Понятие и содержание социально-политической культуры в социально-философской перспективе

Бюллетень науки и практики / Bulletin of Science and Practice

УДК 323.2                                       

Феномен социально-политической культуры, находящийся на стыке коллективного сознания, социального действия и институционального дизайна, является ключевым для понимания механизмов воспроизводства и трансформации общественных порядков. В современном научном дискурсе, однако, наблюдается своеобразный концептуальный разрыв: с одной стороны, понятие «политической культуры», глубоко разработанное в политологии, фокусируется преимущественно на установках и ориентациях индивидов по отношению к политической системе [1].

С другой стороны, социологический анализ «социальной культуры» часто абстрагируется от специфически властных и политических измерений социальности. В результате целостный феномен, в котором ценности, практики и институты сплетены в единый комплекс, регулирующий отношения «общество — власть», оказывается расчлененным между дисциплинами. Преодоление этой фрагментации требует обращения к методологическому аппарату социальной философии, способной задать онтологические и аксиологические основания для интегративного исследования. В российской науке интерес к проблематике политической культуры сформировался в 1970-80-е годы и был связан, прежде всего, с критическим анализом западных концепций [2, 3].

В постсоветский период произошла значительная дифференциация подходов: от изучения исторических типов политической культуры России до прикладного измерения электорального поведения [4].

Однако, как справедливо отмечает Н. С. Розов, многие исследования носят «промежуточный» характер, не поднимаясь до уровня социально-философского обобщения, которое позволило бы связать ментальные структуры с цивилизационными механизмами [5].

Социально-философская рефлексия оснований политического, активно развивающаяся в трудах К. Х. Момджяна, В. Г. Федотовой, А. А. Гусейнова, создает необходимый метатеоретический фундамент [6, 7].

В частности, категории «социальная деятельность», «общественные отношения», «власть» и «ценность», разработанные в рамках деятельностного подхода, позволяют рассматривать социально-политическую культуру не как набор статичных аттитюдов, а как динамическую систему опредмечивания и распредмечивания коллективных смыслов в пространстве публичного взаимодействия. Работы В. В. Ильина, акцентирующие роль идеологических и мировоззренческих структур в конституировании политической реальности, также являются важной теоретической основой для нашего исследования [8].

Таким образом, в системном социально-философском синтезе, предлагающем рассматривать социально-политическую культуру в качестве интегральной системы, опосредующей взаимопереход коллективного сознания, социального действия и институционального порядка в сфере отношений власти и общества.

Классическое определение Г. Алмонда и С. Вербы, трактующее политическую культуру как «совокупность ориентаций относительно политических объектов», задало на decades вперед психологизирующий и индивидуалистический вектор её исследования [1].

Несмотря на свою операциональную полезность для эмпирических исследований, данный подход был подвергнут обоснованной критике за статичность и отрыв от широкого социального контекста. Как отмечает российский исследователь Е. Б. Шестопал, такой взгляд «упускает из виду символические, ритуальные и дискурсивные аспекты политики, которые являются не менее важными, чем индивидуальные установки» [9].

В отечественной литературе предпринимались попытки преодолеть эту ограниченность. Так, К. С. Гаджиев определяет политическую культуру шире — как «исторически сложившиеся, относительно устойчивые политические представления, убеждения и ориентации, а также обусловленные ими модели и нормы политического поведения...» [3].

Это определение уже включает в себя поведенческий компонент, но всё же оставляет в тени институциональное измерение — ту самую «кристаллизованную» форму, в которой культура приобретает устойчивость и принудительную силу. Социологический подход, представленный в работах П. Штомпки, смещает акцент на практики и доверие как основу социального капитала [10].

Однако при этом политическое зачастую растворяется в социальном, а вопрос о специфике властных отношений и их культурном обосновании уходит на второй план. Возникает теоретическая потребность в понятии, которое: интегрировало бы когнитивноценностный слой (что мыслят и во что верят), описало бы слой практический (что и как делают), объяснило бы их связь со слоем институциональным (в какие устойчивые формы это воплощено). Именно эту задачу призвано решить понятие «социально-политическая культура», рассматриваемое в социально-философской перспективе. Его центральная гипотеза состоит в том, что политическое не существует вне социального как своей питательной среды, а социальное, в свою очередь, всегда структурировано отношениями власти и авторитета, то есть имманентно политично. Культура в этом контексте выступает медиатором этой диалектической связи. Выстроенная социально-философская модель социально-политической культуры, интегрирующая ценностную матрицу, практики и институты, позволяет перейти от статического описания к анализу её ключевых динамических функций в общественной жизни. Важнейшими из них являются обеспечение легитимности (стабильности) политического порядка и формирование потенциала для его трансформации. Данный раздел призван продемонстрировать эвристическую силу предложенного подхода, раскрывая диалектику устойчивости и изменчивости, которая пронизывает социально-политическую культуру как живую, исторически развивающуюся систему. Анализ будет осуществлен через призму взаимодействия её трех компонентов. Классическая политическая наука, восходящая к М. Веберу, рассматривает легитимность преимущественно как веру в правомерность власти и её институтов [11].

Однако социально-философский ракурс позволяет углубить это понимание, раскрыв саму эту веру как продукт сложного культурного процесса. Легитимность предстает не как разовая данность, а как постоянный и contested процесс культурного производства, воспроизводства и оспаривания значений, в котором задействованы все три элемента социально-политической культуры.

