Традиционная маскулинность как социальный институт современности: методологические основания (статья 1)

Введение . Современная общественная реальность характеризуется все усиливающейся неопределенностью. Социальные процессы описываются в терминах «текучего общества» (З. Бауман), «мобильного общества» (Дж. Урри). А на уровне геополитики все чаще применяются категории турбулентности в связи с ослаблением старых субъектностей и появлением новых (Д. Ро-зенау). По многим признакам возрастает степень энтропии. Аналогичные тенденции наблюдаются в области гендерных отношений, где отражаются тенденции не только социокультурного, но и социально-политического и в некотором роде даже геополитического плана. В последнем случае речь идет о воздействии глобалистского проекта, нацеленного на уменьшение значения национальных государств, а в перспективе – на отмену этого института, который вытеснят новые субъекты международных отношений, а именно транснациональные корпорации и вновь созданные мировые структуры. В качестве ключевого средства глобалистами используется известный проект политкорректности, направленный на максимальное дробление социального пространства по культурному признаку, актуализацию новых и новых социальных идентичностей, что находит отражение в расхожем феномене – «общество меньшинств» (Ионин, 2012).

Между тем под ударом здесь оказываются формы социального самовосприятия и самосознания, складывающиеся исторически под влиянием объективных обстоятельств и вследствие социализации. Многое подается в несоответствующем реальности виде. Так «образ женщины в социальных сетях сегодня ассоциируется с деловой активностью, стремлением к успеху, лидерству и самостоятельности. Там же укрепляется образ метросексуала – современного мужчины любой сексуальной ориентации, придающего большое значение своей внешности» (Чернышева, Спирюгова, 2021: 14). Происходит сближение и совмещение мужских и женских стандартов социального поведения, что выражается растущим феноменом андрогинии. Кроме того, как пишет немецкий социолог Норберт Больц: «Многое говорит за то, что геи, женщины и холостяки лучше приспособлены к новым кооперативным, постиндустриальным структурам, чем мужчины с традиционной ориентацией и классические семьи» (Больц, 2014: 76). Все эти факты вызывают неоднозначные реакции ученого мира. Американский экономист и социолог Р. Флорида доказывает, что толерантное отношение к любым формам самовыражения и самоидентичности благоприятствует экономическим процессам, стимулируя креативность и оригинальность мышления (Флорида, 2007). В то же время критических оценок происходящих процессов вряд ли меньше, в целом же критики указывают на общее снижение потенциала западной цивилизации, которая перестает восприниматься другими народами в качестве культурного образца. В связи с этим представляется целесообразным актуализировать вопрос о социальном значении идентичностей, формировавшихся на протяжении веков, в частности, речь пойдет о принципах и моделях поведения, предписываемых мужчинам при формировании их облика. Таким образом, актуализируется феномен, играющий фундаментальную роль в формировании упомянутых идентичностей. Речь идет о традиционной маскулинности, которую в рамках заявленной проблематики удобнее всего рассматривать в качестве социального института, поскольку с подобного ракурса можно четче определять его функциональное назначение, а также обратное – дисфункциональное, о чем много пишут профеминистские теоретики.

Объект нашего небольшого исследования составляет феномен традиционной маскулинности. Предметом исследования является традиционная маскулинность как социальный институт современности. Общая цель работы заключается в том, чтобы, предложив методологические основания анализа традиционной маскулинности, уточнить ее функциональное назначение для современного социума. В связи с этим предполагается реализация следующих задач . Во-первых, уточнить содержательные характеристики традиционной маскулинности как социального института, в том числе придав ей некоторое историческое и пространственное измерение. Во-вторых, предложить собственное видение ключевой социальной функции традиционной маскулинности. В-третьих, проанализировать социальные последствия девальвации традиционной маскулинности, благо социальная реальность предоставляет для этого значительный материал. Во многом наша работа будет строиться на критическом анализе довольно объемного дискурса относительно социальной значимости традиционной маскулинности, в ходе которого мы намерены опираться на вторичные эмпирические данные, а также результаты наших собственных исследований, анализ которых представлен в наших прошлых статьях.

