Албазинский приказный Пётр Якимович Осколков

Род Осколковых в XVII в. делился на две основные ветви, которые по месту проживания родоначальников можно условно назвать ленской и цылибской. Ныне эти земли относятся к Ленскому району Архангельской области. Пётр Якимович Осколков принадлежал к ленской ветви, представители которой являлись частновладельческими крестьянами. Ленская волость Яренского уезда в XVII в. последовательно принадлежала думным дьякам И. Т. Грамотину и Ф. Ф. Лихачеву, князьям Д. М. Алачеву, И. С. Прозоровскому и Я. К. Черкасскому [7, с. 17–19]. Редакторы сборника научных трудов С. В. Бахрушина утверждают, что цылибские Осколковы, в отличие от ленских, всегда были черносошными, т. е. лично свободными крестьянами [3, с. 125–126], но документы о их пребывании в Сибири свидетельствуют об ином: в 1645 г. братья Андрей, Иван и Осип Амосовы Осколковы из цылибской ветви именовались крестьянами Ф. Ф. Лихачева [2, с. 170–171]. Видимо, только разбогатев, Осколковым удалось откупиться от личной зависимости.

Сохранившиеся документы позволяют установить место рождения П. Я. Осколкова. В опубликованной Н. П. Воскобойниковой и М. А. Мацуком переписной книге Яренского уезда 1646 г. имеется запись: «Дер. Яковлевская на речке на Лене, а в ней <…> Якимко Фёдоров сын Осколкова <...>, у него ж сын Петрушка сошел в Сибирь во

150 году» [8, с. 69]. Кроме Петра названы шесть проживавших с отцом сыновей Якима Фёдоровича, младшему из которых было 10 лет. 150-й (7150-й) год по древнерусскому летоисчислению – это период с 1 сентября 1641 г. по 1 сентября 1642 г.1 Деревни Яковлевской, находившейся близ современного села Лена, в настоящее время не существует, хотя представители рода Осколковых и доныне живут на вычегодской земле.

Как отмечал С. В. Бахрушин: «В больших купеческих семьях естественными помощниками главы дома являлись младшие сочлены – сыновья, младшие братья, племянники, внуки, которые, по его поручению, разъезжали “с торгом” по городам Руси и Сибири». При этом в силу близкого родства «сделки, которые племянники совершали от имени дядьев, признавались действительными без особой доверенности» [9, с. 135–136], что облегчало торговые операции. В сибирских торговых документах 1640–1650-х гг. Пётр Якимович Осколков обычно фигурирует как брат (в реальности – вероятно, троюродный брат) Андрея, Ивана и Осипа Амосовичей Осколковых. С родных берегов малой реки Лены (Ленки) он перебрался на берега великой сибирской реки Лены.

В июне 1645 г. П. Я. Осколков возглавил хорошо снаряженную артель покручеников И. А. Осколкова, состоявшую из 19 чел. и направленную из Якутска вниз по Лене «на рыбную ловлю и на соболиной промысел»; а 20 августа следующего года выехал из Якутска в Енисейск и далее в Европейскую Россию, сопровождая партию товара из тысяч соболиных шкурок: добытых на Индигирке – на сумму 3260 руб., и на Вилюе – на 634 руб. [2, с. 170–171]. Столь внушительные по тем временам цифры наглядно свидетельствуют о масштабе торговой деятельности дома Осколковых.

6 ноября 1648 г. П. Я. Осколков направился из Илимска в Енисейск «для долговой взятки торгового человека Осипа Осколкова», а 13 мая 1649 г. прибыл из Енисейска в Якутск с товарами Осипа и Ивана Осколковых. С ним прибыли и пятеро покручеников Осипа Осколкова. 2 июля 1649 г. П. Я. Осколков отбыл из Якутска «на Индигирскую и на Колыму реки на соболиной промысел и для торгу» с товаром и промысловым снаряжением на общую сумму 1265 руб. 16 алтын 4 деньги (1265 руб. 50 коп.) [там же, с. 172–173].

