Соотношение репрессивных и символических инструментов в династической борьбе в России XV в.

Проблематика «отмены» при изучении исторических форм политической борьбы возникает в тех случаях, когда есть потребность в выявлении символического значения мер, которые применяются по отношению к тем, кого хотят вывести из конкурентной борьбы за власть. Сами по себе репрессии, применяемые к побежденным, не обязательно являются «отменой». Более того, известны случаи, когда физическое устранение конкурента во власти приводила к «героизации» и возвеличиванию его образа. Наиболее яркий пример этого – судьба «царевича Дмитрия» и использование его образа в политической борьбе Смутного времени. Символическая деятельность по снижению образа кого-либо из участников политической борьбы (с целью его частичной или полной «отмены») тесным образом связана с понятием легитимности государственной власти. Общая цель применения механизмов «отмены» состоит в том, чтобы:

• –    лишить конкурента «личной харизмы» в том обществе, где харизматическая легитимность (по Веберу) является доминирующей формой легитимации;

• –    противопоставить образ конкурента в борьбе за власть тем верованиям, традициям, обрядам и ритуалам, которые служат ориентирами в признании легитимности власти в том обществе, которое ориентировано именно на традиционные формы легитимности и, тем самым, «демонизировать» конкурента;

• –    привнести в образ конкурента черты «носителя зла», деятельность которого неизбежно принесет вред стране и населению – в обществе, ориентированном на рациональные формы легитимности.

При том, что «чистые» типы легитимности в реальной жизни почти не встречаются, а в каждом обществе действует комбинация традиционности, рациональности и харизматичности, механизмы «отмены» работают как многоцелевые, ориентированные на снижение образа конкурента в глазах различных слоев населения, но прежде всего – в слоях политической и управленческой элиты.

Важно отметить, что активация механизмов отмены происходит либо в период транзита власти, либо в состоянии кризиса, которое может привести к транзиту. В том обществе, в котором действуют сильные, устойчивые и хорошо отработанные институты транзита (будь то традиция наследования монаршей власти в феодальное время или процедуры, сопровождающие выборы главы государства в демократических странах), механизмы отмены задействованы как профилактические. Они сопровождают отработанные временем процедуры, но не заменяют их. Там же, где институты транзита еще не сложились в полном виде или же разрушены действием внутренних или внешних политических сил, механизмы отмены могут играть решающую роль. а процедуры – лишь оформляющую.

В XV в. Российское государство переживало период становления, осложненного борьбой за независимость от Орды. Важными чертами этого процесса (в рамках интересующей нас темы) были:

• –    резкое расширение государственной территории, с включением в состав России ряда прогосударственных образований и этносов, обладающих собственными специфическими представлениями о власти и традициях ее достижения и реализации;

• –    столь же резкий разрыв со многими традициями во властной сфере, часть из которых угасла под воздействием власти Орды, а другая часть была этой властью искажена;

• –    полное исключение из властной сферы горожан как субъекта политической жизни. Процесс этот был начат московскими великими князьями еще в XIV в., а завершен в XVI – ликвидацией веча в Пскове;

• –    трансформация властной элиты, которая привела к усилению персональной власти государя Всея Руси, значительному росту его полномочий и ослаблению прежде существовавших институтов феодальной власти;

• –    начало формирования общерусских органов государственного управления, которое пришлось на конец рассматриваемого периода.

Все обозначенные выше тенденции указывают на слабость или же отсутствие тех институтов, которые могли бы придать устойчивости государственной власти, в особенности формам ее транзита. Следствием этого стал кризис легитимности и персонализация форм транзита в первой половине рассматриваемого периода, что получило в историографии название «Феодальная война». В дальнейшем, московские правители (в особенности Иван III) предпринимали настойчивые попытки институализации процесса транзита, в частности введением института «соправления» и соблюдением обряда венчания нового правителя «шапкой Мономаха». Но поскольку процесс институализации всегда занимает длительный период и требует неоднократной смены поколений, при слабых институтах персонализация транзита играла ключевую роль, а значит, были необходимы инструменты «отмены» конкурентов.