Основная часть. Маскулинность интерпретируется как комплекс телесных, психических и поведенческих черт, присущих именно мужчине, отличающих его от женщины, наделенной чертами феминности. Имеется ряд близких терминов, ассоциируемых с маскулинностью – прежде всего «брутальность», «мужественность». Категория брутальности (перевод с латинского – «зверский»), выступает наиболее жесткой вариацией маскулинности. В рамках наших интерпретаций мы не намерены маскулинность отождествлять с мужественностью, как это может быть принято у некоторых других авторов (Молодежь нашего…, 2025: 25). Трактовки маскулинности главным образом подразумевают параметры мужского облика и поведения, принятые и зафиксированные в обществе, способные меняться в пространстве и времени. На первом плане в структуре маскулинности оказывается социокультурная составляющая, тогда как в нашей трактовке мужественность – социально-психологическое явление. Мы определяем мужественность как черту характера (или особое внутреннее состояние), связанную с проявлением твердости, настойчивости в ходе достижения поставленных целей в контексте противодействия внешних обстоятельств или преодоления собственных психологических барьеров. Иначе говоря, в случае с мужественностью не допускается различие между «быть» и «казаться», тогда как в вопросе маскулинности это кажется приемлемым.

Необходимо остановиться на методологических основаниях понимания маскулинности. Подобный вопрос уже затрагивался нами в предыдущих исследованиях, посвященных идеологии маскулинности (Тамбиянц, Дулунц, Халакоев, 2025 a,b). Можно выделить две парадигмы – эссен-циалистская и конструктивистская, предлагающие понимание ключевых источников маскулинности, а шире – гендера в целом. Если первая делает ставку на изначально или биологически заданные предпосылки формирования мужских и женских черт сознания, внешнего облика, поведения и прочего, то вторая предполагает, что подобные черты есть плод внешних влияний – как прямого воспитания, так и разнообразных косвенных факторов. Наш подход основан на синтезе обоих подходов, который, на наш взгляд, исчерпывающе отражен в трактовке гендера северокавказского ученого Х.Г. Тхагапсоева. Согласно его ви́дению, гендер обязательно включает биологический источник, но в то же время предполагает ролевое культурное амплуа (что изучается социологами, культурологами, специалистами по педагогике), а также меру маскулинности и феминности человека. «Гендер – это сумма, синтез и сплав всех указанных факторов, а также результат влияния социокультурного контекста бытия человека на его личность и самосознание» (Тхагапсоев, 2022: 312).

Неким соединительным понятием, сочетающим эссенциальные и социокультурные источники, выступает категория гендерной ментальности. Гендерная ментальность есть специфический способ мышления и понимания окружающей реальности представителями мужчин и женщин, соответственно на этой базе формируются характеристики маскулинности и феминности. «Архетипические образы гендерной ментальности, – пишет Н. Чуркина, – широко представлены в мифологии, фольклоре большинства народов… Набор архетипических ролей для мужчин фактически инвариантен для любой культуры: солдат, первопроходец, эксперт, кормилец и повелитель» (Чуркина, 2018: 18). Как справедливо отмечают А. Чернышева и А. Спирюгова, основа гендерной ментальности заключается в протономических структурах – архетипах коллективного бессознательного, возникающих в древности, которые, сохраняясь в сознании современного человека, обусловливают универсальность его мышления с позиции маскулинности или феминности (Чернышева, Спирюгова, 2021: 9).