Находясь на Индигирке, Пётр Осколков привлекался к процедуре официальной оценки предназначенного для продажи казенного имущества [10, с. 188]. 25 апреля 1650 г., готовясь к отъезду в Якутск, он предъявил на индигирской таможне приобретенные у 42 продавцов (39 промышленных людей, один приказчик, статус двоих не указан) 1196 собольих шкурок и «шубу соболью, а в ней шестьдесят недособолей», на общую сумму 1256 руб. 26 алтын 4 деньги (1256 руб. 80 коп.) [2, с. 173–176]. По мнению известного историка М. И. Белова, переход с Индигирки на Лену П. Я. Осколков совершил полярными морями в составе группы из 20 чел., пройдя на коче опасный путь до Жи-ганского острога [10, с. 332]. При этом на таможне в Якутске им было представлено соболей «своего промыслу» на сум- му 1941 руб. 25 алтын (1941 руб. 75 коп.). По доносу об утайке незаконно приобретенных Осколковыми соболей «иноземского промыслу» началось следствие, результат которого неизвестен [2, с. 177–178].

В некоторых документах 1650 г. Пётр Осколков именуется «торговым человеком» уже без «аффилиации» со своими братьями [2, с. 176–177; 10, с. 186, 188]. Однако далее в его биографии существует серьезный пробел. Известно лишь, что, зарекомендовав себя грамотным оценщиком «мягкой рухляди» и иного товара, П. Я. Осколков переходит на гражданскую «государеву службу». Некоторое время он состоит в должности выборного таможенного целовальника съезжей избы Илимского острога, т. е. избранного «торговыми людьми» чиновника уездной администрации, и находится в подчинении воеводы Лаврентия Авдеевича Обухова. Что произошло далее – непонятно, но, видимо, вследствие допущенных воеводой или целовальником злоупотреблений, П. Я. Осколков бежал из Илимска в Киренск (официально именовавшийся тогда Никольским погостом) с компрометирующими документами – «товарными книгами съезжие избы и с отписками ево, Петрушкина, приему». Немаловажно и то, что по состоянию на 1664 г. за ним числился долг перед казной в 42 руб. 3 алтына 2 деньги (42 руб. 10 коп.) [2, с. 76, 179].

В Киренск, вероятно, Пётр Якимович направился потому, что там проживал его тесть – казачий пятидесятник Никифор Романович Черниговский. Однако прибывший в июне 1665 г. на киренскую ярмарку Л. А. Обухов арестовал П. Я. Осколкова и решил вывезти его на суд и расправу в Илимск. 27 июня закованный в кандалы беглый целовальник на дощанике воеводы отправился обратно вверх по р. Лене. В этот момент его дальнейшая судьба представлялась самой безотрадной. Однако в ночь на 28 июня случилось событие, перевернувшее судьбу П. Я. Осколкова.

Мало того, что воевода Л. А. Обухов был классическим коррупционером-вымогателем, о чем свидетельствуют многочисленные жалобы челобитчиков. Он отличался крутым характером, безграничным самодурством и совершенно безнравственным поведением. Его разгул, произвол и насилия на киренской ярмарке переполнили чашу терпения местных жителей.

Еще до приезда воеводы в Киренск Н. Р. Черниговский планировал самовольно уехать в Москву – «бити челом великому государю о всяких изгонях и обидах на воеводу на Лаврентья Обухова». Но, видимо, не надеясь на заступничество высшей власти, он уже во время пребывания Л. А. Обухова в Киренске согласился на уговоры своих единомышленников ограбить воеводу (что, скорее всего, воспринималось заговорщиками не грабежом, а экспроприацией по принципу «грабь награбленное») и бежать «в Даурскую землю», т. е. на берега Амура [там же, с. 70–71].

Приамурье после разгрома маньчжуро-китайско-корейскими силами в 1658 г. русского Амурского войска [11, с. 133–134] формально контролировалось маньчжурами, но фактически было «ничейной землей», а о богатстве этого края свидетельствовали уцелевшие участники Амурского похода. Амур манил к себе сибиряков, под гнетом воеводы истосковавшихся по «вольной жизни». В итоге быстро сложился заговор, в котором участвовали 22 чел. Было принято решение захватить и ограбить воеводский дощаник после отъезда Л. А. Обухова из Киренска.

Согласно аргументированному предположению Г. Б. Красноштанова, Н. Р. Черниговский согласился возглавить заговор, так как воевода годом ранее изнасиловал одну из его дочерей, находившуюся замужем за священником Фомой Кирилловым [2, с. 103]. Возможно, что арест второго зятя стал последним, решающим в цепи событий, превративших Никифора Черниговского из казачьего пятидесятника в разбойничьего атамана.

