Роман С.А.Ауслендера "Пугачевщина" и пугачевская тема в советской литературе 1920-х годов

Исследователи не раз подчеркивали, что исторические катаклизмы ХХ в. актуализировали интерес писателей к драматическим моментам прошлого, к трагическим образам народных заступников, к числу которых в 1920-е гг. относился Емельян Пугачев1.

Роман С.А.Ауслендера «Пугачевщина» был опубликован в 1928 г. К этому времени уже увидели свет драматическая поэма С.Есенина «Пугачев» (1921), пьеса К.Тренева «Пугачевщина» (1924; 1925 – премьера на сцене МХАТа), «напевные стихи» И.Рукавишникова «Пугачевщина» (1925–1929). Между данными произведениями, разными по жанрово-стилевой и родовой принадлежности, степени художественности, оказалось немало общего. Их сближали не только тема и время создания; все они, так или иначе, сориентированы на историософию пореволюционной эпохи. Сопоставить «Пугачевщину» Ауслендера с каждым из них – значит вписать исследуемый роман в литературный контекст.

С «Пугачевым» С.Есенина роман Ауслендера сближала опора на трехтомный труд историка Н.Ф.Дубровина «Пугачев и его сообщники» (1884). Оба писателя в качестве своего «оппонента» из-

° © Евсина Н.А., 2013

брали А.С.Пушкина. Ауслендер, используя сюжетную схему «Капитанской дочки», переписал ее «по-советски». В «Пугачевщине», как и в пушкинской повести, завязкой действия служит встреча молодого героя с «царем мужицким», действие кульминирует в эпизодах непосредственного участия вождя народного восстания в личной судьбе вымышленных персонажей (он возвращал «долг» за некогда проявленную ими сердечность); развязка совпадает с его трагической гибелью. Ауслендер-романист, подключив свой роман к главной теме «Капитанской дочки» – к теме отца, подлинного и мнимого, переосмыслил ее, предложил свой ответ на прозвучавший в эпиграфе к пушкинской повести вопрос: «Да кто его отец?».

Полемически к своему литературному предшественнику был настроен и С.Есенин, считавший, что многое классик изобразил неверно: «Прежде всего, сам Пугачев. Ведь он был почти гениальным человеком, да и многие из его сподвижников были людьми крупными, яркими фигурами, а у Пушкина это как-то пропало» [цит. по: Розанов 1990: 450–451]. И Ауслендер, и С.Есенин, работая над исторической темой имели в виду недавние события, «подсвечивали» историю современностью. А.Марченко полагала, что поэт (а вслед за ним и Ауслендер) в изображении Крестьянской войны XVIII в. учитывал опыт русского бунта XX столетия, в частности, – движения под руководством А.В.Колчака [Марченко 2006: 126–127].

Не менее очевидны и отличия между произведениями С.Есенина и Ауслендера. В поэме авторский интерес сосредоточивался на личности предводителя восстания, в романе – писательское внимание фокусировалось на Крестьянской войне в целом и на ее вожде в частности; С.Е-сенина интересовал по преимуществу Пугачев, Ауслендера – пугачевщина (заглавия сопоставляемых произведений прямо выражали авторские предпочтения). Ауслендер предпринял попытку целостного показа, панорамного освещения народного восстания.

В поисках исторической конкретики обращался к работе Н.Ф.Дуб-ровина и К.Тренев. Современные историки театра, оспаривая ориентацию драматурга на работы М.Н.Покровского (на ней настаивали многочисленные критики пьесы К.Тренева), указывали на знакомство автора с трудом Н.Ф.Дубровина. Так же, как до него С.Есенин, а вслед за ним и Ауслендер, К.Тренев учитывал опыт А.С.Пушкина («История Пугачева»), по мнению исследователей, «подсказавшего» ему и концепцию пьесы, и многочисленные детали [Айзенштадт 1966: 90].