При том, что ключевая составляющая нашей методологии есть признание эссенциалист-ского и конструктивистского источников маскулинности, мы учитываем, что сам ход социальноисторической динамики объективно усиливает значение конструктивизма. Масштабные системные трансформации XX–XXI вв. дали толчок сдвигам в сфере гендерных отношений, кроме того, беспрецедентно расширившиеся манипулятивные возможности сыграли свою роль в доминировании культурного плюрализма, поставившего под сомнение ряд стабильных установок в отношении гендера, маскулинности и т. д. Возможно это дало основание культурному антропологу Д. Гилмору считать маскулинность символическим текстом, бесконечно переменчивым культурным конструктом (Гилмор, 2005). Известный специалист в области социологии и психологии пола и гендера И. Кон пишет: «Разные маскулинности – это не столько разные типы мужчин, обладающих какими–то специфическими психологическими чертами, вроде силы или агрессивности, сколько разные типы социальных идентичностей, их гендерные параметры неразрывно связаны с социально-экономическими и культурными параметрами. «Носителем» маскулинности является не столько личность, сколько тот социальный институт, в рамках которого люди взаимодействуют друг с другом» (Кон, 2009: 93). Признавая интеллектуальную глубину и справедливость данного подхода, мы видим здесь все же некоторую (не исключено, что невольную) склонность абсолютизации конструктивистского фактора, хотя И. Кон не спорит с природной обусловленностью гендера, обычно начисто отрицаемой сторонниками феминизма. Мы уверены, что эссенциалистские аспекты всегда будут заявлять о себе, хотя бы на уровне психофизиологических типов (Э. Креч-мер, У. Шелдон), а также, возможно, и на уровне биологических различий, что отражено, например, в концепциях пассионарности (Л. Гумилев, Т. Иббатулин и др.).

Естественно, что маскулинность наряду с феминностью выступала как определенный образец уже с самой ранней догосударственной человеческой истории. При этом маскулинность и феминность образовывали устойчивую дихотомию И. Булычев точно отмечает, что свойства маскулинности и феминности не являются независимыми ни по отношению друг к другу, ни к по отношению к гендеру как более фундаментальному, по сравнению с ними, качеству. Маскулинность и феминность связываются этим ученым с природным фактом наличия в мужской конституции женских генов, а в женской – мужских, что отражается на поведении женщин и мужчин1. Вероятно, это обстоятельство является одной из ключевых причин противоречий и конфликтов на внутриличностном уровне. Мужской эталон формировался во многом на противопоставлении с женским, хотя подобное противопоставление по характеру различно. Ряд исследователей делают акцент на достижительской составляющей маскулинности. Как отмечает Н. Больц, «девочки обладают гораздо более естественными способами стать женщинами, чем мальчики – мужчинами. Именно поэтому женщины могут имитировать мужественность, не испытывая при этом кризис идентичности… Мужественность в гораздо большей степени определяет себя через отрицание женственности, чем наоборот» (Больц, 2014: 78). По сути, о том же говорит отечественный исследователь Н. Чуркина, считая, что успешная социальная адаптация носителя маскулинного статуса возможна при условии строгого разграничения мужского и женского начал, а для обретения маскулинности требуются усилия для демонстрации собственной эталонности и успешности (Чуркина, 2018: 19). Различие мужского и женского тотально не одинаково, и обычно особенно заметно в рамках определенных социальных контекстов, как, например, ведение войны, решение финансовых вопросов, тяжелая физическая работа и прочее.