Проблематика данной статьи ориентирована на ситуации политического конфликта, в которых возникала потребность символической «отмены» конкурента. Это «Феодальная война», правление Ивана III и конфликт между наследниками-соправителями Ивана III, великими князьями Дмитрием Внуком и Василием Ивановичем. Политическая сторона всех вышеупомянутых событий подробно изучена в отечественной историографии 2-й половины ХХ и начала XXI в. [2] и отражена в целом ряде монографических исследований [1; 3; 5]. В современных исследованиях происходит постепенное расширение проблемного поля за счет обращения к таким сюжетам, как выявление политических амбиций представителей православной церкви [10]. В ситуации с «отменой» Батыя современных исследователей интересует эволюция семантики власти в публицистике данной эпохи (в частности, в политическом тексте Вассиана Рыло [14, c. 136]) и ее политическая стилистика [19, 19–21]. Особое внимание уделяется внутриэлитным конфликтам, проявлявшимся в рассматриваемых в данной статье ситуациях [4; 11]. Отметим здесь трактовку внутриэлитного конфликта как борьбы «реформаторов» с их консервативными противниками, «не сумевшими осознать … грандиозных задач социального переустройства» [12, c. 93], что переводило, по мнению автора, конфликт на уровень столкновения политических сил, отстаивающих разные варианты государственной политики [13, c. 14].

Вместе с тем появляются исследования, в которых обозначается возможность использования понятия «культура отмены» применительно к характеристике политических процессов глубокого прошлого [16], в рамках поворота историков к изучению «политики памяти» [20]. Такого рода исследования позволяют выявить социокультурные доминанты политической деятельности, поскольку «культура отмены» – это, прежде всего, набор символических действий, либо опирающихся на сложившиеся стереотипы политического поведения, либо их опрокидывающие.

Задача данной статьи – выявление инструментов «отмены» политических конкурентов в кризисных ситуациях, возникавших на протяжении XV – начала XVI в. Для решения этой задачи необходимо применение методов социокультурной истории, прежде всего сочетание семантического и семиотического анализа как конкретных текстов, выражавших интенции «отмены», так и соответствующих политических поступков, этими текстами зафиксированных.

Символика «отмены» Василия Косого

Первая, в XV в., ситуация «отмены» политического конкурента в Московском княжестве была следствием династического спора в потомстве Дмитрия Донского и послужила триггером к перерастанию династического конфликта в кризис легитимности, именуемый «Феодальной войной». Сам же династический кризис может быть обозначен, как «конфликт завещаний». По завещанию Дмитрия Донского по смерти его старшего сына Василия, следующий сын должен был получить «князь Васильев удел» [7, c. 35], что могло быть трактовано как переход титула великого князя к князю Галичскому и Звенигородскому Юрию Дмитриевичу. Завещание же в.к. Василия Дмитриевича, составленное в 1423 г., оставляло место для разных трактовок: «А даст бог сыну моему великое княжение, ино и аз сына своего благословляю, князя Василия» [7, c. 61]. Таким образом, в претензии Юрия Дмитриевича на великое княжение было три сильных аргумента: а) «старшинство» в роду потомков Ивана Калиты, б) завещание отца, в) не вполне четкое указание в завещании его старшего брата о передаче титула именно Василию Васильевичу.

Неприезд князя Юрия Дмитриевича на свадьбу племянника стал первым актом символической политики («старший» не едет к «младшему»), а приезд его сыновей Василия Косого и Дмитрия Шемяки – вторым («равные» едут к «равному»). Акт «отмены», предпринятый на свадьбе, стал ответным действием в символической политике, совершенным матерью в.к. Василия Васильевича, Софьей Витовной. Вот описание этого действия в Ермолинской летописи: «В лето 6941 женися князь великы Василий Васильевич, февраля 8 и на той свадьбе Захарий Иванович Кошкин ималеи за пояс у князя Василия у Юревича у Косого, и князи и бояре разъехашеся по домам, а князь Василей да князь Дмитрей Шемяка совокупяся и поедоша к отцю своему в Галич» [8, c. 147].

