«…Верноподданный, исполненный Русской любви к своему Государю». Гоголь и эпоха императора Николая I

Император Николай I. Худ. В. А. Голике, 1843 г.

Значение России в эпоху Николая I за давностью лет значительно потускнело. Вследствие целенаправленной радикальной пропаганды стерлось из памяти, что Россия в те времена была первой из европейских держав. Италия была тогда лишь «старосветской» провинцией; Германия лежала в раздробленности; «просвещенная» Франция представляла собой магазин для великосветской знати; послы из Америки считались за третьестепенных. В 1834 г., в год провозглашения в России, по инициативе императора Николая I, в качестве основ образования Православия, Самодержавия, Народности, в официальном обозрении говорилось: «…Русские гордятся своим Государем; они видят, что Россия ныне в политическом отношении занимает первое место между европейскими державами, что она составляет оплот всех государей, желающих сохранения порядка… <…> …Сим обязана Россия единственно стойкой, твердой и прямодушной политике Государя»1.

Царствование императора Николая Павловича стало одним из плодотворнейших периодов в развитии русской культуры. Как и в других областях, бесспорно выдающейся была эта эпоха в литературном отношении. По словам исследователей, николаевское время отличает «небывалый дотоле расцвет русской литературы»2. «Пушкин,

Гоголь, Лермонтов <…> дали русскому обществу образцы <…> художественного проникновения, <…> русский писатель стал <…> вровень с корифеями западной литературы, а в некоторых случаях перерос их»3. Кроме Пушкина, Гоголя, Лермонтова, в первой половине XIX в. вызревали таланты Е. А. Боратынского, Ф. И. Тютчева, А. В. Кольцова, П. Я. Чаадаева, князя В. Ф. Одоевского, И. В. Киреевского, а также Н. И. Лобачевского, М. И. Глинки, П. С. Мочалова, К. П. Брюллова, А. А. Иванова и др.

Формирование Гоголя как писателя тоже во многом обязано эпохе. Вопреки позднейшим ангажированным заявлениям, религиозные и политические взгляды классика не противоречили, но, напротив, всегда соответствовали официально принятой в XIX в. идеологии, наследию многовековой российской истории. В изучении творчества Гоголя важно иметь в виду, с чего начинал свой жизненный путь будущий писатель, учитывать его воспитание в семье и школе. Когда Гоголю исполнилось шестнадцать лет, умер его отец, и юный воспитанник Гимназии высших наук в Нежине (обладавшей правами университета) дал клятву жить не для себя, а «для страждущих ближних», быть полезным, «если Бог удостоит», «своему отечеству — России»4. Спустя два года он писал дяде: «Еще с самых времен прошлых, с самых лет почти непонимания,

Портрет Н. В. Гоголя в бытность его в Гимназии высших наук в Нежине.

По наброску одного из нежинских товарищей. Из журнала «Иллюстрация» (№ 15 за 1845 г.), издававшегося

Н. В. Кукольником

alma mater. Выдающаяся родословная

я пламенел неугасимою ревностью сделать жизнь свою нужною для блага государства, <…> кипел принести хотя малейшую пользу»5. В написанной тогда же юношеской поэме он восклицал: «Благословен тот дивный миг, / Когда в поре самопознанья <…> Тот, Небом избранный, постиг / Цель высшую существованья; / Когда <…> мысль <…> крепка и бодра, / Его одна объемлет, мучит / Желаньем блага и добра; / Его трудам великим учит» (VII, 45).

Признания юного Гоголя о государственном поприще позволяют утверждать, что в Петербург после окончания гимназии приехал не только будущий Пасичник, рассказчик «Вечеров на хуторе близ Дикань-ки», но и патриотический Тарас Бульба. Гоголю, потомку трех малороссийских гет-манов6, не надо было выискивать, сопоставлять и сравнивать книжный и фольклорный материал в поисках героических черт его запорожцев. Такой герой-патриот — вместе с рассказчиком Рудым Паньком, источником «дивных речей про <…> старину, про наезды запорожцев, <…> про молодецкие дела Подковы <…> и Сагайдачного» (I–II, 114), — уже жил в нем самом, когда в 1828 г. он покидал гетманская «прадедовская душа» — вполне располагала его к государственному, даже «имперскому» мышлению.

Неудивительно, что в самых ранних своих произведениях Гоголь обращается к проблемам государственности. Этого исследователи радикального толка долгое время старались «не замечать». Поэтому Гоголь до сих пор остается во многом неизученным.

Уместно обратить внимание на две ранние повести Гоголя. Менее значимые сравнительно с более зрелыми произведениями, они представляют собой в то же время весьма важную веху в его становлении как художника и мыслителя. Первая — «Ночь перед Рождеством». О чем идет речь в том ярком эпизоде повести, где запорожцы спрашивают «маму» Екатерину накануне упразднения ею Запорожской Сечи: «Помилуй, мамо! зачем губишь верный народ? чем прогневили? Разве держали мы руку поганого татарина; разве соглашались в чем-либо с турчином; разве изменили тебе?.. <…> За что ж немилость?» (I–II, 201). Это, можно сказать, традиционная для малороссийского сепаратизма претензия к русской государственности.

К сожалению, ни первые читатели, ни последующие исследователи, единодушно восхищаясь «Ночью перед Рождеством», на вопрос Гоголя ответить даже не попытались. Что же хочет сказать писатель этой репликой земляков, каков его авторский ответ на их слезное вопрошание?

Как всегда, гоголевское решение вопроса поражает. Ни в каком другом месте, как в той же «Ночи перед Рождеством» находится и прямой ответ на казацкое

«недоумение». Отвечают на свою жалобу сами запорожцы. На слова императрицы — «я слышала, что на Сечи у вас никогда не женятся», — они простодушно сообщают, что имеют жен едва ли не во всех окружающих их землях: «Есть такие, что имеют жен в Польше; есть <…>, что имеют <…> в Украйне; есть <…>, что имеют жен и в Турещине» (I–II, 203).

