Советское патриотическое воспитание в духовных школах Русской православной церкви в контексте правового регулирования государственно-религиозных отношений в СССР (1940–1950 гг.)

В современной научной литературе, посвященной анализу правового регулирования взаимоотношений советского государства и Русской православной церкви (далее – РПЦ) в 1940–1950-е гг., утвердилось представление о том, что патриотическая позиция церкви в годы Великой Отечественной войны (в числе прочих факторов внутреннего и внешнего характера) сыграла важную роль в изменении вектора советской религиозной политики. Также известно, что особенностью риторики РПЦ в этот период были публичная лояльность советской власти и многочисленные патриотические декларации. Даже если предположить, что такая риторика была лишь тактическим приемом, призванным облегчить положение церкви в условиях атеистического государства, вряд ли можно отрицать и общее влияние патриотического подъема в СССР в 1940-х гг. на верующих граждан.

Кроме того, рассматривая РПЦ как отдельного субъекта (актора) внутри советской системы государственно-религиозных отношений, мы можем говорить и о роли самой церкви в формировании новой «ментальной модели» (или когнитивной рамки), в которой существовали как представители духовенства, так и обычные верующие. Структурными факторами в этом процессе были и официальный патриотический язык РПЦ, используемый в немногочисленной церковной прессе, торжественных речах и посланиях верующим со стороны иерархов, и сложившаяся в после- военный период система патриотического воспитания будущих священнослужителей в духовных образовательных учреждениях.

В настоящей статье мы попытаемся дать ответ на вопрос, каким образом патриотическое воспитание в открывшихся в 1940-е гг. духовных семинариях и академиях РПЦ влияло на правосознание будущих клириков. При этом важно понимать, что верующие, как и все граждане СССР, жили в условиях свойственной советской системе парадигме «прерогативного» права – ситуации, в которой государственные органы и должностные лица могли действовать по своему усмотрению, не ограничиваясь рамками законодательства [42; 46]. Более того, практически вся нормативная база, за исключением ст. 124 сталинской Конституция 1936 года, провозглашавшей свободу совести, была засекречена, но при этом неизвестные верующим секретные акты непосредственно влияли на рамки дозволенного для религиозных объединений. Существуя в «серой зоне» правовой неопределенности, РПЦ, таким образом, стремилась через усвоение патриотических нарративов адаптироваться к новой модели правового регулирования государственно-религиозных отношений.

Предметом изучения в статье является советское патриотическое воспитание в духовных академиях и семинариях РПЦ в 1940– 1950-е гг. как один из аспектов формирования правосознания православного духовенства в СССР.

Цель статьи - проанализировать значение советского патриотического воспитания в духовных школах РПЦ в 1940-1950-е гг. в контексте формирования правосознания духовенства и мыслительной (когнитивной) рамки церкви как института в послевоенной системе государственно-религиозных отношений.

Для этого мы, во-первых, обобщим имеющиеся данные об организации патриотического воспитания в духовных семинариях и академиях; во-вторых, оценим, как это воспитание влияло на правосознание будущих священнослужителей и в целом на мыслительную рамку церкви как института; наконец, сделаем вывод о связи патриотических нарративов РПЦ с процессом институциональной адаптации церкви к новой системе правового регулирования государственно-религиозных отношений в СССР.

Методология. Исследование будет опираться на новый методологический подход, названный нами историко-правовым неоинституционализмом, который базируется на соединении наработок неоинституциональной теории Дугласа Норта (Douglass North, 1920– 2015) [27], институциональной теории права и антропологической версии институционального анализа Мэри Дуглас (Mary Douglas, 1921-2007). Последняя, в частности, пишет о «коллективных представлениях» («мыслительном коллективе» и его «стиле мышления»), которые направляют восприятие тех или иных явлений обществом. При этом образующие коллектив индивиды, которые погружены в общий контекст, формирующий их представления и границы суждений об окружающем мире, чаще всего не осознают этого влияния - хотя оно может простираться до такой степени, что исключает транскультурную коммуникацию [11, с. 68]. Институты фиксируют идентичность (индивидуальную и групповую) своих членов, обеспечивают их мышление категориями, «закрепляют социальную систему взглядов путем сакрализации принципов справедливости» [11, с. 207]. В итоге важные решения принимаются индивидами исключительно в рамках созданных ими институтов [10, с. 229].

