Политические обвинения против православного духовенства в правление Анны Иоанновны

Еще со времен основания Тайной канцелярии в 1718 г. Русская Православная Церковь сразу оказалась втянутой в расследование царевича Алексея1, но взаимоотношения Тайной канцелярии и Русской Церкви на этом не заканчивались, а наоборот получали свое развитие. Учрежденный 25 января 1721 г. Святейший Правительствующий Синод все больше и больше контактировал с политическим сыском по различным судебно- следственным вопросам: розыск раскольников, духовное окормление колодников Тайной канцелярии, низвержение из священного сана арестантов Канцелярии, а также приведение приговоров сыскного ведомства в исполнение2. Помимо этого, изданный в том же году Духовный Регламент предписывал священнослужителям докладывать о любом вскрытом на таинстве исповеди злом умысле против государя3. Разумеется, такая перспектива совершенно не устраивала Синод: клириков под страхом смерти и низвержения из сана вынуждали под присягой отступать от канонически установленной тайны исповеди4. Это в итоге привело к тому, что в среде духовенства назревало недовольство и усиливалась обида на монарха, которого все чаще стали ассоциировать с антихристом5.

В таких и даже в более затруднительных условиях Русская Православная Церковь была вынуждена подстраиваться под новый режим полицейского государства. Нужно отметить, что священнослужители далеко не всегда исполняли требование правительства о нарушении тайны исповеди, за что привлекали на себя внимание сыскного ведомства, которое в свою очередь порой даже не предупреждало Синод о тех или иных арестованных церковных иерархах6. Правда, подобная практика арестов представителей духовного сословия без согласования с церковными властями имела под собой законные основания. Дело в том, что, согласно именному указу от 21 февраля 1697 г., суд мог заменяться розыском7.

После смерти Петра I Церковь начала питать надежды на восстановление патриаршества. Группа некоторых видных членов Правительствующего Синода, так называемая великорусская партия во главе с архиепископом Ростовским Георгием (Дашковым), была даже готова поддержать смену верховниками государственного строя в стране в обмен на восстановление патриаршества8. Но этим планам не суждено было сбыться, и на российском престоле оказалась полноправная правительница Анна Иоанновна, которая объявила себя продолжательницей политики своего знаменитого дяди9.

Хотя манифест от 17 марта 1730 г. давал надежду на консервативный поворот в отношении к Церкви и защиту православия10, история взаимоотношений между

Церковью и государством пошла по пути продолжения политики Петра I. Скорее всего свое мнение императрица Анна пересмотрела в связи с прошедшими в первый год ее правления архиерейскими процессами, связанными с обвинениями в политических преступлениях. Также в памяти Анны Иоанновны хорошо отразилась попытка ограничить ее власть. Уже этих двух факторов было достаточно для того, чтобы воссоздать специализированное ведомство, целью которого было бы пресекать любые попытки ограничения или свержения власти императрицы.

31 марта 1731 г. Тайная канцелярия была воссоздана11 и тут же приступила к выполнению своих прямых обязанностей. Для священства не существовало каких-то исключений в виде особого политического иммунитета, даже наоборот: как высшая иерархия, так и духовенство также подвергались сыску со стороны Канцелярии. По приведенной Т. В. Черниковой статистике, за весь период правления Анны Иоанновны, с 1732 по 1740 гг., в стенах Тайной канцелярии побывало 10512 человек, из которых осужденными или наказанными были 4827 человек, а 5685 человек, то есть 55%, были отпущены12. При этом, по статистике российского историка И. В. Курукина, процентная доля попавшего в Тайную канцелярию духовенства в течение данных восьми лет составила в среднем 2,4%13.

Но тут необходимо добавить, что львиная доля осужденного в Канцелярии духовенства пришлась на самое начало правления императрицы Анны. Связано это было с неявкой на присягу духовных лиц, в основном — представителей низшего духовенства, когда манифестом от 28 февраля 1730 г. правительство потребовало «государыне присягать»14. Таких «неприсягнувших» священнослужителей правительство в итоге насчитало около 5000 человек15, но в подавляющем большинстве случаев политический подтекст в данном вопросе отсутствовал. Например, епископу Рязанскому Гавриилу (Бужинскому) (1680–1731) докладывали о том, что около 50 членов клира Муромского уезда не явились к присяге «от злого умыслу», но, по проведении расследования, оказалось, что все они отсутствовали по уважительным причинам: кто-то был болен, кто-то находился в отъезде, а кого-то просто не отметили по ошибке16.