Чуть больше информации дает Воскресенская летопись: «… позна Петр Константинович на князе Василие пояс золот, на чепех, с каменьем, что был приданой князя великого Дмитрия Ивановича от князя Дмитрия Константиновича Суздалского (…) княгиня же великаа Софья снят с него тогды, и с того князь Василей и князь Дмитрей раззлобишеся побегоша с Москвы к отцу в Галич…» [6, c. 97]. Причем в том месте, где в этой цитате поставлен пропуск, в летописи представлена подробная история «переходов» пояса из руки в руки, объясняющая, каким образом он попал к Василию Косому. Такое внимание к поясу может быть объяснено только тем, что золотые пояса – важнейшая часть того, что именуется «регалиями княжеской власти» и даже «символами великокняжеской власти» [18, c. 16-17].

Оба источника дают общую картину демонстративного акта символической политики – насильственного изъятия одной из регалий великокняжеской власти в присутствии представителей высшей московской знати («князей и бояр»). Применение насилия в этом акте показывают глаголы «имать» и «снять».

Но это не было репрессией, а стало показательным актом унижения, что должно было решить политическую задачу – зафиксировать подчиненное положение «младшей» ветви династии по отношению к «старшей».

В этом акте проявились две важные черты актов символической политики, периода «Феодальной войны». Первая – демонстрация власти важнее тяжести репрессии. Вторая – демонстративное унижение фиксирует «отмену» прав на престол. Обе эти черты были производными от исторически сложившейся традиции княжеского поведения, в которой со времен Владимира Святого и Ярослава Мудрого принято было обозначать внутридинастическое насилие как «каинов грех». Особо отметим, что акт символической политики («отмены») включал демонстративное насилие, но не сопровождался репрессиями, которые бы воздействовали на жизнь, здоровье или свободу «отменяемых».

Репрессивный крен в актах «отмены» в «Феодальной войне»

Символическая «отмена», не подкрепленная физическими репрессиями, не воспринималась как окончательная и могла стать своеобразным «катализатором» вражды, о чем нам говорит использование выражения «раззлобившись» в Воскресенской летописи. Соответственно, с каждым новым актом «отмены» уровень демонстрации падал, а уровень репрессий рос, правда не сразу.

В военном противостоянии между в.к. Василием Васильевичем и его дядей Юрием Дмитриевичем поражение в сражении вело к отказу (часто временному) от титула великого князя по соглашению с победителем и получение «в удел» того или иного города, что, собственно, и фиксировалось договорной грамотой: «А на сем на всем, брате молодший, князь Юрий Дмитриевич целуй ко мне крест, к своему брату старейшему, к великому князю старейшему, к великому князю Василью Васильевичю…» [7, с. 78]. Ни репрессий (насильственного ограничения прав), ни «отмены» (символического унижения) эти соглашения не предполагали. Такого рода династическая политика продолжалась и после смерти Юрия Дмитриевича, свидетельство чему – договорная грамота от 12 июня 1436 г. между в.к. Василием Васильевичем и князем Дмитрием Шемякой, начальные строки которой воспроизводят формулу прежних грамот: «Божьей милостью и пречистой богоматере и по нашей людьми, на сем на всем, брате молодшей, князь Дмитрей Юрьевич, целуй ко мне крест, к своему брату старейшему, к великому князю Василию Васильевичу» [7, c. 92].

Но уже в 1436 г. уровень репрессий в династической борьбе был резко повышен. Сначала Дмитрий Шемяка был схвачен великим князем и отправлен в Коломну, под надзор «пристава» Ивана Старкова [6, c. 99]. И поскольку в летописи при упоминании о восстановлении статуса Дмитрия Шемяки говорится, что великий князь «велел из желез выпусти» [6, c. 100], то можно предположить, что арест не был символическим и предполагал физическое насилие – закование «в железа».