При изучении официальных текстов также представляется необходимым опереться на подходы Кембриджской школы интеллектуальной истории, которая предлагает рассматривать религиозные институты и их полити- ческий язык как инструменты воздействия авторов на аудитории в рамках общего конвенционального поля (например, работы Квентина Скиннера [45], Джона Покока [44] и др.). В этой парадигме анализируется общий язык, определяющий границы высказываний и ограничивающий круг тем; речь самих акторов; наконец, контекст политической коммуникации в конкретный исторический период. «Описав структуру публичной сферы и локализовав в ней конкретное высказывание, мы сможем лучше представить себе смысл осуществляемого им политического действия» [4, с. 121-123].

Кроме того, для прояснения роли церковного патриотического дискурса как части процесса неформальных институциональных взаимодействий мы будем использовать элементы акторно-ориентированного анализа. Акторно-ориентированный анализ основывается на акторно-сетевой теории, в рамках которой социальные процессы рассматриваются не только как результаты человеческих действий, но и как взаимодействие различных акторов (людей, организаций, технологий и проч.). Теория показывает, как эти акторы объединяются в сети, формируя и преобразуя социальную реальность [23].

В качестве основного источника будут взяты публикации Журнала Московской патриархии (ЖМП) 1940-1950-х гг. ЖМП был единственным официальным церковным периодическим изданием в эти годы и, конечно же, находился под строгим государственным надзором. В рассматриваемый период патриотическая риторика занимала большую часть журнала как такового. Но на его страницах, прежде всего в рубрике «Из жизни духовных школ» содержится большое количество свидетельств, интересных нам в рамках избранной темы.

Гипотеза исследования состоит в том, что включение патриотического воспитания в учебный процесс духовных школ РПЦ было одним из инструментов кооптации государственного дискурса в церковное правосознание. РПЦ как субъект государственно-религиозных отношений таким образом участвовала в конструировании новой «мыслительной рамки», в которой церковь обретала черты советского социального института. Одновременно благодаря этому РПЦ могла демонстрировать свою лояльность государству и расширять границы дозволенного ей внутри сложившей- ся в послевоенный период системы правового регулирования сферы религии.

Степень научной разработанности вопроса . В настоящее время опубликовано немалое количество работ историков, правоведов и социологов, посвященных положению РПЦ в советском государстве и правовому регулированию государственно-религиозных отношений в СССР в целом. В первую очередь это работы историков О. Ю. Васильевой [7], А. Н. Марченко [26], М. Ю. Одинцова [28; 29], Т. А. Чумаченко [37], О. Н. Петюко-вой [32] и др. Вопросы образования и патриотического воспитания будущих священнослужителей затрагиваются в них лишь отчасти, в контексте описания общего состояния взаимоотношений государства и церкви на различных этапах советской истории. При этом все упомянутые авторы описывают активную патриотическую позицию РПЦ в годы Великой Отечественной войны, считая ее одной из причин смены вектора государственной политики в 1943 году [43]. Как правило, эти работы выполнены в нарративном ключе и вводят в научный оборот большое количество источников из рассекреченной части советских архивов.

Опубликовано некоторое количество работ, посвященных истории российских духовных школ, прежде всего фундаментальные труды по дореволюционному периоду В. Тарасовой [35] и Н. Суховой [34].

Исследования по истории советских семинарий и академий, предпринятые на основе рассекреченных архивных документов, а также мемуаров непосредственных участников процесса, как правило, касаются отдельных духовных школ [5; 9; 36; 40], при этом большинство освещают историю Московской и Ленинградской духовных академий. Некоторые работы посвящены изучению биографий церковных деятелей, оказавших влияние на развитие духовного образования в советские годы [2; 20]. М. Каиль в своих работах касается преподавательской деятельности митрополита Питирима (Нечаева) [16], а также рассматривает вопросы духовного образования в СССР через призму исполнения церковью государственных дипломатических задач [15]. Однако комплексные работы по духовному образованию советского периода отсутствуют.