Тем не менее правительство совершенно не удовлетворяли подобные ответы, ведь в подобных уклонениях представителей духовного сословия от присяги власть видела преступную оппозицию против императрицы17. В итоге нарушителей повсеместно начали карать: сначала били плетьми, а затем уже приводили к присяге18. Чуть позже воссоздается Тайная канцелярия, которая присоединяется к политическому сыску «неприсягнувших», но к этому времени уже появляется новый манифест от 17 декабря 1731 г., касающийся повторной присяги19, который провоцирует новую волну политических расследований. Это в итоге привело к тому, что в период с 1732 по 1733 гг. доля дел против духовенства составила 37,5%.

В вопросах, касающихся «неприсягнувших», дело порой доходило до глупых казусов. Так, в начале 1732 г. было начато политическое расследование по целой группе лиц только из-за одной фразы, сказанной по глупости. Некий крестьянский мужик Иван Евлампьев, доставляя пакет с различными указами, вдруг решил продемонстрировать свое остроумие и сказал диакону г. Велье Псковской губернии Осипу Феофилактову, что в запечатанном пакете находятся указы «о присяге выбирать де нового государя»20. В итоге из-за одной фразы под следствием оказались сам доставщик указов, диакон Осип — за несовершенный донос, управляющий вотчины самого генерал- прокурора П. И. Ягужинского Борис Торицын — за проведение собственного расследования; также был снят с должности псковский воевода Плещеев — за нежелание проводить расследование21.

Всего, по подсчетам Е. В. Анисимова, за тот же период 1732–1733 гг. через Канцелярию прошло 116 человек по делу о неявке на присягу, из которых 100 являлись представителями православного духовенства22. Но, если рассуждать в рамках десятилетнего правления Анны Иоанновны, подобное масштабное мероприятие само по себе было делом редким (то есть, расследования, связанные с неявкой на присягу, были редким явлением). Подавляющая часть преступлений в период правления Анны Иоанновны относится к различным непристойным словам, ложным изветам и к так называемым «недонесениям» о злых умыслах против монарха, что в совокупности в рамках того же периода с 1732 по 1733 гг. составляло 53% от всех дел, проходивших в то время через Тайную канцелярию, при этом 10% из тех 53% приходилось на духовенство23.

В среде духовного сословия действительно было много недовольных как петровскими преобразованиями, так и церковной политикой, проводимой уже преемниками Петра I, но среди таких негодующих в 1730-х гг. не встречаются агрессивно настроенные организаторы массовых беспорядков, желающие любым способом совершить государственный переворот в стране. Если даже и появлялись тогда какие-то яростные ненавистники государственного строя, это были единичные случаи.

Одним из таких уникальных в своем роде политических дел было нашумевшее расследование против воронежского священника Саввы Дугина, который хотел лично представить императрице свои мысли, изложенные в его «Уставе» по организации государства. «Молю ваше… императорское величество… прочти собою те книги от конца до конца»24, — пишет в 1732 г. в своей записке, адресованной лично императрице, уже лишенный сана расстрига Дугин. Но здесь стоит отметить, что данную записку Савва Дугин написал, уже отбывая свое наказание на каторге по делу, начало которому положили его плохие взаимоотношения с местными властями, а затем усугубили это положение его ответные действия в виде ложных доносов25. То есть, в своем рвении продемонстрировать императрице свои знания и умения в области государственного управления, Дугин желал облегчить свою незавидную участь, за что, кстати говоря, поплатился собственной жизнью26.

В основном критика императрицы и ее законодательства со стороны духовенства была нежесткой, без наличия нецензурных выражений, оскорбляющих честь государыни. Порой это были просто размышления вслух по поводу насущных проблем. Как, например, это было в случае со священником Ларионом Семеновым, на которого в январе 1737 г. по дороге в Симбирск «наехал… человек Трофим»27. В разговоре между делом священник Ларион поделился с этим человеком своими мыслями. «То де церкви Божии запустеют, государыня плохо рассуждает»28, — высказался о. Ларион по поводу именного указа от 1 сентября 1737 г., в котором правительство повелевало призывать церковный притч на военную службу.

Разумеется, для правительства таких слов оказалось достаточно, чтобы открыть против данного священнослужителя сыскное дело. Государственная политика абсолютно не предполагала критику в свой адрес, даже если она осуществлялась в довольно мягкой и простодушной форме, тем более — когда критика выражалась в форме оскорблений.