Следующий, более высокий уровень физического насилия был достигнут репрессией по отношению к князю Василию Дмитриевичу, который пусть очень недолго, но обладал статусом великого князя и пытался этот статус восстановить в вооруженной борьбе. Победа над Василием Косым не привела к заключению «докончания». Было предпринято действие одновременно и репрессивное, и символическое – ослепление князя Василия, что должно было, по замыслу великого князя Василия Васильевича, положить конец претензиям Василия Косого на великое княжение, что, собственно, и произошло. Но символическая «отмена» Василия Косого как великого князя не привела к отмене его княжеского статуса как такового, о чем свидетельствует содержание договорной грамоты между ним и великим князем Василием Васильевичем, датируемой примерно 1439 г.: «А что тя есмь пожаловал Дмитровом с волостями з Дмитровскими, что вотчина твоя, братьи моей молодшей, того всего под тобою блюсти, а не обидети, не вступатися» [7, c. 101].

Демонстративное же освобождение из-под ареста Дмитрия Шемяки «идучи на князя Василия» [15, c. 252] с последующим его «пожалованием», закрепленным в цитированном выше договоре, должно было зафиксировать иерархию власти: великое княжение принадлежит Василию Васильевичу, а потомство Юрия Дмитриевича должно довольствоваться положением удельных князей – «братьев молодших». Великий князь пытался закрепить не отмену младшей ветви династии, а «отмену» прав только на великое княжение, что ему сделать в то время не удалось.

Через 10 лет, в 1446 г., состоялась «обратная отмена». При выходе великого князя Василия Васильевича из ордынского пленения он был захвачен князем Иваном Можайским, посажен в «голые сани» и отправлен в Москву [6, c. 116]. И далее пишет летописец: «А князя великого Василия в понедельник на ночь на Мясопустной неделе, февраля 14, приведоша его на Москву и посадиша на дворе Шемякине … в среду на той же недели на ночь ослепиша князя великого и ото-слаша его на Углече поле» [6, c. 117].

Мы видим, что в ходе «Феодальной войны» при попытках «отмены» претензий на власть великого князя символическое насилие (подобное изъятию золотого пояса у Василия косого) сменилось физическим насилием: захватом, за-кованием «в железа», демонстративным унижением и, наконец, ослеплением. В последнем акте насилия, зеркально примененным к двум старшим (на момент ослепления) представителям династических линий, символика и репрессии сливались воедино в максимальном для того времени выражении. Однако результаты применения этих однотипных актов символического насилия были разными: если Василий Косой был исключен из династической борьбы, то ослепление Василия Васильевича не стало препятствием для восстановления его статуса, что было зафиксировано уже в июле 1447 г. «Перемирной грамотой», заключенной великим князем с Дмитрием Шемякой и Иваном Можайским, в которой те вос- станавливали status quo: «На сем князь Дмитрий Юрьевич, да князь Иван Андреевич целовали есьма крест … бити челом своем господину, брату старейшему, Великому князю Василию Васильевичу» [7, c. 140].

«Отмена» Андрея Большого как акт символической политики

Следующим актом «отмены» в династической борьбе в московском княжеском доме стало разрешение (в 1492 г.) долго тянувшегося конфликта между великим князем Иваном III и его братом Андреем Большим. Летописец сообщает об этом так:

«В лето 7000-е сентября в 20 князь великий Иван Васильевич всея Руси сложи с собе крестное целование брату своему Андрею Васильевичу за его измену, что он изменил крестное целование, думал на великого князя Ивана Васильевича, на брата своего старейшего, с братьею своею, с князем Юрием и с князем Борисом, и с князем Андреем, да к целованью их привел на том, что им на великого князя, на брата своего старейшаго, стояти с одного, да и грамоты свои посылал в Литву к королю Казимеру, одиначася с ним на великого князя, да посылал грамоты свои к царю Ахмату Большиа Орды, приводивша его на великого князя на Русскую землю ратью, да с великого князя силою на Ордынского царя воеводы своего и силы не посылал, а все то чиня измену великому князю, преступая крестное целование. И за то велел его князь великий поимати и посади его на казенном дворе на Москве…» [15, c. 333].