Совсем немногие авторы исследуют воспитательную составляющую программы ду- ховных школ. Помимо диссертации по периоду XIX–ХХ вв., защищенной в Санкт-Петербургской духовной академии [31], можно также назвать работу Д. Карпука, посвященную воспитательному процессу (и в том числе его патриотической составляющей) в Ленинградских духовных академии и семинарии в 1940-е гг. [18].

В последние годы церковные историки начинают обращаться к вопросу формирования «двойной идентичности» советских верующих, в которой патриотический дискурс, конечно, играл важную роль [21; 24; 25]. При этом они не касаются вопроса формирования правосознания духовенства РПЦ, а тем более – влияния на него патриотического воспитания в духовных школах.

В целом в имеющемся массиве научной литературы о правовом регулировании государственно-религиозных отношений в СССР слабо описана система патриотического воспитания в рамках подготовки церковных кадров в послевоенный период и, в особенности, его правовая составляющая. Определенная работа проведена по изучению некоторых элементов церковного правосознания. Однако мы практически ничего не знаем о том, как церковные акторы участвовали в процессе советского патриотического воспитания.

Общие замечания о духовном образовании в СССР . Прежде чем перейти непосредственно к тому, как патриотическое воспитание вплеталось в учебную и внеклассную жизнь обучающихся в духовных школах РПЦ, необходимо сказать несколько слов об учебном процессе в советских семинариях и академиях в целом, а также о том, какие цели духовного образования провозглашались церковным руководством.

Основной целью семинарий была подготовка пастырей, а академии должны были готовить епископов и преподавательский состав духовных школ [12]. Духовные школы делали акцент в первую очередь на формировании христианского мировоззрения и благочестия («воспитании истинного христианина»), базовом обучении православной догматике, церковной истории и литургике. При этом задачей курсов виделось «углубленное изучение древнего периода церковной жизни», чтобы проследить неизменность первоначальных церковных установлений [33]. Актуальные богословские вопросы и осмысление вызовов современности не были включены в програм- му [1]. Однако многие, казалось бы, далекие от советской действительности церковные предметы (нравственное богословие, литур-гика и проч.) использовались в целях «гражданского и патриотического воспитания» -например, для бесед о праве на свободу совести в СССР [8]. В условиях действовавшей системы государственно-религиозных отношений и постоянного контроля за духовными школами со стороны Совета по делам Русской православной церкви (с 1965 года - Совет по делам религий при Совете министров СССР) и органов государственной безопасности иной подход был вряд ли возможен [28, с. 327].

По словам митрополита Исидора (Тупикина), образовательная и воспитательная функция были полностью исключены советским законодательством вплоть до 1990 года [13, с. 66]. Это утверждение нуждается в некотором уточнении. Действительно, открытие духовных школ в 1940-е гг. происходило по особому разрешению властей, без внесения каких-либо изменений в законодательство о культах, которое существенно ограничивало возможности обучения религии. В отношении же воспитательной функции стоит сказать, что ее немалую часть составлял «советский» компонент: подготовка «патриотов, горячо любящих свою Родину» Например, на торжественном годичном акте в Ленинградских духовных школах в 1952 г. констатировалось выполнение таких основных целей и задач, как «служение Церкви и Родине, воспитание учащихся в верности Православию и Советскому Правительству.

В отношении знакомства учащихся с основами советского законодательства о религии нужно признать, что оно носило достаточно поверхностный характер. Это прежде всего было связано со спецификой нормотворчества в СССР, которое носило закрытый, «избыточно секретный» характер [30, с. 125– 126]. В том числе это касалось и правового регулирования сферы государственно-религиозных отношений. Изучение Конституции СССР с ее декларативными нормами о религиозной свободе было обязательным для семинарий и академий (в целях «усиления воспитательной работы в духе советского патриотизма, уважения к советским законам, высокой гражданственности») [17], однако прочие нормативные и распорядительные акты не были известны ни студентам духовных школ, ни даже высшим иерархам [22].

