от коллективной лояльности. Отказ может происходить или от одной системы правил в пользу другой (она будет провозглашаться более справедливой, соответствующей интересам страны и т. п.), или же от patria как таковой (в пользу религиозной общности, личной привязанности, материальной выгоды и т. п.).

Несколько сложнее вопрос о локализации патриотизма на оси «альтруизм – эгоизм». В философии сложилась влиятельная традиция, берущая начало в творчестве Л.Н. Толстого, согласно которой патриотизм есть крайняя форма группового эгоизма. Патриотизм – «готовность умирать и убивать» ради своей группы, способность к безграничному групповому эгоизму, усугубляющемуся тем, что группа, с которой отождествляет себя патриот, есть «абстракция, плод воображения» (Kateb, 2000: 907). Эта трактовка патриотизма может быть подвергнута критике во многих отношениях; в рамках этой работы мы укажем лишь на одно из ее слабых мест. «Групповой эгоизм» – крайне неудачный термин, способный сбивать с толку тех, кто его употребляет. В действительности явление, которое он обозначает, есть не что иное, как крайняя степень альтруизма, готовность совершать поступки, которые лично тебе вредны, но зато полезны группе, к которой ты принадлежишь. Образ мысли и действий, который Л.Н. Толстой и Дж. Катеб приписывают патриотам1, представляет собой осознанный биологический альтруизм: поведение, при котором особь жертвует своим репродуктивным успехом и (или) жизнью на благо популяции. Патриот в этой трактовке – кто-то вроде осы, наделенной способностью мыслить и чувствовать по-человечески: я-де ужалю любого ради родного гнезда, хотя ужаленный меня за это прихлопнет2. Подобный «групповой эгоизм» действительно можно считать одним из (хотя и не единственным) вариантов патриотизма; впрочем, с эгоизмом он не имеет ничего общего, кроме неудачного названия3.

Другой вариант обоснования патриотизма эгоистическими (прагматическими) мотивами связывает его с осознанием взаимности (Dagger, 1985) и чувством благодарности (Smith, 2021): если я буду совершать альтруистические поступки, то и сам стану адресатом чьего-то альтруизма; поскольку моя страна дала мне многое, я должен отплатить ей добром. Принципиальная слабость этих попыток найти основание альтруизма в личной заинтересованности состоит в том, что они чрезмерно рационализируют мотивы альтруистических поступков. Между тем принятие некоторой моральной позиции чаще бывает основано не на рациональном выборе, а на эмоциональной сопричастности. Следует учитывать и социальный конформизм: альтруистическое поведение вполне может поддерживаться нормами сообщества, а на эгоиста, соответственно, будут налагаться санкции (если не репрессивного, то как минимум морального характера).

Коллективизм и альтруизм следует считать базовыми установками патриотического мировоззрения. Индивид, не способный действовать в соответствии с ними, патриотом быть не может, хотя, разумеется, не всякий альтруист и коллективист непременно является патриотом. Альтруистические и коллективистские установки становятся элементом патриотического мировоззрения, если они выражают лояльность по отношению к специфической общности – к Отечеству. Альтруизм и коллективизм не тождественны патриотизму; но не тождественна ему и любовь к стране как таковая. Современный исследователь справедливо замечает: «Я могу восхищаться Канадой, могу посещать ее и чувствовать связь с ее ценностями и традициями. Я могу восхищаться ее политическими структурами и быть поклонником Трюдо, я могу питаться кленовым сиропом, читать канадских авторов и смотреть хоккей на льду – но все это делает меня лишь канадофилом . Никак невозможно быть патриотом Канады, если между мной и Канадой нет некоторой особой связи» (Healy, 2020: 477). Эта «особая связь», по нашему мнению, образуется именно способностью к альтруистическим и коллективистским действиям, направленным на страну, с которой патриот себя отождествляет.