Такая группа государственных преступлений как непристойные слова, которая входила в один большой пласт политических преступлений по «слову и делу», являлась одной из самых распространенных в среде духовенства. Приведенная Е. В. Анисимовым статистика приговоров в Тайной канцелярии за 1732–1733 гг. демонстрирует, что представители духовного сословия за непристойные слова попадали в Канцелярию достаточно часто: чаще по данным политическим делам проходили только представители крестьянства29. Надо сказать, что данный вид преступлений стал настоящим бичом для неосторожных любителей выразить свои мысли в отношении правительства, и представители духовного сословия также этим злоупотребляли. Причины такого злоупотребления были разными. Одной из основных причин доноса часто становились неосторожно сказанные слова в адрес монарха или обсуждение распространенных слухов.

Так, в 1734 г. Тайная канцелярия разбирала дело архимандрита Вятского Трифонова монастыря Александра. Караульный ефрейтор Еремей Таширев делился подробностями интимной жизни императрицы Анны с ее фаворитом Бироном: «Когда государыня в одной сорочке почивает, то к ней государыне ходит Бирон»30. Данные достаточно распространенные сплетни архимандрит Александр имел неосторожность прокомментировать: «Какая потом она государыня, эдак все разоритца, она сама была за иноземцем в ту веру и верует»31.

В 1734 г. насельник Соловецкого монастыря иеродиакон Иларион также имел неосторожность при братии монастыря прокомментировать указ, запрещающий монахам переходить из одного монастыря в другой без соответствующего благословения. «Кто это затеял все исчезнут»32, — высказался иеродиакон.

Наговорить на «слово и дело» люди зачастую могли и во время пьяных посиделок. Хотя за слова, сказанные в состоянии некоего беспамятства, политический сыск мог сделать обвиняемому небольшое послабление, но все в итоге решалось в индивидуальном порядке и зависело от степени тяжести сказанных слов, тем более, что многие подозреваемые начали злоупотреблять данным оправдательным фактом, ссылаясь на то, что находились в беспамятстве и ничего не помнят. В случае со священником Иваном Федором, который в 1733 г., отслужив молебен в доме приказчика, во время обеда стал утверждать, что он «царского рода», в качестве наказания были применены битье кнутом и ссылка в Сибирь33. Но уже в другом случае, связанном с преподавателем Смоленской духовной семинарии, за неоднократное называние императрицы «курвой» и «чертом», было применено другое наказание. Этот преподаватель иеромонах Кирилл (Ерошевич) был в 1739 г. четвертован «при публике»34. Разница в приговорах существенная — как и сказанные против действующей власти слова обвиняемых. Политический сыск старался всеми силами выяснить — находился ли человек, говоривший различные преступные слова, в состоянии сильного алкогольного опьянения?

Законодательная система политического сыска обязывала абсолютно всех под страхом смерти доносить о любых разговорах, которые хоть как-то касались государыни. Люди всех сословий, в частности и духовенство, будучи свидетелями подобных разговоров, даже несмотря на их абсолютно безобидный посыл, вынуждены были совершать доносы и идти на серьезный риск предоставить недостаточно убедительную доказательную базу. Таким образом, получалось, что люди, которые неосторожно высказывались о государыне и государстве, безответственно ставили под удар не только самих себя, но и окружавших их других людей.

Представители духовного сословия точно также, как и все, боялись либо не успеть донести, либо вообще скрыть факты случившегося «слова и дела». По этой причине священнослужители старались докладывать вовремя, иначе, согласно законодательству, их ожидали серьезные наказания. Например, в 1733 г. священника Ивана Иванова за несовершенный вовремя донос было велено «бить плетьми и по учинении того наказания до священнослужения его не допускать насколько Святейший Синод за-благорассудит»35. Даже родственники обвиняемого представителя духовного сословия порой были вынуждены проходить как свидетели процесса. Например, сын и брат обвиняемого в непристойных словах священника села Николаевского Симбирского уезда Лариона Семенова были вынуждены подтверждать, высказанное их родственником недовольство императорскими указами. Единственное, что они могли для него сделать, так это убедить следствие в том, что о. Ларион Семенов «в то время пьян был только в силе», что, разумеется, не спасло священника от сурового наказания36.

В делах о «недоносах» существовали и исключения, когда по болезни человек просто физически был не в состоянии написать соответствующий рапорт и дожидался улучшения своего самочувствия. Так произошло в деле о вышеупомянутом иеромонахе Кирилле (Ерошевиче). Вице-ректор Смоленской духовной семинарии архимандрит Варфоломей (Любарский) вовремя «не донес для того, что он вовсе в то время был болен… а через кого другого в таком секретном великоважном деле опасен был донести»37. В итоге на первый раз архимандрит Варфоломей отделался строгим предупреждением38, а вот насельнику Александро- Невского монастыря иеромонаху Досифею повезло меньше. Он вовремя не донес о желании другого насельника монастыря иеромонаха Луки «объявить слово и дело», за что и получил в наказание удары плетьми при монахах в обители39.