Впоследствии Ф. М. Достоевский продолжил гоголевские размышления. В материалах к «Бесам» он вложил в уста своего героя рассуждение о том, что «признаком оторванности от почвы и <…> корня» является то, когда «человек становится наклонен любить женщин других наций», когда «иностранки становятся милее своих»: «Парижанки, итальянки для русских бар. Гречанки, турчанки для русских поэтов, англичанки для критиков. <…> Влияние полек-католичек на наших чиновников и генералов»⁷. «Своя, родная женщина, — писал Достоевский, — должна всегда больше нравиться своему же. Признак сильной национальности, если граждане больше всего любят и уважают своих родных женщин. Тут и связь, и личность, и общество. <…> Первая жена <западника> Гр<новско>о была немка, 2-я — поль-

Делегация запорожцев на приеме у императрицы Екатерины II. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Ночь перед Рождеством». Гравюра с рис. худ. А. Тарасенкова, 1887 г.

ка»8. «…Не правда ли, — добавлял Достоевский, — <…><что> должен существовать <…> естественный закон <…>, по которому каждый мужчина должен по преимуществу <…> любить женщин в своем народе?.. <…> Если же мужчина начнет ставить женщин других наций выше своих и прельщаться ими по преимуществу, то тогда наступит пора разложения этого народа и шатания этой национальности»9.

Святой пророк Исаия по поводу такого же безответственного поведения богоизбранного народа, смешения его с окружающими племенами, замечал: «…И чада многа иноплеменнича родишася им» (Ис 2:6).

Вернемся к «Ночи перед Рождеством». Свою политическую неблагонадежность выдают не только запорожцы перед Екатериной. Сельский кузнец Вакула в той же повести (выпрашивающий у Екатерины «царицыны черевики») объявляет любимой девушке: «Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что ни есть дорогого на свете» (I–II, 174; курсив мой. — И. В. ). Кузнецу Вакуле «вторит» в гоголевских произведениях не кто иной, как предатель Андрий — в «Тарасе Бульбе»: «А что мне отец, товарищи, отчизна? <…> Отчизна моя — ты! Вот моя отчизна!» (I–II, 357). В еще одном гоголевском сочинении из украинской истории — незавершенном романе «Гетьман» — другой юный герой, — а это, ни много ни мало, будущий казацкий

Бурсак Андрий у польской панночки в Киеве. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Тарас Бульба». Автолитография худ. П. П. Соколова, 1869 г.

гетман Остраница, — предлагает свой избраннице: «Убежим отсюда! <…> … Поедем в Польшу к королю, он <…> даст мне землю. Не то поедем <…> к султану, и он даст мне землю. Мы с тобою <…> заживем <…> еще лучше, чем тут, на хуторах наших» (VII, 105).

Сама по себе «невинность» запорожцев перед «мамой» Екатериной оказывается, таким образом, на поверку, в исторической перспективе, не так уж неоспорима. Гоголь открыто обличает мазе-пинство запорожской среды. В свое время Запорожская Сечь, перешедшая, вслед за польским уроженцем Мазепой, на сторону шведов, была, по приказу Петра I, за свое предательство сожжена. Запорожцы бежали и водворились во владениях Крымского ханства. Лишь при императрице Анне Иоанновне они были прощены и поселились на прежних местах10.

В споре между «демократами»-за-порожцами и императрицей Екатериной — продолжательницей дела Петра — все симпатии Гоголя были всегда на стороне Екатерины. Ее век и деяния он называл в русской истории исключительными (см.: XII, 125; VI, 178; XV, 461).

Столь же определенно голос Гого- ля — писателя-государственника — звучит в еще одной повести диканьского цикла, «Майская ночь, или Утопленница». Проблема и здесь заключается лишь в том, что изучению этой повести в литературе тоже «не повезло». В отношении неугодных для себя религиозно-политических смыслов гоголевских образов радикальные толкователи, как всегда, «ушима <…> тяжко слыша-ша, и очи свои смежиша» (Ис 6:10). Социальная проблематика — в той форме, в какой она представлена Гоголем в «Майской ночи…», — их тоже вполне «не устраивала». Неприемлемым для интерпретаторов всего, даже Евангелия, в революционном духе было то, что социальное обличение обращено в «Майской ночи…» не «вверх» — не на «господствующие классы», высшие ступени социальной лестницы, а «вниз» — т. е. не на власти предержащие, высокопоставленных чиновников и царя, а на низовых представителей государственного управления, почти самоуправления, а именно — на тщеславного сельского голову и соответствующих ему честолюбивых деревенских обывателей. Герои повести — казаки-«дворяне», как те себя горделиво величают (I–II, 176), и бесящиеся, бунтующие повесы-парубки — падкие до власти не менее, чем сам голова: «Кто бы из парубков не захотел быть головою!» (I–II, 134). Родным отцом одному из этих бунтарей-повес приходится как раз сельский голова. Намерение парубков «побесить» ненавистного голову Гоголь прямо называет «заговором» (I–II, 135).

Изучение социального содержания «Майской ночи…» ценно не только само по себе — как важный срез ранних взглядов Гоголя. Произведение проливает свет и на последующее гоголевское творчество, в том числе на такие значимые произведения, как повесть-эпопея «Тарас Бульба» и комедия «Ревизор».

Сельский голова. Иллюстрация к повести Н. В. Гоголя «Майская ночь, или Утопленница». Гравюра с рис. худ. А. Тарасенкова, 1887 г.