Можно предполагать диалектическую взаимосвязь маскулинности и феминности, что особенно наглядно подтверждается современностью. И все же маскулинность изначально вряд ли была однородной и, несомненно, разнообразится с течением исторического процесса и усложнением общественных отношений. Маскулинность приобретала различные модификации в зависимости от социальных, культурных, а также индивидуальных внутренних особенностей, главным образом психофизиологического характера. Образы «настоящих мужчин» имеют неодинаковое содержательное наполнение в пространстве и во времени. Например, уже в догосударственных обществах нормативы маскулинности, формирующиеся в среде дружинников вождя (князя, конунга и пр.), нацеленной на постоянную войну, не могли совпадать с нормативами, принятыми у мирных земледельцев, которые если участвовали в военных действиях, то лишь эпизодически в качестве ополченцев. И. Кон пишет о своеобразной еврейской маскулинности, предполагающей не силу и воинственность, как у европейцев, но ум, самообладание и терпение (Кон, 2009: 87–88). И. Булычев предлагает обращать внимание на различия маскулинных нормативов в различных возрастных категориях. Он считает, что принадлежность к полу является вторичной по отношению к возрастной – сначала человек соотносит свое поведение с нормами, принятыми данной возрастной группой, и здесь для обоих полов являются во многом общими цели, социальные роли, установки, идеалы, а уже потом актуализируется принадлежность к представителям обоих полов. Согласно выводу И. Булычева, «общность по возрасту – более фундаментальная черта гендера, чем половая (маскулинно-феминная)»2. Тезис явно дискуссионный, хотя в нынешней насыщенной противоречиями социальной реальности можно найти как подтверждающие, так и опровергающие его факты.

Признанная классик гендерной социологии Рейвин Коннел, небезуспешно пытавшаяся в своих исследованиях увязать гендерные различия с иными иерархиями (прежде всего социальноклассовыми), считает, что применительно к современному обществу нельзя признавать наличие единого универсального образа маскулинности. Следует говорить не о маскулинности, а о «маскулинностях», так как разные культуры и разные периоды истории конструируют гендер по-разному, причем разнообразие зачастую существует в рамках одной и той же социальной среды. «Внутри одной и той же школы, места работы или микрорайона существуют разные пути разыгрывания маскулинности, разные способы того, как стать мужчиной…» (Кон, 2009: 91–92).

Не оспаривая тезис Р. Коннелл о множественности типов маскулинности как отражении постмодернистского культурного плюрализма, мы, тем не менее, считаем излишне категоричным полный отказ от идеи универсализма, пусть даже в некотором роде исторически изжившего себя. Далее речь пойдет непосредственно о феномене традиционной маскулинности, который нам видится для всех многочисленных вариантов маскулинности в качестве своеобразного общего знаменателя. В период жесткого доминирования патриархатной идеологии (термин И. Булычева) маскулинность и феминность рассматривались строго дихотомически, как «глубоко асимметричные и неравноценные начала: маскулинное – это центр, феминное – периферия, маскулинность связывалась с господством, а феминность – с подчинением» (Булычев, 2009: 67, 68). Как представляется, автор ведет речь об эпохе формирования традиционной культуры или «почвы», тесно связанной с архетипическими основаниями. В рамках культурной почвы наряду с универсальными архетипами, имеющими физиологическую (фактически природную) сущность, существовали этнические архетипы – более узкие и специализированные проявления универсальных человеческих мыслеформ, где отложился не опыт человечества в целом, а специфический опыт определенных групп людей1. Например, для еврейской этнической исторической памяти характерно опасение преследований, а вот известная широта русской души, дополненная гоголевским «и какой же русский не любит быстрой езды!» является результатом «вписанности» российского ландшафта, его бескрайних просторов в русский генофонд, что подмечает в своих работах Н. Бердяев (Бердяев, 1990). Все названные элементы находили отражение в гендерной ментальности, на чем заостряет внимание эссенциалистская трактовка гендера, о которой речь шла выше.

В то же время на этнических архетипах выстраиваются уже сложные теоретические конструкции, несущие систему жестких моральных предписаний поведению мужчин, а именно кодексы. Например, кодекс адыгэ-хабзе явился ценностной базой воинственности черкесских народов (кабардинцев, адыгов). Кодекс пуштунвалай, который намного старше ислама и укоренен еще в древней истории саков, кушан, эфталитов, послужил мощным подспорьем не только упорной воинственности афганских (фактически восточноиранских) народов, но и фактором воспроизводства одной из их распространенных политической форм – движения Талибан, которое быстро восстановилось после, казалось бы, сокрушительного военного разгрома в начале 2000-х годов. В отечественной традиции свою роль играли славянские кодексы, элементы которых отражены в эпических сказаниях – былинах, «Слове о полку Игореве» и прочем. Подобные кодексы были направлены на формирование и поддержание воинственности большинства мужчин, по сути, подвергая социальной стигматизации тех, кто уклонялся от следования им (Гарун из поэмы М. Лермонтова «Беглец»). Следует предположить, что маскулинные нормативы есть продукт как психофизиологических оснований, так и почвеннических (традиционных социокультурных) влияний.