Ценностно-идеологическая матрица выполняет функцию смыслового фундамента, задавая «символический универсум», в рамках которого конкретные институты и действия власти обретают (или теряют) значения «справедливого», «традиционного», «прогрессивного», «нашего». Как отмечает В. А. Ачкасов, легитимация всегда есть «символическое конструирование социальной реальности», опирающееся на архетипические культурные коды и нарративы [12].

Например, институт сильной государственности в российском контексте легитимируется не только рационально-прагматическими доводами, но и через постоянную апелляцию к исторически укорененным ценностным комплексам соборности, державности и патернализма, которые являются частью глубинной ценностной матрицы. Социально-политические практики выступают операциональным уровнем, каналом, через который абстрактные ценности и идеологические конструкции материализуются в повседневных взаимодействиях граждан между собой и с институтами власти. Ритуалы выборов, публичные слушания, судебные процессы, митинги, обращение в СМИ, а также, напротив, практики уклонения от формального взаимодействия с государством (например, поиск неформальных «обходных путей» или патерналистское ожидание инициативы «сверху») — все они являются инструментами ежедневного подтверждения, корректировки или подрыва легитимности. Через эти практики индивиды не просто следуют правилам, но и активно интерпретируют и переопределяют их. Исследование О. Ю. Малиновой о символической политике ярко демонстрирует, как борьба за интерпретацию и присвоение ключевых понятий («демократия», «патриотизм», «справедливость») в публичном пространстве является центральной легитимирующей/делегитимирующей практикой [13].

• Н.    Н. Федотова справедливо подчеркивает, что именно через повторяющиеся практики происходит трансляция и закрепление культурных норм [14].

Институциональные формы объективируют, кристаллизуют и закрепляют результаты этого непрерывного процесса, придавая ему устойчивость и предсказуемость. Они представляют собой «застывшую» или «овеществленную» культуру, структурирующую поле социально-политических возможностей и ограничений. Однако институты не являются раз и навсегда заданными монолитами. Их стабильность и эффективность напрямую зависят от того, насколько успешно они «подпитываются» соответствующими, санкционирующими их практиками и разделяемыми ценностными смыслами. М. В. Ильин и Б. И. Коваль, анализируя взаимосвязь культуры и порядка, указывают на необходимость соответствия между формальными институтами и неформальными культурными нормами [15].

Кризис легитимности, с позиции нашей модели, можно описать как ситуацию глубокого и нарастающего рассогласования (диссонанса) между этими тремя уровнями: когда формальные институты (например, либерально-демократические) перестают «резонировать» с преобладающими повседневными практиками (ориентированными на клиентализм, патронаж) и глубинными ценностными ориентациями (коллективистскими, этатистскими, эгалитарными). Если функция легитимации связана с поддержанием системной устойчивости, то способность к трансформации раскрывает динамическую, адаптивную природу социальнополитической культуры. Анализ трансформационных процессов через предложенную триаду позволяет преодолеть упрощенные представления о культуре как о «барьере на пути изменений» и увидеть в ней внутренний источник и специфический механизм общественной динамики. Трансформация начинается не с формальной смены институтов, а с подвижек в ценностно-идеологической матрице и возникновения новых практик. Новые идеи, заимствованные или рожденные в результате внутреннего развития, социальные теории, философские концепции, как отмечал Б. Г. Капустин, сама политическая теория является формой осмысления современности [16].

Постепенно эродируют старые смысловые основания. Параллельно, часто в латентной форме, возникают и апробируются новые социально-политические практики – солидарные действия, формы самоорганизации, дискурсивные стратегии, – которые пока не имеют институционального оформления, но уже предлагают альтернативные модели взаимодействия. На следующем этапе эти новые ценностные ориентации и устоявшиеся практики вступают в конфликт с существующими институциональными формами, которые более не способны их адекватно регулировать или инкорпорировать. Возникает «напряжение» в системе. Разрешение этого напряжения может идти по пути институциональной инновации – создания новых или кардинальной модификации старых институтов с целью приведения их в соответствие с изменившимися культурными реалиями. Именно так возникали исторически многие политические институты современности.

Таким образом, социально-политическая культура выступает здесь как среда и медиум изменений. Она задает не только границы возможного, но и язык, формы и траектории трансформации. Революционные сдвиги, с этой точки зрения, представляют собой не просто институциональный коллапс, а ситуацию тотального разрыва между всеми тремя компонентами, когда старая матрица ценностей дискредитирована, старые институты не работают, а новые практики носят хаотичный и конфликтный характер. Эволюционные же изменения происходят через более плавное и непрерывное взаимное приспособление ценностей, практик и институтов. Интегративная социально-философская модель социальнополитической культуры, рассматривающая её как единство ценностно-идеологической матрицы, социально-политических практик и институциональных форм, предоставляет мощный аналитический инструмент. Она позволяет:

Анализировать легитимность как комплексный, многоуровневый и процессуальный феномен, укорененный в историческом контексте и повседневных взаимодействиях, а не как простую «веру в законность».

Объяснять механизмы общественной трансформации, выявляя диалектическую связь между изменениями в сознании, поведении и институциональных структурах, и преодолевая разрыв между культурологическим и институциональным подходами.

Проводить сравнительные исследования, выявляя, почему схожие формальные институты в разных культурных контекстах приводят к различным социально-политическим результатам и обладают разной степенью устойчивости.

Данный подход подтверждает, что социально-политическая культура является не фоном, а активным, структурирующим началом политической жизни, фундаментальным фактором, обусловливающим как устойчивость, так и изменчивость общественного устройства.