Похожий заговор против властного «головы» — против своего атамана — Гоголь изобразил три года спустя в «Тарасе Бульбе». В начальных главах повести казаки совершают своего рода «государственный переворот» — бунтуют против прежнего кошевого, свергают его и назначают нового. Однако, как и в диалоге запорожцев с «мамой» Екатериной, современный читатель не отдает себе отчет, что же подразумевает и с какими реалиями имел дело Гоголь, создавая эти сцены. Француз Г. де Боплан, современник гоголевских запорожцев, прослуживший в Речи Посполитой семнадцать лет (его книгу об Украине Гоголь внимательно штудировал в период создания повести), свидетельствовал, что избранных атаманов «вольные казацкие наездники» (VII, 216) не просто то и дело «переизбирали», но и убивали, так что за все годы службы французского военного инженера на Украине этой участи не избежал ни один из ко-шевых¹¹. В конечном счете, как следует из самой гоголевской повести, к поражению и гибели запорожцев приводит именно утрата ими единоначалия, их казацкая вольница, пагубное разделение запорожцев под стенами Дубно. Лишь в финале главный герой, Тарас Бульба, — он же прежний подстрекатель казаков к бунту и свержению кошевого, — в полной мере сознает необходимость прочного организующего начала. Перед смертью он восклицает: «…Подымется из Русской земли свой царь!..» (I–II, 413). Эпоха, описанная в повести, относится прямо ко времени призвания на царство первого Романова. Список иконы Божией Матери Феодоровской-Костромской — которой был венчан на царство великий князь Михаил Феодорович — находился в домовом храме Нежинской гимназии, где учился Гоголь, среди главных образов иконостаса. С празднованием этой иконе, 14 марта (ст. ст.), совпадал храмовый праздник гимназии¹². В своих лекциях для воспитанниц Петербургского Патриотического института Гоголь отмечал: «Со времени <…> возведения на престол фамилии Романовых , от которых происходит благополучно-царствующий ныне Императорский российский дом, слава, величие и могущество России возрастало беспрерывно» (VIII, 96).

Противостояние в «Майской ночи…» юных казаков-парубков и сельского головы — это своего рода предваряющий набросок, затрагивающий проблемы, которые волновали Гоголя позднее при создании «Ночи перед Рождеством» и «Тараса Бульбы». Уже ранний Гоголь в полной мере высказывал — и воплощал, в полемических образах, свои заветные имперские убеждения, демонстрировал, наряду с глубокой любовью к родному краю, поразительное отсутствие каких-либо националистических пристрастий в оценке народных качеств. Свидетельством тому — многочисленные отрицательные черты, носителями которых являются герои «Вечеров…». Обличая недостойные черты земляков, Гоголь, по словам его матери, стремился таким образом быть «полезным <…> родному краю»¹³.

Скрытая «полемика» запорожцев с Екатериной о судьбе Малороссии решалась Гоголем уже в ранний период не в пользу запорожцев, эгоистически мечтающих о безответственной «вольности». В набросках незавершенной <Драмы из эпохи Богдана Хмельницкого> (использованной в свою очередь при создании «Тараса Бульбы») в качестве реплики кошевого атамана он приготовил следующую фразу: «…Мужицкая и козацкая сноровка бунтовать, — так, чтобы не побунтовать, не может проклятый народ; так вот у него рука чешется; дармоедничает да повесничает по шинкам да по улицам» (VII, 540). Так же бунтуют и повесничают парубки в «Майской ночи…».

Понимание собственно авторского замысла ранней гоголевской повести приоткрывает загадку еще одного зрелого произведения писателя — комедии «Ревизор». Содержанием этой пьесы впоследствии уже совсем нещадно, сравнительно с поверхностными толкованиями «Вечеров…», злоупотребляли радикальные критики.

Конечно, обличение общей для всех падшей человеческой природы касается всех — и государь Николай Павлович, разрешивший в 1836 г. гоголевскую комедию к постановке и печатанию, по-христиански отнес этот урок и к самому себе. На премьере «Ревизора» он сказал: «Тут всем досталось, а мне больше всех!»14 Однако комедия не упоминалась бы потом во всех письмах и прошениях Гоголя (и других лиц) на Высочайшее имя, — в ходатайствах об оказании Гоголю материальной помощи, — если бы смысл «Ревизора» был таков, каким его пытались представить радикалы. На проблемы государственного управления сам Гоголь смотрел как бы глазами высокопоставленного, ответственного чиновника, болеющего о судьбах страны, — можно сказать, глазами самого государя, для которого нравственное состояние его подопечных тоже было делом не из последних. Как и в «Майской ночи…», обличительный пафос «Ревизора» направлен не против верхушки общества, не против правительства, но посвящен разоблачению низового чиновничества, пороки которого расцветают вдали от ревизующей власти.

В «Ревизоре», как и в «Майской ночи…», тоже выведен представитель государственности из низов — выслужившийся из «нижних чинов» уездный «голова» Городничий (III–IV, 219). Вехи послужного списка Сквозника-Дмухановского вполне роднят его с сельским головой¹⁵. По словам Гоголя, черты лица Городничего — «грубые и жесткие», «как у всякого, начавшего тяжелую службу с низших чинов» (III–IV, 219). О служащих по «ученой части» герой отзывается так, что это выдает в нем человека «неученого»: «Они люди <…> ученые и воспитывались в разных коллегиях…» (III–IV, 219). Его предшественник в гоголевской галерее — городничий в «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» — говорит о себе: «…Я наукам не обучался никаким: скорописному письму <…> начал учиться на тридцатом году… <…> Ведь я, как вам известно, из рядовых» (I–II, 482). Жена Сквозника-Дмухановск ого сообщает, что муж ее — человек «простой»

(III–IV, 287), похож на «печника»16, «никогда не видел порядочных людей» (III–IV, 287), а в разговоре «влепит» порой «такое словцо, какое только в кучерской услышишь»17.