С учетом того, что в духовных учебных заведениях запрещалось изучать светские дисциплины (кроме Конституции и истории СССР), описанный подход формировал у выпускников специфическую картину мира. Зарубежные наблюдатели отмечали отсутствие у представителей советского духовенства интереса к вопросам образования, благотворительности и социально значимым современным проблемам [41].

Касаясь вопроса обеспечения церковью государственных интересов, нужно упомянуть и еще одну цель духовного образования в СССР - подготовку «церковно-дипломатических» кадров. На «внешнем контуре» советское государство активно убеждало международную общественность в том, что в стране существует религиозная свобода, заявляло об отсутствии преследований верующих. Очевидно, что, прежде всего для трансляции таких деклараций использовались сами представители РПЦ [3; 6; 14]. Для этого они должны были подбираться из максимально лояльных советской власти и патриотически настроенных священнослужителей.

В этом контексте логично, что патриотическое воспитание становилось составной частью программы обучения будущих священников. Однако в любом случае заинтересованность власти в воспитании максимальной лояльности духовенства советскому государству накладывалась и на реальный патриотизм верующих, проявившийся в годы войны [38, с. 135].

Патриотическое воспитание в духовных школах РПЦ. Непосредственным разработчиком новой концепции духовного образования в 1940-е гг. стал архиепископ (позднее - митрополит) Григорий (Чуков) [2]. Его предложения по устройству богословско-пастырских курсов были одобрены патриархом Сергием (Страгородским) и Священным синодом и после этого доработаны в Совете по делам РПЦ (например, введено преподавание Конституции СССР) [19, с. 20].

Сам митрополит неоднократно заявлял о своей патриотической позиции. В 1954 году, обращаясь к студентам ЛДАиС с напоминанием о «дружной объединенной работе» советского народа над «построением социализма в экономической жизни страны», он говорил, что верующие в СССР «с полным энтузиазмом» трудятся над «созданием лучших условий жизни и торжества правды и обеспе- чения мира во всем мире» (Слово к студентам и воспитанникам Ленинградской духовной академии и семинарии в день памяти св. апостола евангелиста Иоанна Богослова в академическом храме 9 октября 1954 г.) [2, с. 217].

Митрополит Григорий также возглавил созданный при синоде в 1946 году Учебный комитет, в задачи которого входили, в том числе кадровые вопросы, утверждение учебных программ, надзор за учебным процессом [19, с. 22–23] и, естественно, за состоянием воспитательной работы.

Например, разработанное в 1949/50 учебном году Положение о воспитательной работе в ЛДАиС устанавливало обязанности воспитателей (классных наставников) «быть в курсе духовных запросов и морального состояния» обучающихся, а также ориентироваться в своей работе на главную цель – «дать православной русской Церкви подлинно-христианского пастыря, Родине – достойного сына-патриота и обществу – честного и культурного человека» [18, с. 120–121]. Для этого были предусмотрены и специальные «воспитательские часы», в ходе которых нужно было выяснять «религиозные и нравственные запросы учащихся», давать им советы и вести беседы «с правильным освещением» различных вопросов «религии и морали, патриотизма и гражданского долга» [18, с. 122]. Для этого воспитательная работа «дополнялась чтением газет и художественной литературы, а также устройством вечеров в дни гражданских праздников» [18, с. 125].

В Московских духовных школах патриотическое воспитание также стало одной из задач инспектора семинарии, должностные инструкции которого были детально проработаны и нормативно закреплены архимандритом Питиримом (Нечаевым), будущим митрополитом, который был назначен на эту должность в 1959 году [16, с. 334–336].

Свидетельства того, как патриотическая риторика вплеталась в публичные мероприятия, проводимые в стенах семинарий и академий, содержатся в статьях Журнала Московской патриархии. Например, ректор Московских духовных школ в обращении к студентам перед началом учебного года напоминал им, что они являются гражданами Советского Союза, «плотью от плоти нашего родного народа» и живут «его интересами, его тревогами, его заботами». Он процитировал заявление, выпущенное МДАиС в связи с приняти- ем документа Всемирного Конгресса сторонников мира, в котором от имени воспитанников отмечалось, что они, обучаясь в стенах «прославленной своим патриотизмом Троице-Сергиевой лавры», также стремятся быть полезными своей Родине. Ректор также пожелал, чтобы в сердцах студентов «пламенел этот священный патриотический огонь, который некогда горел в наших великих соотечественниках». В этой атмосфере «религиозных и патриотических идей и настроений» духовные школы начинали каждый учебный год [10].