Если С.Есенин сосредоточился на внутреннем смятении героя, вызванным необходимостью принять чужое имя, то К.Тренев пытался показать превращение обыкновенного казака в народного вождя. Его интересовала диалектика внутреннего роста Пугачева как народного предводителя. Драматург прослеживал, как, будучи «игрушкой» в руках казацких старшин вначале, он впоследствии становится лидером массы, способным повести ее за собой. Комическое в его образе, отчетливо проступавшее в первых картинах, согласно авторской логике призвано было разрушить романтический ореол героя. Одновременно с усложнением характера уходили на второй план и комические черты уступая место героическим и трагическим в финальных сценах.

Если С.Есенин утверждал, что «пугачевщина – не бабий бунт» и на этом основании отказывался от женских образов, то К.Тренев едва ли не одним из центральных персонажей своей драмы сделал Устинью Кузнецову, супругу «мужицкого царя». Яицкая казачка Устинья (до встречи с Пугачевым мечтавшая о монашеском постриге) – не только его любовь, но и опора в ратных делах; ей он обязан своим внутренним преображением.

Следует заметить, что Ауслендер обладал редким даром «расцвечивать» прошлое; были в его художественной «палитре» и комические краски. Однако в «Пугачевщине» он почти не прибегал к ним. В плане «оживления» исторического повествования не воспользовался писатель и возможностями, которые открывала ему любовная линия (Пугачев – Устинья), весьма оригинально разработанная К.Треневым.

В произведениях С.Есенина, И.Рукавишникова, К.Тренева и Ауслендера отчетливо видны совпадения в изображении самого Пугачева. Устойчивым, в частности, является связанный с его образом мотив жертвенности. Для есенинского Пугачева объявление себя Петром III мучительно; «мертвое имя» для героя, как «смердящий гроб», в который трудно влезть, когда «кровь и душа Емельяновы» [Есенин 1998: 28]. В пьесе К.Тренева эта обреченность приобретает христианские, мученические коннотации. Сравнения Пугачева с Христом разбросаны по всему тексту. Устинья на замечание одной из казачек о том, что «старшинские-то кричат: “Не настоящий царь – самозваный”», отвечает, что «Христа тоже не признавали, покуль не умучили…» [Тренев 1986: 39]. Казак Перфильев перед казнью просит у Пугачева прощения за то, что не уберег от «Юды Лысого» [Тренев 1986: 71]. Как Христос был предан одним из своих учеников – Иудой так и Пугачев становится жертвой заговора своих «детушек» казаков. В произведениях И.Рукавишникова и Ауслендера, мотив жертвенности лишен христианских ассоциаций. Пугачев здесь не мессия, он – выдающийся человек, наделенный мужеством принять свою судьбу какой бы она ни была.

У К.Тренева, как и у Ауслендера, народ предстает в череде ярких образов, к числу которых относится, к примеру, Барсук. Его история обнаруживает немало общего с романной историей Андрейки (с поправкой на возраст: вымышленный герой Ауслендера намного младше Барсука). Андрейка заступается за свою сестру Груню. Барсук – за «слопавших бламанже» девок. Помещик приказывает отправить его «под землю» (в романе Ауслендера аналогом «подземелья» служит черный амбар Афанасия, в котором томился Андрейка), но начавшийся бунт позволяет ему не только спастись, но и повести за собой народ. Андрейка отправляется за Пугачевым, оставляя и свою сестру, и дядю Максима. Барсук призывает оставить жен и детей «на бога» и «идти на Яик в казаки, царю на подмогу» [Тренев 1986: 27]. Для обоих героев нет дороги назад; оба готовы следовать за Пугачевым до самой смерти «как рой за маткой» [Тренев 1986: 63]; оба пытаются уберечь своего кумира от предателей-казаков. Отмеченные переклички весьма показательны; менее всего они свидетельствуют о прямых заимствованиях; правильнее, как кажется, вести речь о типологическом сходстве: общие представления о крепостнической России времен Крестьянской войны, порождали и сходные художественные отражения ее в литературе.