Вообще говоря, недостойных «сельских голов» в русской и мировой истории Гоголь насчитывал множество. Тут и бесконечно ссорящиеся бесчисленные мелкие князья древнерусской истории — которые, подобно Городничему, свои христианские обязанности полагали лишь в формальной обрядности (см.: VII, 160). Или такие же мелкие деятели древнеримского прошлого — в частности, раздоры этрусков с римлянами напоминали Гоголю ссоры двух Иванов в его миргородском цикле. О роскошном, по древним меркам, наследии Юлия Цезаря, садах Саллюстия, Гоголь говорил, что они напоминают ему, по размерам, «огород»18. «Приключения села Горохова19, — сетовал Гоголь, — рассказываются как История всемирного царства. <…> …Не надо писывать село теми красками, кои принадлежат уже Империи»20.

Мелкий, не соответствующий имперскому размаху правитель — рядовой «сельский голова» — выведен и в «Ревизоре». Из нижних чинов он с годами выслужился (получил все-таки за долгую службу личный дворянский статус), но настоящим дворянином, по Гоголю, т. е. служащим, достойным империи, так и не стал — а стал казнокрадом и взяточником.

В «Майской ночи…» Гоголь, в свою очередь, вывел мелкого украинского взяточника, отягощающего сельчан поборами. Голова, к примеру, готовит указ, чтобы те к приезду комиссара с приношениями не скупились — «с каждой хаты принесли хоть по цыпленку, <…> полотна, еще кое-чего» (I–II, 153). При этом седой представитель деревенской администрации волочится за юными девушками и тут же заявляет: «Пусть знают, что значит власть! От кого же и голова поставлен, как не от царя?» (I–II, 144). Здесь Гоголь ставит прямой вопрос о легитимности власти. Понятно, что на деле нерадивый и сластолюбивый сельский взяточник своим поведением государственную власть не представляет, а дискредитирует. Вместо исполнения своих прямых обязанностей — собирать недоимки, чинить мосты, наблюдать за порядком в селе, — он, по словам надзирающего комиссара, «одурел и строит пакости» (I–II, 151). Конечно, на воровство и сластолюбие никакой царь его не ставил. Такие «догадки» могли существовать лишь в распаленном воображении идеологов радикализма. На деле власть в России на протяжении веков неустанно боролась с негативными явлениями — отсюда многочисленные ревизии и множество указов и законов и против распутства, и против взяточничества, воровства, роскоши, азартных игр, суеверий и многих других общественных пороков.

Одной из важнейших заслуг императора Николая I стало издание знаменитого «Полного собрания законов Российской Империи». Первые пятьдесят три тома этого собрания вышли в свет в 1830 г. — в один год целое многотомное издание. С 1831 по 1852 г., т. е. до конца жизни Гоголя, было напечатано еще более пятидесяти томов, обнявших более чем двухсотлетний период российского законотворчества. По всеобщему признанию, роль в общественной жизни России работы по кодификации законов переоценить невозможно. Издание этого собрания Гоголь и его современники сравнивали с важнейшим предприятием византийского правоверного императора Юстиниана — образованием в VI в. трех важнейших составляющих древнего римского права — Дигест, Кодекса и Институций21 (VIII, 169)22, с другими отечественными

ПОЛНОЕ СОБРАН1Е

ЗАКОНОВЪ

Р О С С I II С К О Й II М П Е Р III,

ПОВ1ЛЫ! EMI

ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА

IIII К О Л А Я ПАВЛОВИЧА

СОСТАВЛЕННОЕ.

Собрате Первое.

С» late я» /1 Лпяврл на мля.

Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. Титульный лист (1830)

начинаниями в области права — Русской Правдой Ярослава Мудрого и Изяслава Ярославича (VIII, 37–40, 111). «Работа по кодификации законов всеми воспринималась положительно»23. Даже оппозиционно настроенный А. Мицкевич писал: «Среди произведений современной русской литературы самым замечательным и, несомненно, самым важным является Кодекс, опубликованный Комиссией по законодательству»24.

Для Гоголя, который еще со школьной скамьи решил посвятить себя юстиции (см.: X, 74)25, поставил себе целью воспитание современников, появление этого капитального труда имело особое значение: оно во многом стало определяющим для его творчества26. Критикуя законничество и бюрократию, Гоголь был убежденным сторонником законов государства и установлений Церкви, направленных на искоренение пороков. В своих обличительных произведениях он прямо опирался на конкретные законодательные акты и христианские заповеди. За «буквой закона» писатель видел подлинную суть усилий правительства, направленных на укрепление христианской нравственности. Подразумевая тома «Полного собрания законов…» (в котором собраны российские законы начиная с средины XVII в.), он замечал: «Вот уже почти полтораста

лет протекло с тех пор, как государь Петр I прочистил нам глаза… <…> …Правительство во все время действовало без устани. Свидетельством тому целые томы постановлений, узаконений…» (VI, 78). Тут же, однако, Гоголь вопрошал: «А как было на это все ответ-ствовано снизу? Дело ведь в примененье… <…> Указ, как бы он обдуман и определите-лен ни был, есть не более как бланковый лист, если не будет снизу такого же чистого желанья применить его к делу… <…> Без того все обратится во зло. Доказательство тому все наши тонкие плуты и взяточники, которые умеют обойти всякий указ, для которых новый указ есть только новая пожива…» (VI, 79). Гоголь продолжал: «Словом — везде, куды ни обращусь, вижу, что виноват применитель, стало быть наш же брат…» (VI, 79).

Таким образом, несмотря на внешние успехи страны, на первенство России на мировой арене, проблем внутри государства было предостаточно. При этом главной, на которую указывал Гоголь, были не пороки исключительно верховных представителей власти, но исполнение каждым своего долга. Гоголь не раз подчеркивал, что в последнее время «бесчестные плуты <…>, как вороны, налетели <…> ловить свою презренную выгоду», и что долг настоящих дворян состоит в том, чтобы «ве- ликодушно стать теперь на неприманчивые места и должности, опозоренные низкими

Явление жандарма. Иллюстрация к комедии Н. В. Гоголя «Ревизор».

Гравюра Эльваля с рис. В. Самойлова, 1840 г.