Как среди духовенства, так и среди представителей иных сословий еще одним распространенным видом политического преступления являлся ложный донос. Подобный донос использовали в качестве некоего «спасательного круга». Объявляя за собой «слово и дело государево», люди надеялись переквалифицировать свое расследование, заняв таким образом роль доносчика, но зачастую подобные действия заканчивались для них плачевно. Распространенным явлением было и объявление «слова и дела» с целью отомстить своему обидчику. Порой люди использовали этот метод даже для шантажа, запугивая своих неприятелей тем, что объявят против них «слово и дело», прекрасно понимая какие проблемы ожидают шантажируемую сторону. Так, в 1733 г. диакон Михаил докладывал, что диакон рижского Петропавловского собора Мирон угрожал протопопу Николаю Ростовецкому — если тот за его пьянство «по него пришлет взять сильно», то диакон Мирон «закричит за собой слово и дело»40. В этом же году сидевший в тюрьме Александро- Невского монастыря головщик иеромонах Лука угрожал наместнику Гервасию тем, что если его не освободят от цепи, то «он скажет за собой слово дело»41. Таким образом, люди надеялись подобными угрозами и шантажом запугать своих недоброжелателей, которым пришлось бы доказывать свою правоту в Канцелярии.

Часто ложный донос использовали для того, чтобы подтвердить свои слова, сказанные либо в состоянии алкогольного опьянения, либо сгоряча и необдуманно. Например, преподаватель Смоленской духовной семинарии иеромонах Кирилл (Еро-шевич) «за неукротимое пьянство и чинимое… ходяще по монастырю бесчиние… посажен был ради исправления его в тюрьму»42. Во время пребывания в этой тюрьме иеромонах Кирилл имел неосторожность кричать, что другой преподаватель семинарии монах Феофил (Оранский) называл императрицу «курвой»43. Впоследствии иеромонах Кирилл решил поменять свои показания и говорил следователям, что, будучи в состоянии алкогольного опьянения, он перепутал монаха Феофила с вице-ректором архимандритом Варфоломеем (Любарским), и что якобы эти слова он слышал именно от него44. Но «в расспросе с подъему и с пытки оной Ерошевич винился» и признался в ложном извете на вице-ректора, утверждая, что придумал это все для того, чтобы «ему Ерошевичу отбыть вины своей»45.

Общая процедура доноса для всех была одинаковой, как, собственно говоря, и весь политический сыск. В 1735 г. был совершен донос на солдата Ивана Седова за то, что он угрожал устроить покушение на императрицу. В итоге весь политический сыск прошел по обычной стандартной процедуре⁴⁶. Единственным отличием в расследованиях дел людей, находящихся в священном сане, была процедура лишения этого самого сана или расстрижение, которое для сыска являлось неким допуском к проведению различных экзекуций над подозреваемым. Следователи политического ведомств а не разделяли подозреваемых на людей в сане и без него, особенно когда дело касалось пыток. Если человек оказывался в стенах Тайной канцелярии либо по подозрению в совершении преступления против государя, либо в качестве свидетеля, либо в качестве доносчика, то перед ведомством стояла конкретная цель — определить, кто из них истинный преступник или преступники, и в соответствии с совершенным преступлением вынести приговор. Таким образом, политические процессы над представителями духовного сословия проходили так же, как и над представителями любых других сословий, если, конечно, речь не шла о делах высокой государственной важности.

Прознавший за кем-то «слово по первому пункту касающееся» представитель духовенства должен был непременно доложить об этом либо своему начальству (правящему архиерею или наместнику монастыря), либо гражданским властям (воеводе или коменданту). При этом местная церковная власть не имела права расследовать преступления политического характера. В ее обязанности входило поверхностное дознание сути дела без лишних подробностей, составление и отправление рапорта в Тайную канцелярию и затем либо передача всех подозреваемых в руки присланного из Канцелярии конвоя, либо самостоятельное осуществление перевозки арестантов в стены Тайной канцелярии.