Поскольку объектом нашей работы выступает маскулинность, то нас интересуют прежде всего мужские архетипические предрасположенности. Эксперт в сфере отношений мужчины и женщины публицист Вис Виталис отмечает, что сущность полноценного мужчины составляют четыре стихии или архетипа: « дорога, творчество, битва и женщина» ². Традиционную маскулинность принято сводить к четырем ключевым стандартам или нормам. Во-первых, мужчине следует избегать женских проявлений («Без бабства»). Во-вторых, мужчине следует добиваться успеха, опережая других мужчин («Большой босс»). В-третьих, мужчина обязан быть сильным, не проявляя слабости («Крепкий дуб»). В-четвертых, мужчине следует стараться стать «крутым» и не бояться насилия («Задай им жару») (Кон, 2009: 76). Современные исследователи маскулинности предлагают даже расширенный перечень из десяти сильных мужских черт:

• 1)    мужские отношения: мужчины связаны между собой разделяемыми ими инструментальными принципами;

• 2)    мужские способы заботы: мужчины защищают остальных и активно сочувствуют им;

• 3)    производительное отцовство: мужчины вовлечены в удовлетворение потребностей ребенка, способствующие его более широкому развитию;

• 4)    мужская самореализация: мужчины стараются быть самостоятельными и использовать свои ресурсы для преодоления трудностей;

• 5)    мужчина как кормилец: мужчины стремятся иметь значимую работу, которая обеспечивает остальных;

• 6)    групповая солидарность: мужчины склонны сотрудничать друг с другом и объединяться в большие сетевые сообщества;

• 7)    мужская храбрость: мужчины могут добиться больших достижений, будучи смелыми и готовыми на риск;

• 8)    гуманитарная служба: мужские союзы и братства не раз многократно служили благу других;

• 9)    мужской юмор: мужчины с помощью шутки устанавливают связи между собой и таким образом справляются со стрессом;

• 10)    мужской героизм: героические действия всегда были частью мужественности (Косте-рина, 2012)³.

Этот довольно расширенный список мужских особенностей, интерпретируемый в качестве достоинств. Мы предпочитаем выделить одну, две, три ключевые черты, определяющие стандарт, мужской образец. Вынося за скобки феномен гегемонной маскулинности, который мы намерены разобрать в следующей статье-продолжении, здесь отметим, что ученые-эксперты по проблемам маскулинности (И. Кон, Н. Чуркина, И. Костерина и др.) стремятся выявить некий феномен в качестве общей константы, пронизывающей все основные вариации маскулинности. И. Костерина считает таковым «общим знаменателем» физическую силу и успех у женщин: «в условиях отсутствия других ресурсов физическая сила становится неоспоримым и все более уникальным свидетельством мужественности». Кроме физического насилия, иным «не слишком затратным способом проявить свою «мужчинность» являются крайняя гетеросексуальность. Успех у женщин, конвертируемый в количество сексуальных партнерш, оказывается старым, но хорошо проверенным средством самоутверждения» (Костерина, 2012)1. Здесь в качестве некоего обобщающего смысла приходит на ум нарратив «Героя», психолого-исторические корни которого были вскрыты в знаменитой работе юнгинианца Д. Кэмпбелла (Кэмпбелл, 2016). В свою очередь И. Кон предпочитает выдвигать в качестве общего принципа маскулинности достижительство – желание и способность опередить других, а в чем именно ты преуспеешь – в физической силе и ловкости, практической сметке или духовном самоотречении – зависит от норм культуры, исторических обстоятельств и индивидуальных свойств (Кон, 2009: 89).