разночинцами » (VI, 148; курсив мой. — И. В. ). Ранее в «Старосветских помещиках» он замечал то же о « низких малороссиянах, которые выдираются из дегтярей, торгашей, наполняют, как саранча, палаты и присутственные места», «дерут последнюю копейку с своих же земляков» и «наживают <…> капитал» (I–II, 282–283). Характеристика этих «низких разночинцев», т. е. выдирающихся «дегтярей» Городничих, позорящих и дискредитирующих власть, — это прямой комментарий Гоголя и к сельскому голове в «Майской ночи…», и к главному герою «Ревизора». К последнему вполне приложима та ирония, с какой Гоголь характеризовал «одно значительное лицо», недавно получившее повышение, в «Шинели»: «Нужно знать, что одно значительное лицо <лишь> недавно сделался значительным лицом, а до того времени <…> был незначительным лицом» (III–IV, 136–137).

Свое близкое деревенское начальство — сластолюбивого голову — сельчане поминают «не совсем» хорошими словами (I–II, 142). Развитием этого образа стала у Гоголя фигура «блудливого, как кошка», полицейского заседателя Дробяжкина в «Мертвых душах» — убитого крестьянами за пристрастие к «бабам и деревенским девкам» (V, 187–188). В гоголевской поэме есть соответствующий образ «петуха», голова которого была «продолблена <…> до самого мозгу носами других петухов по <…> делам волокитства» (V, 23–24). В заметке «Неаполь» Гоголь еще не раз подмечал, что из-за «волокитства за женами» плохо кончали жизнь целый ряд средневековых правителей (VIII, 297, 303).

В «Театральном разъезде после представления новой комедии» (этой «новой комедией» был «Ревизор») Гоголь вновь подчеркивал, что следует «отделять правительство от дурных исполнителей правительства», видеть, что «злоупотребления происходят не от правительства, а <…> от не хотящих ответствовать правительству», и что «правительство <…> рано или поздно настигнет <…> изменивших закону» (III–IV, 446; курсив мой. — И. В.). Он многократно повторял, что «правительство состоит из нас же, мы выслуживаемся и составляем правительство», — при этом каждый «думает только о себе и о том, как бы себе запасти потеплей квартирку» (XIV, 386; курсив мой. — И. В.); писал, что во всем «виноват применитель, стало быть наш же брат» (VI, 79; курсив мой. — И. В.), — поэтому читателям и зрителям следует искать недостатки выведенных героев прежде всего в «самих себе» (см.: VI: 46, 54, 86, 95, 206, 253–254; XIV: 480; XV: 16; курсив мой. — И. В.). В этом заключается настоящий — авторский — смысл знаменитой фразы Городничего: «Чему смеетесь? — Над собою смеетесь!..» (III–IV, 299).

Уже в самом раннем, юношеском возрасте — и в первых своих произведениях — Гоголь в качестве «путей спасения» утверждал служение Богу и Отечеству. О своих школьных годах он признавался: «…Когда я стал задумываться о <…> будущем (<…> в те поры, когда <…> мои сверстники думали еще об играх), <…> мне всегда казалось, что я <…> сделаю <…> что-то для общего добра; <…> и все это доставит служба государственная» (VI, 221). В статье «Страхи и ужасы России» (запрещенной в «Выбранных местах из переписки с друзьями» либеральным цензором А. В. Никитенко, приятелем В. Г. Белинского) Гоголь снова писал: «На корабле своей должности и службы должен теперь всяк из нас выноситься из омута, глядя на Кормщика Небесного. <…> Служить же теперь должен из нас всяк <…> так, <…> так, как бы служил <…> в <…> Небесном государстве, главой которого уже Сам Христос…» (VI, 131; курсив мой. — И. В. ). Эти заветные убеждения Гоголя прямо профанирует и пародирует в «Ревизоре» вор и взяточник Городничий, когда лицемерно клянется Хлестакову: «…Я ассигную жизнь свою на службу»²⁷, «употреблю <…> время на пользу государственную» (III–IV, 254), «чтобы малая капля крови моей не осталась втуне»²⁸. Признания лукавого героя — своего рода доказательство от противного. Мыслями о подлинном служении был одушевлен сам Гоголь во время создания «Ревизора» и «Вечеров…». Позднее в <Авторской апологии> он лишь повторял то, что вынашивал с юности: «…Назначенье человека — служить, и вся жизнь наша есть служба. Не забывать только нужно <…>, что взято место в земном государстве затем, чтобы служить на нем Государю Небесному… <…> Только так служа, можно угодить <…> Государю, <…> народу и земле своей» (VI, 244).

В 1837 г., подразумевая толки, вызванные премьерой «Ревизора», Гоголь обращался к самому государю Николаю Павловичу: «Участь поэтов печальна на земле. Им нет пристанища, им не прощают бедную крупицу таланта, их гонят, — но Венценосные Властители становились их великодушными Заступниками. Вы склонили Ваше Царское Внимание к слабому труду моему, тогда как против него неправо восставало мнение многих» (XI, 106). Гоголевские государственно-патриотические убеждения могут служить примером образцового отношения к русской национальной государственности. В письме к императору Гоголь говорил о своем стремлении заплатить «долг отечеству» своими произведениями; признавался, что «леденеет от ужаса при мысли», что начатые им труды «исчезнут без исполнения» и государь «не узрит развития того таланта, которого слабые начала благоволил Он удостоить просвещенного Внимания Своего»: «Нет, сердце мое не хочет верить, чтобы это сбылось… <…> Проникнутый глубоким чувством благоговения к Особе Вашего Императорского Величества Ваш верноподданный, исполненный Русской любви к Своему Государю Николай Гоголь» (XI, 107).