Система маркеров для анализа патриотизма в массовом сознании должна строиться вокруг установок, образующих ядро патриотического фрейма – коллективизма, альтруизма, чувства сопричастности индивидов к своему Отечеству. Оценка этих маркеров должна осуществляться в первую очередь в аффективно-эмоциональном контексте.

Выводы . В начале этой статьи патриотизм было предложено рассматривать как одну из политических идеологий; в ходе дальнейших рассуждений было выражено согласие с определением патриотизма как нравственного чувства. Но идеология ‒ это систематизированное, часто облеченное в теоретическую форму обобщение относительно ценностных ориентиров политики, а нравственные чувства синкретичны и возникают не из рассудочных построений, а из эмоциональных переживаний. Не противоречат ли друг другу принятые нами положения?

Противоречия между ними нет: на уровне доктрин и программ патриотические идеи приобретают теоретически упорядоченную форму; на уровне обыденного сознания они существуют в пространстве нравственных чувств. Такая ситуация типична для любых идеологий: социализм апеллирует к чувству справедливости, либерализм опирается на стремление к независимости и личной свободе и т. д. Идеологи одновременно исходят из установок общественной морали и стараются их формировать. Идеологическая индоктринация масс совершенно не обязательно связана с распространением в их среде каких-то теоретических концепций. Они, если и предлагаются широкой публике, то в существенно адаптированном виде: вузовский курс научного коммунизма в СССР не предполагал изучения такого элемента марксизма, как концепция отчуждения; между учебником «Научный коммунизм» под редакцией П.Н. Федосеева и статьей М.К. Мамардашвили «Форма превращенная» в «Философской энциклопедии» лежит громадная интеллектуальная дистанция.

Доктринальный и программный уровень функционирования идеологии и уровень ее существования в массовом сознании качественно отличаются друг от друга. Это обстоятельство важно иметь в виду при эмпирическом исследовании патриотизма как элемента обыденного сознания. Действительно ли те или иные идеологемы резонируют с массовым сознанием, усваивает ли аудитория именно те нарративы, которые предлагает ей та или иная политическая сила? Трансформация патриотических нарративов в массовом сознании – еще одно недооцененное направление эмпирических исследований. Тема патриотического воспитания обладает исключительной притягательной силой для современных исследователей, и все же никто, похоже, так до сих пор и не задался вопросами, которые лежат на поверхности: сколько патриотов удалось воспитать, например, за счет преподавания «Основ российской государственности»? Какие именно представления о России были созданы в конкретном регионе, вузе, учебной группе? Между тем без ответа на эти и другие подобные вопросы никак невозможно понять, насколько эффективно работает создаваемая сегодня система патриотической индоктринации.

В основе эмпирического исследования патриотизма должно лежать, во-первых, выявление установок альтруизма и коллективизма, их локализация в опыте респондентов. Анализ этих установок должен строиться на оценке противоречий (согласованности) декларирования социально одобряемых лозунгов и реального опыта альтруистических и коллективистских действий, направленных на благо своей страны.

Решение этих задач невозможно при использовании исключительно количественных методов; изучение патриотизма, особенно его эмоциональной, аффективной составляющей, подразумевает комплексный подход к эмпирическому исследованию. Выводы, полученные в ходе опросов, следует соотносить с материалами, полученными при помощи индивидуальных и групповых фокусированных интервью. Более широкое внедрение должны получить и методы социально-психологических исследований.

Проблематика восприятия патриотических ценностей должна быть увязана с изучением возрастной и гендерной психологии, психологии девиантного поведения. В особенности актуальны эти задачи в контексте исследования общественного мнения и мировоззрения «непатриотов» и социальных страт, составляющих группы риска (целевых аудиторий экстремистской и деструктивной пропаганды, адептов радикальных идей и т. п.).

С учетом всех этих соображений следует, по нашему мнению, разрабатывать программы как мониторинга результатов работы по патриотическому воспитанию граждан, так и прикладных и теоретических исследований патриотизма в современной России.