Проведение местными церковными властями собственного расследования считалось грубейшим нарушением. Епископ Смоленский Гедеон (Вишневский), когда получил рапорт от архимандрита Варфоломея (Любарского) по делу иеромонаха

Кирилла (Ерошевича), решил провести собственное расследование с выяснением всех причин и фактов. В итоге задержка официального следствия по делу иеромонаха Кирилла составила чуть больше месяца. За проявление такой преступной инициативы епископ Гедеон мог также оказаться под следствием в стенах Тайной канцелярии, но смоленскому епископу повезло. Он ссылался на то, что подобное «великоважное дело никогда ему епископу не случалось, не дознал де он как во оном лучше поступить». Поэтому, чтобы «прочие помянутому… Ерошевичу в вышеозначенном злодействе единомышленники… дабы не сбежали», епископ Гедеон и провел следствие, которое, по его словам, проходило «в великом секрете»47. Следствие было удовлетворено таким ответом, и в итоге смоленский епископ отделался лишь строгим предупреждением о том, чтобы «впредь… имел предосторожность и поступал по силе ее императорского величества указов»48.

Следствие внимательно следило и за тем, чтобы информация о политических процессах не получала дальнейшего распространения. Любое упоминание о самой сути политического дела или о том, что человек когда-то был наказан или сейчас несет наказание за какое-то конкретное политическое преступление, до начала расследования, во время расследования или после также считалось грубейшим нарушением и каралось следователями. Человеку достаточно было лишь сказать, что он осужден по «важному делу», и все лишние вопросы у его любопытных собеседников должны были сразу отпасть. В Тайной канцелярии даже существовала стандартная процедура. После первого цикла допросов, когда следствие находилось на стадии между допросом и пыткой, со всех участников политического процесса брали специальную расписку о том, что они «никому ни чрез что не под каким видом ни письменно ни словесно не должны сообщать, а ежели они об оном с кем будут иметь разговоры или кому как сообщат… за то учинена им будет смертная казнь»49.

Так, в 1735 г. уже тогда расстриженному и повторно судимому Ивану Федорову за распространение информации о прошлом следствии было приказано «учинить наказание бить кнутом и вырезать ноздри и дабы впредь от него Федорова непристойных злодейственных слов произносимо быть не могло, урезать у него языка и отослать на каторгу вечную»50. Как видно, наказание расстриженный священник получил суровое, но жизни лишать его в се-таки не стали.

Процедура перевозки подозреваемых в Тайную канцелярию была стандартной для всех. Конвоирам давались соответствующие инструкции, в которых описывались имена преступников, правила перевозки и прочее, также конвоирам выдавились деньги на дорогу — прогонные. Инструкция также требовала, чтобы конвоиры следили за состоянием здоровья своих арестантов. Так, в 1738 г. для расследования политического дела конвоиры должны были доставить из Киева в Москву архиепископа Черниговского Илариона (Рогалевского) (?–1738). Ввиду того, что архиепископ Иларион был на тот момент «в плохом здравии», начальник караула принял решение в помощь епископу «трех служителей… для услужения взять при оном же архиерее»51.

Во время перевозки случалось и так, что ввиду плохого состояния здоровья кто-то из арестантов мог не пережить данное путешествие и умереть в дороге. Так и произошло с архиепископом Черниговским, который умер 28 ноября 1738 г. в селе Городня, так как «в тот день был он весьма слаб и заливала мокрота»52. Интересен тот факт, что указ о погребении архиепископа Илариона был отправлен только спустя 10 дней. До этого времени черниговский архиепископ оставался непогребенным в местном храме села Городня, без соответствующего указа начальник караула не посмел его похоронить53.

Отдельного внимания заслуживает процедура описи всего имевшегося у архиепископа Илариона имущества. Был составлен очень подробный реестр с описью всех личных вещей архиепископа: различные предметы быта, вроде одеял и чарок с чайником, облачения, а также денежные средства. Данный реестр был вместе со всеми вещами покойного архиепископа доставлен в Тайную канцелярию, где все имущество было оценено с составлением очередного реестра и оставлено на хране-ние54. Причем в Киево- Печерскую обитель, где архиепископ проживал до отправки в Москву, также отправили запрос на опись всего остального имущества55. Таким образом, процедура описи и оценки личного имущества распространялась не только на осужденных на смерть или каторгу колодников, но и на умерших при перевозке в Тайную канцелярию арестантов. Само дело черниговского архиепископа не раскрывает дальнейшую судьбу его личного имущества, но известно, что книги из личной библиотеки архиепископа Илариона были подарены монастырям Черниговской епархии и Киево- Печерской лавре56.

Следствия по политическим процессам над православным духовенством, записанные в журналах Тайной канцелярии, не повествуют о каком-то особом содержании священнослужителей в тюрьме Канцелярии. Тем самым этот и другие факты, описывающие ведение политических расследований дел представителей духовного сословия, говорят о том, что условия их содержания были такими же, как и у остальных колодников Петропавловской крепости.