В статье «О лиризме наших поэтов» Гоголь подчеркивал: «Все события в нашем отечестве, начиная от порабощенья татарского, видимо клонятся к тому, чтобы собрать могущество в руки одного…» (VI, 46). Подобно поэту-дипломату Ф. И. Тютчеву, приезд русского императора в Рим в 1845 г. он тоже оценивал как символическое возвращение в древнюю столицу Римской империи своего законного владыки29.

В то же время ни литература, ни государственность сами по себе самоцелью для Гоголя не были. Во многом под влиянием начинаний императора Николая

Павловича складывались заветные убеждения Гоголя о поэзии русской государственности. Размышляя о своеобразии русской словесности, Гоголь называл в числе ее самобытных источников пословицы, слово церковных пастырей, народную песню и церковные каноны. Но этими явлениями языка и литературного наследия истоки русской поэзии, по Гоголю, не исчерпываются. В числе их он указывал и важнейшее политическое событие в истории России — принятие русскими царями в лице Петра императорского достоинства. Будучи на протяжении всей жизни убежденным славянофилом, Гоголь не разделял критического отношения к петровским преобразованиям своих московских приятелей А. С. Хомякова и Аксаковых. Подобно

Н. М. Карамзину, С. С. Уварову, М. П. Погодину, С. П. Шевыреву, М. А. Максимовичу, Ф. И. Тютчеву, Гоголь был славянофилом-

Н. В. Гоголь.

Худ. А. А. Иванов, 1841 г.

государственником ³⁰, т. е. хорошо сознавал, в отличие от славянофилов либерального толка, исключительное значение Русской Империи для всего славянского мира³¹.

Именно принятие Петром I императорского титула — о чем Гоголь размышлял еще в юности, о чем писал в 1830-х гг. в статьях о Пушкине (см.: VII, 276), о Малороссии (см.: VII, 160), о «знаменитых народах с Рождества Христова» (см.: VIII, 97), — породило, по его словам, «близкий к библейскому» лиризм одической поэзии Ломоносова и Державина (VI, 39). Подразумевая ряд стихотворений Пушкина, посвященных Петру I и императору Николаю Павловичу, Гоголь подчеркивал: «…Даже у Пушкина слышится этот строгий лиризм повсюду, где ни коснется он высоких предметов» (VI, 39). Новый статус Петра I поставил Россию перед лицом ее истинного призвания — быть Священной империей, главным назначением которой является «стремление к свету» (VI, 157), т. е. спасение душ подданных, «приближение иного Царствия» (VI, 41).

Речь, таким образом, идет о святости, о том, к чему призван каждый человек, а не о том, чтобы тот стал винтиком государственного механизма. Размышляя «о лиризме» русских поэтов, Гоголь указывал: «Высшее значенье монарха прозрели у нас поэты , а не законоведцы… <…> Все события в нашем отечестве <…> клонятся к тому, чтобы собрать могущество в руки одного, <…> чтобы потом <…> мог <…> один <…> устремить <…> народ <…> к <…> свету, к которому просится Россия» (VI, 46–47; курсив мой. — И. В. ). «Гроза идущего вдали закона» (III–IV, 442) — вещь необходимая, но полицейские и бюрократические функции государства в число идеальных писатель никогда не зачислял. Это само по себе понятно. Становление империи не было бы центральной составляющей его концепции развития русской поэзии , если бы писатель видел в государстве только полицию и бюрократию. В одном из своих набросков он замечал: «Нет, власть, действуй прямо. Укажи нам <…> долг наш, но не связывай в то же время <…> рук наших <…> не бесчесть нас обидным подозреньем. Говори с нами благородным голосом, и будет благороден ответ» (VI, 406; курсив мой. — И. В. ).

Политика как сама судьба народа, религиозно-патриотическая поэзия, импер-скость — все это вещи вдохновляющие, тогда как репрессивные функции ни у кого вдохновения, понятно, вызывать не могут. Одно дело — видение славы Господней в Иезекиилевой колеснице — России, несущейся как гоголевская птица-тройка к Небесному Иерусалиму, — вовлекающей всех в свое движение. Этот образ петровской России оставил в своих сочинениях святитель Стефан (Яворский)³². Херувимская летящая колесница государства Российского — это действительно высочайшая поэзия и лиризм. Это апофеоз петровской имперскости, как ее воспринимает святитель Стефан, как ее перенял у святителя Гоголь в образе Руси-тройки³³. Но совсем иное дело — функция подавления, которую порой по необходимости применяет власть. Одно с другим

Видение славы Божией св. пророком Иезекиилем.

Гравюра Ю. Шнорра фон Карольсфельда, 1852–1860 гг.

смешивать не стоит. Даже Бог не позволяет Себе загонять человека в Царствие Небесное силой. В статье «О лиризме наших поэтов» Гоголь писал, что «власть государя <есть> явленье бессмысленное , если он не почувствует, что должен быть образом Божиим на земле» (VI, 577; курсив мой. — И. В. ). Гоголевская Русь — это летящая тройка, поэзия без полицейских участков.

В статье «Занимающему важное место», адресованной бывшему тверскому и одесскому губернатору графу А. П. Толстому, Гоголь замечал: «Вы должны <…> дать такой толчок всеобщему движенью <…>, чтобы после вас пошла сама собой работать машина, так чтобы незачем было над ней стоять и надсмотрщику… <…> Нужно оказать доверье к благородству человека, а без того не будет вовсе благородства. Кто знает, что на него глядят подозрительно, как на мошенника, <…> у того невольно отнимаются руки. Нужно развязать каждому руки, а не связывать их; нужно напирать на то, чтобы каждый держал сам себя в руках, а не то, чтобы его держали другие; чтобы он был строже к себе в несколько раз самого закона, чтобы он видел сам, чем он подлец перед своей должностью; словом — чтобы он был введен в значенье высшей своей должности. <…> Имейте на всех влияние, но влияние единственно затем, чтобы заставить каждого иметь на самого себя влияние» (VI, 138, 140, 144, 152).