Между тем диалектическая взаимосвязь мужского и женского начала предполагает значительное участие собственно женщины в процессах формирования маскулинности, что подкрепляется историческими и социальными фактами. Например, исследователь Морис Дэйви отмечает, что женщины зачастую выступали одной из главных причин ведения войны. Победители обычно захватывали женщин побежденных, превращая их в любовниц и рабынь, а иногда и в жен (Дэйви, 2009: 129–137). Исторические факты в то же время свидетельствуют, что и в ходе межгосударственных войн взятие городов неизменно сопровождалось насилием в отношении женщин, что во многом имело культурно-психологическое обоснование – взять женщину врага как дополнительный символ победы. Исторически это находило своеобразное отражение в воинских дискурсах. Так профессиональный солдат испанского Иностранного легиона капрал Белали, отождествляя собственную смерть с гибелью в бою, дает этому показательное определение: «Кто-то заберет твою винтовку, кто-то снимет с тебя часы, кто-то ляжет с твоей женщиной. Судьба2.

С другой стороны, женский фактор конструирующих маскулинность механизмов проявлялся и на уровне оценок и предпочтений. Здесь можно сослаться на известную концепцию «зеркального Я» Ч. Кули, согласно которой самообраз или Я-концепция во многом формируется под воздействием оценок окружающих (Кули, 2000: 133–134). И надо отметить весьма значимую роль фактора женской оценки в процессах саморегуляции маскулинных качеств, особенно если ситуация предполагала их актуализацию. «Когда война считалась частью общественной морали, когда в мужчинах ценились и уважались военные качества, женщины усиливали значение обычаев, прославляя эти качества. Высмеивая и унижая слабых, они выполняли функцию социального контроля в примитивном сообществе» (Дэйви, 2009: 134).

Необходимо упомянуть среди устойчивых стандартов маскулинности принципы гендерного разделения труда. Еще в трудах древнегреческого историка Ксенофонта, мужская сущность связывалась с делами «вне дома» военными походами и прочим, тогда как женская сущность заточена именно под внутренние домашние дела (Кон, 2009: 54). Традиционно мужчина наделяется ролью добытчика и защитника семьи, тогда как женщине препоручаются домашние дела и воспитание детей. Подобное видение полностью разделяет современный немецкий социолог Н. Больц, считая оптимальным трудовую специализацию мужчин и женщин, что в итоге приносит двойную выгоду, так как продуктивность растет в обеих областях (Больц, 2014: 92).

Одновременно не следует отбрасывать доводы И. Кона, что, с одной стороны, для такого распределения семейных функций имеются биологические условия, а именно зачатие, вынашивание, выкармливание детей неотъемлемо связаны с женщиной, а, следовательно, именно на нее возлагается за это ответственность. С другой стороны мужчины и женщины занимаются теми или иными видами деятельности не только потому, что имеют больше к тому способностей и интереса, но и по причине того, что формирование соответствующих интересов и способностей происходит вследствие социального «разведения» и «распределения» «по разным ролям и видам деятельности» (Кон, 2009: 62, 64). Последний тезис не только безоговорочно принимается на веру современными феминистками, но и абсолютизируется. Отталкиваясь от подобной трактовки функционального распределения, возможно объяснить ущемление прав женщин, используя ярлык сексизма.

Применяя к традиционной маскулинности категорию социального института, его функционирование во многом прослеживается в контексте межполовых взаимодействий, прежде всего семейных. Вместе с тем отношения мужчины и женщины мы намерены, в отличие от теоретиков феминистской социологии, рассматривать с позиции не столько иерархической логики, сколько вышеизложенных принципов об оптимальном разделении труда Н. Больца. Этими же принципами руководствуются ряд нефеминистских исследователей (Н. Чуркина, А. Спирюгова, А. Чернышева, И. Булычев и др.), считая, что межполовые отношения асимметричны и основаны на взаимодополнении, причем семья отвечает за воспроизводство такой асимметрии в том числе и на внешнем уровне (Больц, 2014: 89). Очевидно, что ключевую роль в данном процессе играет традиционная маскулинность.