П. Я. Осколков в замыслы заговорщиков посвящен не был. Как сказано в показаниях сыновей Н. Р. Черниговского, о готовящемся нападении «зять де их, Петрушка, что за ним, Петрушкою, сестра их, и матери, и жены их не знали» [там же, с. 122]. Руководитель заговора решил лично не участвовать в грабеже, распорядившись лишь привезти к нему воеводу в Киренск. Возможно, поэтому события пошли не по запланированному сценарию.

В ночь на 28 июня у безымянного острова на Лене, с того момента и доныне именуемого Обухов, «воры и изменники с вогненым оружьем» на нескольких стругах напали на воеводский дощаник. На борту произошла рукопашная схватка, сопровождаемая случайными выстрелами. Оказавшие сопротивление были избиты, несколько человек убиты. В ночной суматохе воевода пытался спастись вплавь, прыгнув в воду. Погнавшиеся за ним в струге заговорщики нагнали его у самого берега и закололи «пальмами» (разновидность копья). Имена убийц впоследствии назывались разные, ясности в этом вопросе нет.

Убийство воеводы (по-современному – губернатора) было делом доселе в Сибири неслыханным. Побег на Амур становился необходимостью, чтобы уйти от суровой ответственности. Повязанных кровью Л. А. Обухова заговорщиков теперь ничто не удерживало. Прибыв на захваченном дощанике в Киренск, они устроили массовый грабеж, а затем направились вниз по Лене – в благословенную «Даурскую землю». При этом, однако, с пути направили в Москву оправдательную челобитную с многочисленными обвинениями в адрес покойного Л. А. Обухова. В числе подписавших этот документ был и П. Я. Осколков.

В официальном донесении якутскому воеводе о действиях нападавших сказано, что они колодника «Петрушку Осколкова, розломав железа <...>, в воровской даурской побег взяли» [там же, с. 76]. При столь драматических обстоятельствах освобождения у П. Я. Осколкова действительно оставался лишь один путь: примкнуть к заговорщикам. И в этом он был отнюдь не одинок: в извечной надежде на «землю и волю» к ватаге Н. Р. Черниговского присоединились десятки людей. В их числе оказался даже основатель Усть-Киренского Троицкого монастыря «черный поп» (иеромонах) Гермоген, что придавало разбойничьему отряду некоторую легитимность. Пройдя сопровождавшийся дальнейшими грабежами непростой путь по Лене, Олекме и Тугирскому волоку, «воровское войско» Н. Р. Черниговского прибыло в Приамурье.

Показательно, что на Амуре беглецы стали действовать не как разбойники, а как государевы люди, закрепляв- шие за Россией новые территории. На месте покинутого Е. П. Хабаровым еще в 1651 г. Албазинского городка они возвели острог, земли вокруг распахали и засеяли зерновыми культурами, а местные племена вновь обложили ясаком, согласно практике того времени в обеспечение уплаты взяв аманатов (заложников). Видимо, решение о подобных действиях было принято еще в начале побега, о чем свидетельствует фрагмент ранее упоминавшейся челобитной: «...не мога его, Лаврентьева, мученья претерпеть, и от всяких ево изгони и угроз пошли вам, великим государем, служить на Амур реку» [там же, с. 91]. Это явно свидетельствовало о желании загладить вину за совершенное преступление.

При этом Н. Р. Черниговский полуофициально вступил в подчинение ближайшему крупному чиновнику – приказному человеку Нерчинских острогов Лариону Борисовичу Толбузину. Испытывая острую нехватку людей и ресурсов, тот не имел ни желания, ни возможностей бороться с алба-зинцами и сквозь пальцы смотрел на прошлое новоявленных подчиненных: ведь они фактически утвердили новый форпост русских земель, прикрывший Нерчинск с востока. Однако в глазах центрального руководства албазинцы по-прежнему являлись преступниками, что делало шатким и положение Л. Б. Толбузина. Возвращение русских на Амур не могло не обеспокоить и правящую в Китае маньчжурскую династию.