Поэма С.Есенина в гораздо меньшей степени, чем произведения Ауслендера, К.Тренева, И.Рукавишникова, испытала на себе давление формировавшейся в общественном и эстетическом сознании пореволюционной эпохи советской историософской доктрины. Сходство между «Пугачевщинами» Ауслендера, К.Тренева, И.Рукавишникова обусловливается ее диктатом.

Согласно советским историософским представлениям, прошлое – «колыбель» настоящего, Крестьянские восстания XVII–XVIII вв. под предводительством И.Болотникова, С.Разина, Е.Пугачева – подготовительные этапы на пути к победоносной пролетарской революции.

Наиболее последовательно данная идея воплощена в поэме И.Рука-вишникова. У него Пугачев – лишь «первый камень». Свою главную задачу герой видел в том, чтобы слух о нем докатился до столицы, и в «сердце русском» свила гнездо птица-воля, которая будет, постоянно напоминать о народном восстании, и призывать русский люд к новой войне за свободу, пророчествуя, «что придет пора-времечко, еще разок народ поднимется. И то будет в последнее» [Рукавишников 1927а: 73] «Воля вольная» придет через «сто годов с сороком, с годом» [Рукавишников 1927б: 164] после казни народного заступника, то есть как раз – в октябре 1917 г. Не менее прямолинейно мысль о поступательном движении истории выражена в пьесе К.Тренева. Ее герои уверены что «царь названный» проложит «дорожку царям настоящим» [Тренев 1986: 70]. Самыми показательными являются последние слова предводителя народного восстания, призывающего к дальнейшей борьбе: «Последнюю мою зорю пробили. А как первую твою зорю пробьют подымайся, – слышишь!» [Тренев 1986: 71]. В романе Ауслендера после признания Пугачева царем один из его сподвижников говорит о свершившемся деле как о «великом почине» [Ауслендер 1928: 34]. Намек на грядущий размах революционных событий содержится в рассказах о пугачевской армии «царского посла» Андрейки, где войско мужицкого царя превращается в «несметные тысячи», и на «десятки верст» видны виселицы с «тысячами помещиков, генералов, приказных» [Ауслендер 1928:106]. В сознании героев локальный крестьянский мятеж приобретает общегосударственный характер, его масштабы заметно преувеличиваются и заставляют вспомнить о всенародном восстании, охватившем октябре 1917 г. всю Россию.

Сравнение исторического романа Ауслендера с «Пугачевщинами» К.Тренева и И.Рукавишникова позволяет подчеркнуть его стилевую специфику. «Пугачевщину» И.Рукавишникова как фольклорную стилизацию отличала характерная для народного творчества образность устно-речевые интонации, песенный лад. В «Пугачевщине» К.Тренева ярко выражена ориентация на «чужое» слово, актуализация сказовых форм, направленная на создание словесно-речевого «портрета» изображаемой исторической эпохи. В романе Ауслендера исторический колорит передается главным образом с помощью предметно-бытовых реалий. На фоне произведений И.Рукавишникова и К.Тренева очевидным становится отсутствие стилизации в его «Пугачевщине», свобода от «плена времени».

Сопоставительный анализ произведений С.Есенина, К.Тренева И.Рукавишникова, Ауслендера убеждает в том, что потребность в эпическом освещении Пугачевского движения назрела уже в 1920-е гг., и каждый из рассмотренных нами авторов дал свой «ответ» на этот «запрос» пореволюционной эпохи. «Народную эпопею» в том смысле какой вкладывали в данное понятие советские критики, никто из них не написал, и это никак не сказывается на сегодняшнем восприятии их произведений. Историко-литературное значение «Пугачевщины» Ауслендера заключается в том, что она явилась одним из первых опытов романного освоения Пугачевской темы в советской литературе 1920-х гг.