Характерный эпизод приведен и Л. Па-рийским в описании итогового годичного акта в ЛДАиС в 1950 году. После чтения отчетного доклада «началась патриотическая часть», в ходе которой один из преподавателей выступил с речью на тему «Православие в борьбе за мир», а вслед за ним митрополит Григорий призвал участников «горячо готовиться, со всем усердием, к ожидающему служению Церкви и Родине». Присутствовавшие на мероприятии преподаватели и студенты «единогласно решили» послать приветственные телеграммы патриарху Алексию (Симанскому) и председателю Совета Г. Г. Карпову, а в завершение исполнили гимн СССР.

Высшие церковные иерархи при посещении духовных школ также транслировали в своих выступлениях политическую повестку. Митрополит Николай (Ярушевич), будучи гостем Московской академии в 1951 и 1952 гг., оба раза «с пламенным чувством патриотизма» говорил на тему борьбы за мир и предлагал для этого «церковно-религиозное обоснование».

Во многих случаях патриотические мероприятия имели приоритет по отношению к церковной составляющей семинарской жизни. В 1959 году ректор Киевской духовной семинарии Филарет (Денисенко) устроил торжественный вечер и концерт в Великую пятницу, совпавшую с праздником 1 мая. На недовольство семинаристов ректор возмущенно ответил: «Как вы можете оказать такое непочтение советскому празднику?… Вы забыли, под чьим небом живете! Чей хлеб едите! Чьим вы воздухом дышите!» [1, с. 178].

Таким образом, церковь в вопросе воспитания мировоззрения будущих клириков во многом следовала государственной линии [1, с. 187]. Начиная с 1940-х гг., РПЦ, окончательно закрепившая и свое нынешнее наиме- нование (предложение назвать православную церковь «Русской», а не «Российской», как до революции, исходило непосредственно от Сталина), играла важную роль в планах советской власти, а государственно-религиозные отношения приобрели «взаимовыгодный» характер. Появился, по словам М. Шкаров-ского, целый слой «идеального советского духовенства», который стал одновременно участником и бенефициаром советской внешней и, частично, внутренней политики [39, с. 3].

Заключение. Основываясь на результатах проведенного исследования, можно констатировать, что при организации учебно-воспитательного процесса в духовных школах в 1940–1950-е гг. РПЦ насыщала его интенсивной патриотической риторикой и соответствующими мероприятиями, активно транслируя будущим священнослужителям советские идеологические нарративы. Таким образом, система духовных школ вносила свой вклад в формирование общего советского мифа, который предлагала коммунистическая идеология.

Духовные школы через основные конструкции и смыслы нового политического языка создавали специфическое «советское» правосознание будущих священнослужителей, «когнитивную рамку», которая постепенно усваивалась не только студентами академий и семинарий: она приобретала черты нормативной и для других представителей духовенства и мирян. Происходила кооптация советского дискурса в церковный. Такого рода «коллективные представления» легитимизировали образ советской власти и формировали государственную идентичность верующих наряду с церковной.

Иными словами, новое правосознание церкви соединяло религиозную идентичность с послушанием государственной власти, а церковные установления в области взаимодействия с властью и обществом адаптировались РПЦ с учетом предлагаемых советской властью правил игры в «серой зоне» правовой неопределенности. Через кооптацию патриотических нарративов в церковный дискурс РПЦ стремилась уменьшить эту неопределенность и одновременно расширить границы дозволенного в условиях новой правовой и социальной реальности позднесталинской эпохи.

Наряду с другими тенденциями в государственно-религиозных отношениях рассмотренного исторического периода это способствовало дальнейшему встраиванию РПЦ как института, политического актора и субъекта государственно-религиозных отношений в советскую политическую и правовую систему.