К тому же, с учетом обстоятельств ухода на Амур, покорностью и покладистостью бывшие беглецы отнюдь не отличались, допуская немалые «вольности»: например, плодородие местных земель и богатые урожаи зерновых привели к процветанию в остроге пивоварения и винокурения. В своем желании отличиться и заслужить прощение албазинцы порой перегибали палку, собирая ясак насильно и уходя в дальние грабительские походы, в том числе на подконтрольную «богдойскому царю» (китайскому императору) территорию. Такие действия вызывали официальные дипломатические протесты со стороны Китая [12, с. 44–45]. Существование Албазина постепенно превращалось в раздражающий фактор и без того непростых русско-китайских отношений.

Тем не менее в отписках (донесениях) Л. Б. Толбузи-на и сменившего его Д. Д. Аршинского Н. Р. Черниговский постоянно упоминается как «приказный человек», а его подчиненные – как «служилые люди» [2, с. 144, 151]. Термин «приказный человек» («приказный», «приказчик») означал в то время «начальник», «руководитель», использовался в разных сферах деятельности и подразумевал утверждение в должности вышестоящей властью. Да и сами жители Албазинского острога в челобитных именовали себя «вольными охочими служилыми казаками», т. е. добровольно состоявшими на государственной службе. Однако такой не утвержденный официально статус не позволял им уверенно смотреть в будущее.

Двойственное положение албазинцев привело к тому, что некоторые из них решили попытать счастья в государственной измене. В 1670 г. восемь человек бежали из Албазина в Китай. А затем случилось и вовсе неожиданное. Как сообщал в Москву Д. Д. Аршинский, «...декабря в 15 день писали ко мне из Олбазинского острогу албазинские охочие служилые люди Петрушка Екимов с товарищи: <…> Ми-кифорко Черниговской хотел де бежать в Даурскую землю к богдойскому царю». Его выдала жена казака Ивана Пе-релешина, которую он звал с собой. В итоге обоих схватили и доставили в Нерчинск, где Н. Р. Черниговский признался в подготовке побега и был закован в кандалы до решения высшей власти [там же, с. 156].

Таким образом, П. Я. Осколков открыто пошел против своего тестя и начальника, в чем получил поддержку большинства албазинцев. Но, видимо, было в этом патриотичном поступке и «двойное дно»: жертвуя своим приказным, казаки надеялись получить прощение за убийство илимского воеводы. Свидетельством тому служит их челобитная, отправленная Д. Д. Аршинским в Москву одновременно с донесением о проступке Н. Р. Черниговского. К сожалению, ее текст сохранился не полностью. В этом документе «Олбазинского острогу вольные охочие служилые десятничишка казачьи и рядовые казачишка», общим числом 82 чел., сообщали о своей пятилетней честной службе без государева жалованья и, видимо, просили о выдаче такового, что автоматически означало бы их прощение. Показательно, что в перечне челобитчиков первым указано имя «Петрушка Екимов» [там же, с. 157], что свидетельствует о его лидерстве и, вероятно, занятии им еще при Н. Р. Черниговском должности казачьего десятника, т. е. одного из руководителей албазинцев, которые, очевидно, управлялись по принципам казачьего «круга» и копировали десятичную структуру казачьего войска.

Челобитная не вызвала изменений в положении беглецов. Однако активная позиция П. Я. Осколкова привела к тому, что он становится приказным Албазинского острога – видимо, по выбору «сослуживцев». По мнению Г. Б. Красноштанова, П. Я. Осколков занимал должность албазинского приказчика с 1670 по 1673 г. [там же, с. 237]. С учетом цитированной челобитной это возможно, но немногие сохранившиеся документы об истории Албазина не позволяют уверенно подтвердить эту датировку.

В мае 1672 г. Д. Д. Аршинскому передали очередную челобитную албазинцев, которую с другими бумагами доставили в Москву только 13 декабря. При этом в числе челобитчиков имя Петра Осколкова указано не первым, а вторым – после Фёдора Евсевьева, что позволяет предположить исполнение функций приказчика именно этим человеком (позднее, в 1675–1676 гг., он трижды занимал этот пост). Содержание челобитной сходно с поданной в 1670 г.: «Албазинского острогу служилые людишка», умалчивая об убийстве Л. А. Обухова, перечисляют свои заслуги и просят пожаловать их «за ту нашу службишку <…> денежным, и хлебным, и соляным жалованьем» [там же, с. 180–182]. При этом сравнение челобитных позволяет судить об успешной руководящей деятельности Фёдора Евсевьева и Петра Осколкова: численность албазинских казаков за полтора года выросла с 82 до 120 чел., посевы ржи – с 50 до 90 десятин. Однако и на сей раз положительного для албазинцев решения не последовало.