Политический фон для этого решения был создан смертью (в 1490 г.) наследника престола и великого князя, князя Ивана Молодого, что в случае внезапной смерти Ивана III воспроизводило ситуацию начала «Феодальной войны», поскольку одному из вероятных наследников – Дмитрию Ивановичу Внуку – было на тот момент 7 лет, а другому – Василию Ивановичу, сыну Софьи – 11. Отец Ивана III вступил на отцовский престол в 10 лет, имея поддержку деда по матери – великого князя Литовского Витовта, но это не удержало династию от междоусобицы. Иван III, переживший в детстве кошмар ослепления и изгнания отца, не мог не видеть в действиях непокорного брата угрозу его семье, что отразилось в материалах, которые использовал для написания своей «Истории» В.Н. Татищев:

«Тогда собрашеся мнозии князи и бояре, начаша просити митрополита Зо-сима, чтобы печаловался со властьми о князе Андрее, и митрополит ниединова проси, тоже князи сродни. Князь же великий отрече, молвя: “Жаль ми добре брата моего и нехосчу изгубити его, а на себе порока положити, а свободити не могу про то, что ни единою зло на меня замышлял и братию свободил, а потом каялся. И ныне паки начал зло замышляти и люди моя к себе притягати. Да то бы ничто, а когда я умру, то ему доставати великое княжение. А внук мой, кому великим князем быти, и он, коли собою того не достанет, то смутит дети моя, и будут воеватися межи собою, и татара, пришед, видя в нестроении, будут землю русскую губить, жечи и пленить, и дань возложат паки, и кровь христианская будет литися, яко бе прежде. А что аз токо потрудися, и то будет все не во что, и вы будете раби татаром”. Се слышавшее, и умолкоша, не смеюче что речи» [21, c. 76].

Но в символической политике Ивана III «отмена» Андрея Большого объясняется не опасениями воспроизводства династического насилия, а совсем иным – чередой «измен», совершенных Андреем Большим. Летописное обоснование ареста Андрея Большого по своей сути – акт политики памяти , то есть действие, которым должна быть закреплена такая картина недавнего прошлого, в которой вся жизнь Андрея Большого получала единую трактовку – его действия принесли вред не только власти великого князя, но всей стране. В этой символической конструкции памяти арест и заключение Андрея Большого – акт справедливого воздаяния за преступления, совершенные им против своей страны, своей семьи и старшего брата.

Обратим внимание на то, что арест был произведен 20 сентября и эта дата была внесена в летопись. А 20 сентября – это день поминовения святых мучеников Михаила, князя Черниговского, и боярина его Феодора, а также святого благоверного князя Олега Романовича Брянского. Михаил Черниговский был казнен Батыем за отказ покориться его воле и пройти языческий обряд для получения ярлыка на княжение. Князь Олег, внук Михаила Черниговского, добровольно отказался от власти, став монахом. Оба они – яркие символические фигуры, образы которых указывают на тот посыл, с которым проводилась «отмена» Андрея – благочестие состоит в противостоянии врагам Руси и в отказе от борьбы за власть.