Трудно себе представить все это в гоголевском Городничем, но настоящий правитель, по Гоголю, должен быть не столько обладателем тюремного чулана, куда он запирает провинившихся купцов, а прежде всего вождем-вдохновителем, воспитателем и даже педагогом своих подданных. Полиция имеет дело с крайностями — а в первую очередь надо заботиться о духовном воспитании, взращивать в себе и других страх Божий. Если поэзия в государственности, в конкретном общественном организме умирает, превращается в законничество и бюрократию, то спасти это государство уже ничто не может: оно начинает разлагаться. Это хорошо понимал Гоголь. В статье «Занимающему важное место», говоря о послепетровской эпохе, он писал: «Все <…> государства теперь болеют необыкновенной сложностью всяких законов и постановлений. <…> …Законы собственно гражданские выступили из пределов и ворвались в области, им не принадлежащие. С одной стороны, они вторгнулись в область <…> народных обычаев; с другой <…> — в область, долженствующую оставаться вечно под управлением Церкви» (VI, 149; курсив мой. — И. В.).

Согласно размышлениям Гоголя-историка, государственность ветхого Рима пала не от каких-то внешних, привходящих причин, а от внутренних — от раздоров соперничающих представителей власти, недостойных наместников и сатрапов (вроде гоголевского Городничего), от «всеобщего эгоизма» и «жажды к наслаждениям» (VIII, 142), от повального порочного взаимного ожесточения друг против друга рядовых членов общества — от утраты, в целом, одухотворяющего, объединяющего начала государства. Эти разъединяющие пороки составляли «законную» сферу гоголевской сатиры; их обличение являлось неотъемлемой частью его «педагогической» программы — религиознопатриотического воспитания современников. С этим же связана, в частности, и гоголевская критика развращающего петербургского двора, окружающего государя. В 1847 г. Гоголь писал радикальному критику В. Г. Белинскому: «Будем ис<правлять свое> дело [честно] <…>, чтоб не зарыть в землю т<алант>. <…> …И состоянье <общества> поправится само собою. В <этом> много значит Государь. <…> С Госуд<аря> у нас все берет пример. Стоит только ему ис<полнять><долг> хорошо, не коверкая ничего, так и все пойдет само собою. Почему знать, может быть, придет ему мысль жить в остальное время от дел скромно, в уединении, вдали от развращающего двора, <от> всего этого накопленья. И всё <обер>нется само собою просто. Сумасшедш<ую жизнь><захотят> бросить. Владельцы разъедутся по поместьям, станут заниматься делом. Чиновники увидят, что не нужно жить богато, перестанут красть» (XIV, 393).

Образцом для подражания ни древние, ни новые монархии, исполненные, каждая, своих недостатков, по Гоголю, быть не могут. По поводу эгоистического «патриотизма», основанного на своекорыстных, языческих началах, он не без сарказма писал: «…Вот эти все, чиновные <…>, что <…> лезут ко двору и говорят, что они патриоты <…>: аренды, аренды хотят эти патриоты! <…> …У всякого петуха есть <своя> Испания, <…> она у него находится под перьями» (III–IV, 172, 176). Сравнительно с древними монархиями, возрождающаяся государственность c наступлением новой — христианской — эры постепенно меняет свой характер. «…Любит и зверь свое дитя! — восклицает в речи о товариществе Тарас Бульба, — но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек» (I–II, 380). По гоголевскому убеждению, знаменитые монархии прошлого могут служить лишь отдаленным прообразом грядущего монархического устройства. Подобно тому, как в Церкви, в которой, с развитием ее членов, с «позднейшим и полнейшим образованием человека», Гоголь видит выражение «полноты» и всесторонности «взгляда на жизнь» — «простор не только душе и сердцу <…>, но и разуму, во всех его верховных силах» (VI, 74), — так же по поводу монархической власти он замечает: «Полномощная власть монарха не только не упадет, но возрастет выше по мере того, как возрастет выше образование всего человечества» (VI, 577); «Государство без полномощного монарха — автомат… <…> …Высшее значение <…> власти <…> — снисходить с вышины ко всему и внимать всему… <…> Не будь этой верховодящей силы, обнищает дух человечества» (VI, 6, 42, 44, 577).

Обращаясь к «занимающему важное место», Гоголь замечал: «…Подозритель-ность есть страшная вещь и может <…> произвести <…> разрыв самых священнейших связей» (VI, 146)34. Полицейские участки в гоголевской поэме все-таки появляются — однако не с тем, чтобы получить гоголевское одобрение, но лишь затем, чтобы еще раз показать свой «проблемный» характер. Появляются они в «Мертвых душах» там, где Чичиков размышляет над списком крепостных Собакевича и доходит до дворового человека Попова: «…Вот уж тебя беспашпортного поймал капитан-исправник. <…> „Где твой пашпорт?“ — „У хозяина, мещанина Пименова“. <…> „Давал он тебе пашпорт свой?“ — „Нет <…>“. — „<…> Где ж твой пашпорт?“ — „Он у меня был, <…> да, статься может, <…> дорогой пообронил его“» (V, 133–134).

Полицейскую систему, зараженную взяточничеством, Гоголь высмеивал также в повести «Нос»: «Странным случаем <…> его перехватили почти на дороге. Он уже садился в дилижанс и хотел уехать в Ригу. И пашпорт давно был написан на имя одного чиновника» (III–IV, 55).