Есть смысл уточнить ее характеристики через понимание ключевых признаков социального института (Тамбиянц, 2010: 142–143). Ясно, что традиционная маскулинность четко определяет обязанности и права мужчины и какой характер действий от него ожидается. Естественно, традиционная маскулинность участвует в разделении труда в рамках структурных отношений мужчины и женщины, где к участникам отношений предъявляются обезличенные требования (в случае с маскулинностью речь идет о мужчине), за счет чего обеспечивается регулярность и самовозоб-новляемость. Нормативы традиционной маскулинности предполагают функцию социального контроля и мужчина, выпавший за рамки упомянутых нормативов, подвергается санкциям – чаще морального плана. Наконец, в качестве символического выражения традиционной маскулинности выступают мужчины соответствующей внешности, как правило, брутального характера.

Наиболее ярко роль традиционной маскулинности в качестве социального института проявляется в процессе социализации, когда через интернализацию общественных норм происходит формирование собственного личностного «Я» (Артемьев, 2001: 140). Как можно полагать, глубинное назначение традиционной маскулинности заключается в том, что она закрепляет в психологических структурах поведенческие стандарты, делающие акцент на половых различиях. Причем подобные дифференциации формируются на первичных этапах социализации. Традиционная маскулинность тем самым закладывает фундамент восприятия гендерных различий и их социального воспроизводства. Таким образом, следует признать ключевую регулирующую роль традиционной маскулинности в отношениях мужчины и женщины. Причем традиционная маскулинность поддерживает не столько их иерархичность, сколько асимметричность и взаимодополняемость.

Показательно, что разрабатываемые и совершенствуемые методологические инструментарии, нацеленные на измерение состояния маскулинности любого мужчины, неизменно дают лишь приблизительную оценку1. Н. Чуркина справедливо подмечает неустойчивость маскулинности – она легко утрачиваема, так как ей присуще наполнение жесткими требованиями и стандартами (Чуркина, 2018: 19). Отсюда легко заключить, что для поддержания соответствующего маскулинного образа (иными словами, слыть «настоящим мужчиной») необходим постоянный внутренний самоконтроль и конкретные усилия. Именно подобная необходимость «держать себя в руках» вызывает критику сторонников феминизма, употребляющих для этого концепт «токсичная маскулинность». В то же время мы полагаем, что процессы самоутверждения в маскулинном статусе складываются под влиянием мужских, а также в той же примерно степени женских оценок.

Заключение . Таким образом, традиционная маскулинность видится нам как комплекс базовых императивных требований, устанавливающих определенный образец мужского поведения. Нормативы маскулинности перерабатываются и модифицируются под влиянием социальных и исторических контекстов, что превращает их в маскулинные идеологии, которые задают большинству представителей мужского социального сегмента нормативные стандарты, поведенческие рамки, во многом содействуя формированию индивидуальных достижительских стратегий, как это отмечал ранее один из авторов данной работы (Тамбиянц, Дулунц, Халакоев 2025 а: 200).

Традиционная маскулинность имеет психофизиологический, а также почвеннический (социокультурный) источники. В то же время значение конструктивистских влияний на маскулинность, очевидно, возрастает по ходу социальной и цивилизационной эволюции. Традиционная маскулинность может принимать различные модификации в зависимости от той или иной социальной и политической среды, а в рамках группы зависит от ее культурного статуса и функционального назначения. Маскулинность (мужской образец) и феминность (женский образец) связаны диалектически, взаимно влияя друг на друга. В контексте этого формируются основные характеристики традиционной маскулинности как социального института. При этом распространенные женские представления о «настоящих мужчинах» выступают значительным фактором закрепления маскулинных стандартов.