То, что символическая политика, в том числе с опорой на даты православного календаря, постоянно сопровождала действия средневековых государей, известно давно, но хотелось бы подчеркнуть, что вторая половина XV в. – это время становления исторической политики Российского государства, проводимой по разным направлениям: по отношению к Новгороду, к Орде, к Литве, к обоснованию права московской династии на власть во всех русских землях. «Отмена» Андрея Большого, состоящая из двух частей, репрессивной и символической, в своей «символической» части опиралась на опыт проведения исторической политики, накопленный Иваном III в 1470–1480-х годах. Сочетание символики даты и сконструированной памяти о «винах» Андрея Большого стало новацией в символической политике «отмены» как выражения государственной необходимости, реализуемой, возможно, вопреки братским и христианским чувствам, о чем свидетельствует фрагмент из Типографской летописи о «покаянии» Ивана III. Там указано, что в 1598 г., сразу после «венчания» Дмитрия Внука великим князем, «князь же великий, став перед своим отцом митрополитом и архиепископом и епископы, начаша бити челом перед ними, с умилением и великими слезами, а прося у них прощения о своем брате Андрее Васильевиче, что своим грехом, ноесторжею, его уморил, в нужи стоя перед ними долго время» [22, c. 214].

Отмена Дмитрия Внука

К 1498 г. соперничество в борьбе за наследование престола великого князя, при стареющем Иване III, обострилось настолько, что тому пришлось предпринять несколько действий символического характера. Первое – это мягкий вариант «отмены» одного из претендентов – Василия Ивановича, сына Ивана Васильевича и Софьи Палеолог: «В лето 7006 Декабря … воспалился князь великий Иван Васильевич на сына своего на князя Василия, да и на жену свою великую княгиню Софию, да в той веспалке велел казнити детей боярских», судя по характеру записи ближайших сторонников «отменяемого» сына, главы их секо-ша Декабря в 27 день» [17, c. 246]. Стоит оговориться, что мягкой отмена была по отношению к жене и сыну великого князя, которые не были лишены свободы, но она сопровождалась актом демонстративной жестокости по отношению к их сторонникам.

Второй символический акт – венчание Дмитрия Внука великим князем, подробное описание которого поставлено в Никоновской летописи встык с рассказом о казнях. Показательная торжественность впервые приводимого акта легитимации наследника престола стала своеобразным «зеркалом» показательного насилия в ходе «отмены» неудачливого на тот момент претендента.

Но в апреле 1502 г. политическая ситуация перевернулась: «Апреля 11, в понедельник, князь великий Иван положил опалу на внука своего, на великого князя Дмитрия и на его матерь Елену и от того дни не велел их поминати в окте-ниях и литиях, ни нарицати великим князем, и посади их за приставы» [17, c. 225]. Это действие, одновременно репрессивное и символическое – самый яркий и самый откровенный вариант «отмены» как инструмента династической борьбы. Прямой и гласный приказ «отменить» все внешние признаки привилегированного положения наследника и соправителя, дополненный насилием, которое применялось в XV в. только к Дмитрию Шемяке (посадить «за приставы») и Андрею Большому – все это создавало картину максимально возможных «отменяющих» действий по отношению к члену семьи.

Выводы

Таким образом, мы можем определить характер символической политики «отмены» XV – начала XVI в. как сложное и постоянно меняющееся сочетание двух ее механизмов – демонстрационного и репрессивного.

Демонстрационный механизм представлял собой публичное действие, по лишению кого-либо всех или части властных полномочий, сопровождающееся действиями, содержащими угрозу насилия. Эффект «отмены» здесь достигается публичной демонстрацией этого действия, то есть символическим актом.

Репрессивный механизм – это прямое насилие, результатом которого становится ущерб, наносимый жизни, здоровью объекта насилия, а также частичное или полное лишение его свободы. Демонстрационный эффект здесь не важен или даже излишен. Эффект «отмены» достигается нанесением ущерба, а символика акта становится дополнительным элементом репрессии.

На разных этапах символической политики предпринимаемые действия ориентировались либо на традиционные (Феодальная война), либо на рациональные (решения Ивана III) мотивы. Демонстрационные акты, направленные на снижение «харизмы» политического конкурента, не выявлены. Снижение харизматичности происходило как побочный эффект репрессий. При этом можно обозначить тенденцию к усилению репрессивных инструментов отмены в моменты обострения кризиса и тенденцию к их ослаблению (с усилением разнообразия демонстративных инструментов) в те моменты, когда она применялась как профилактическая.