Пример паспортных «надсмотрщиков» позволяет наглядно судить об отношении Гоголя к проблемам государственности и бюрократии. Известно, что сам он паспортные проверки не любил — и тоже выдумывал, подобно беглому крестьянину, изображенному в поэме, всякие отговорки при этой процедуре. М. П. Погодин по этому поводу даже говорил, что Гоголь вообще «не хотел соблюдать никаких формально-стей»35, «нигде не визировал своего паспорта, и не выпускал его никогда из рук, уклоняясь различным образом от вопросов полицейских»36. Все в своей жизни и творчестве Гоголь окрашивал шуткой. Погодин писал: «В Италии господствовала в то время система паспортов. „Gli passaporti!“37 слышалось на всяком, кажется, перекрестке. Шевырев и не клал уже паспорта в карман, а показывал его всякому встречному и поперечному, хоть бы кто его и не спрашивал. Гоголь ни за что на свете не хотел никому показывать своего паспорта, и его надо было клещами вытаскивать из его кармана. <…> …Не дает, да и только; начнет спорить, браниться и, смотря в глаза полицейскому чиновнику, примется по-русски ругать на чем свет стоит его, императора австрийского, его министерство, всех гонфалоньеров и подаст, но таким тоном, таким голосом, что полицейский думает слышать извинения и повторяет тихо: „Signore, passaporti!“ Так он поступал, когда паспорт у него в кармане, и стоило только вынуть его, а это случалось очень редко; теперь — представьте себе, что паспорта у него нет, что он засунул его куда-нибудь в чемодан, в книгу, в карман. Он должен, наконец, искать его, потому что мы приступаем с просьбами: надо ехать, а не пускают. Он начнет беситься, рыться, не находя его нигде, бросать все, что попадется под руку, и наконец, найдя его там, где нельзя и предполагать никакой бумаги, начнет ругать самый паспорт, зачем он туда засунулся, и кричать полицейскому: „На тебе паспорт, ешь его!“ — и проч., да и назад взять не хочет. Преуморительные были сцены»38.

В 1854 г. С. Т. Аксаков рассказывал первому биографу Гоголя П. А. Кулишу другой случай: «Когда надобно было предъявлять где-нибудь паспорты, Гоголь отбирал их от пассажиров и очень обязательно принимал на себя хлопоты представить, кому следует. Собственного паспорта он не отдавал, а оставлял у себя в кармане. Когда помеченные паспорты возвращали Гоголю, он принимал их, рассматривал и вдруг восклицал: „Да где же мой паспорт? Я вам его отдал вместе с другими!“ <…> Разумеется, он разнообразил свои выдумки»39.

Вместо полицейского преследования всех и вся, всеобщей «подозрительности», с удручающей бюрократизацией, Гоголь считал необходимым «подавать братски руку всякому освобождаться от его собственных пороков и недостатков» (VI, 152), узнавать «плута не только как плута, но и как человека вместе», вместе с теми «душевными его силами», которые даны ему «на добро и которые он поворотил во зло или вовсе не употребил» (VI, 138). Утверждая в одной из ранних статей, что «Пушкин <…> это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет» (VII, 274), Гоголь одновременно предлагал путь, следуя которому, может создаться будущий русский человек: «Русская история только со времени последнего ее направления при императорах приобретает яркую живость; до того характер народа большею частию был бесцветен…» (VII, 276; курсив мой. — И. В.). Согласно убеждениям Гоголя, в ту пору двадцатипятилетнего адъюнкт-профессора всеобщей истории Санкт-Петербургского Императорского университета, вся многовековая русская история до Петра I, до первого русского императора, принявшего на себя этот титул40, еще не представляет ничего выдающегося, ничего по-настоящему замечательного: это, по Гоголю, только приуготовленье к будущему становлению Руси — к тому, чем должен явиться в новом качестве русский человек. В одном из отрывков своей «Истории Малороссии» он писал: «Народ, <…> принадлежавший Петру <…> имел не только необходимость, но даже <…> нужду <…> покориться. <…> …Необыкновенный повелитель стремился к тому, чтобы возвысить его, хотя лекарства <…> были слишком сильные» (VII, 158; курсив мой. — И. В.). В лекции «Знаменитые народы с Рождества Христова» он замечал: «Петр Великий <…> положил счастливое начало преобразованию России, возведенной им на степень Империи. С этого времени Россияне начали восходить на степень просвещения…» (VIII, 97).

Все исторические и литературно-критические штудии Гоголя — о том же, — о том, как созревал в истории русский человек, как протекало и продолжалось его становление — и какое значение имела в этом процессе (венчаемом Пушкиным, — «чрезвычайным <…> явлением <…> духа») русская государственность, постепенное и неуклонное создание на Руси великой Империи. Как писатель-христианин Гоголь мыслил себя верным помощником Николая I. Он не без оснований полагал, что является участником общего дела воспитания и образования российских подданных. В год создания «Ревизора» он писал: «Благосклонно склонится око монарха к тому писателю, который, движимый чистым желанием добра, предпримет уличать низкий порок, <…> и этим подаст от себя помочь и крылья его правдивому закону» (VII, 510). Имея в виду разрешение Николаем I его комедии, он отвечал своим недоброжелателям: «[Высоким и разумным движением было подвинуто ко мне правительство наше.] Великодушное правительство глубже вас прозрело высоким разумом цель писавшего»41.

Обладая глубоким религиозно-патриотическим мышлением, Гоголь на протяжении всей жизни разделял с властью стремление к утверждению в российском обществе исконно русских начал Православия, Самодержавия, Народности. Как единомышленник государя писатель высоко оценивал законодательную деятельность русских монархов. Художника-сатирика, обличителя нравов, отличало неизменное почитание дома Романовых, начиная с царя Михаила Федоровича, признание государственных заслуг Алексея Михайловича, Петра I, Екатерины II, Александра I, Николая I. Размышляя об обществе как едином организме — в котором «аще страждет един уд, с ним страждут вси уди» (1 Кор 12:26)42, — создатель патриотического «Тараса Бульбы» воспел «верховную»

Медальон с образом свт. Николая Мирликийского, принадлежавший Н. В. Гоголю. Этим образом в 1851 г. его благословил оптинский старец прп. Антоний (Путилов)

поэзию жертвенного подвига во имя любви к братьям. Главенствующими в выборе Гоголем путей спасения были представления о вдохновляющей поэзии государственности, о русской поэтической культуре как поэзии любви к Богу и Отечеству.