Единственный документ, в котором П. Я. Осколков назван приказным, был опубликован в 1821 г., и местонахож- дение подлинника ныне неизвестно. Это храмозданная грамота митрополита Сибирского и Тобольского Корнелия (Корнилия), в которой сообщается, что в 7181 (1672–1673) г. «Даурския земли Албазинского острога <…> приказный Петрушка Осколков» и его подчиненные обратились к митрополиту с просьбой благословить строительство на территории острога деревянной церкви Воскресения Христова с приделами Богородицы Владимирской и Собора Архистратига Михаила [13, с. 202–203] – видимо, по названиям имевшихся в Албазине икон. Разрешение было получено, и о дальнейшем существовании храма свидетельствует наличие в Албазине священника – «белого попа Фёдора Иванова» [2, с. 249]. Церковь сгорела при первом взятии Албазина китайцами в 1685 г.

Таким образом, П. Я. Осколков, продолжая дело своего предшественника, совершил новый важный шаг политической значимости, закрепив русское присутствие на Амуре возведением первого приходского храма. Однако по состоянию на 20 декабря 1673 г. приказчиком Албазинского острога вновь значится Н. Р. Черниговский [там же, с. 199]. Обстоятельства его возвращения в Албазин неясны, но П. Я. Осколкову это не сулило ничего хорошего: отношения зятя с тестем после того, как первый отправил последнего в застенок по обвинению в измене, явно оставляли желать лучшего. Поскольку в дальнейших документах Пётр Осколков не упоминается, нельзя исключить и его смерть в 1672 или 1673 гг., что могло послужить одной из побудительных причин освобождения и возвращения Н. Р. Черниговского. Но до обнаружения дополнительных источников любые выводы о финале жизни П. Я. Осколкова будут преждевременны.

Албазинцы были помилованы царем Алексеем Михайловичем по новой челобитной, поданной ими в мае 1673 г. и доставленной в Москву в январе 1674 г. Этот документ сохранился только в кратком пересказе, поэтому неизвестно, приложил ли к нему свою руку П. Я. Осколков. На этот раз челобитная шла от имени самого «Микифорка Черниговского с товарыщи», которые утверждали, что убили Л. А. Обухова «за невозможное свое терпение, что он, Лаврентей, приезжая к ним в Устькиренскую волость, жен их насильничал, а животы их вымучивал» [14, с. 275]. На основании этой челобитной 15 марта 1675 г. царь Алексей Михайлович приговорил участников убийства воеводы к смерти, а остальных беглецов – к битью кнутом и отсечению руки, но уже 17 марта за то, что «они, пришед в Дауры, вины свои принесли, и на Албазинском городище острог поставили, и ясачных людей призвали и аманатов поима-ли, и пашню завели, казнить и наказанья им чинить не велел» [там же, с. 275–276]. Таким образом, прощение последовало лишь тогда, когда албазинцы не только указали на свои заслуги, но и повинились в содеянном, что полностью отвечало христианскому правосознанию.

Узнал ли о милости царя П. Я. Осколков – неизвестно. Не дожил до столь долгожданной вести и Н. Р. Черниговский: «самовольной и самохотной атаман» скончался в Албазине летом 1675 г. [2, с. 217]. А основанный ими острог навсегда вошел в историю России, обессмертив свое имя в 1686 г. знаменитым «Албазинским сидением».

Таким образом, Петру Якимовичу Осколкову, начавшему свою деятельность в Сибири с традиционной для представителей этого рода торговли, суждено было войти в российскую историю отнюдь не с экономической, а с совершенно иной – военно-политической – стороны. При этом решающую роль в его биографии сыграл случай. Пусть не совсем по своей воле, он стал, хотя и не самой яркой, но все же достаточно заметной фигурой в истории присоединения и освоения российского Приамурья.

Автор заявляет об отсутствии конфликта интересов.