Автономия воли в деликтном праве как предпосылка согласия на причинение вреда

Принцип volenti non fit iniuria занимает важное место в системе частного права, отражая идею о том, что согласие лица способно устранить противоправность причиненного ему вреда. Несмотря на его широкое применение в различных правовых системах, теоретическое осмысление данного принципа требует обращения к более глубоким, философским и этическим, основаниям. Именно через категорию автономии личности возможно выявить внутреннюю логику признания согласия юридически значимым обстоятельством.

Актуальность исследования обусловлена необходимостью уточнения границ действия принципа в условиях современного права, где сталкиваются требования защиты личности и уважения

ее свободы. Особую значимость приобретают вопросы допустимости самоопределения в деликтных и медицинских отношениях, а также критерии признания согласия действительным. В этой связи обращение к философским концепциям автономии позволяет углубить понимание правовой природы согласия и определить его место в системе частноправового регулирования.

Принцип volenti non fit iniuria

Юридический принцип volenti non fit iniuria представляет собой суть теории согласия: никто не может предъявить иск за совершенное по его воле. Это положение не только действует в правовой сфере, но и воплощает принцип справедливости, который занимает важное место в моральном дискурсе. Размышления об этическом содержании этого принципа служат здесь отправной точкой для последующего изложения правовой квалификации согласия, так как юридико-этический анализ позволяет выработать некоторые существенные соображения справедливости, лежащие в основе института согласия, независимо от систематики гражданского права.

Выражение volenti non fit iniuria может использоваться в различных дискурсах. Во-первых, выражение также иногда используется для объяснения обязательной силы договорных обещаний или для узаконивания государственного принуждения к исполнению договорных обязательств [2, С. 284]. Особым примером такого использования является политическая философия, где теория общественного договора иногда обсуждается с точки зрения того, оправдано ли государственное принуждение принципом volenti non fit iniuria [6, С. 63]. Во-вторых, особенно в английском праве, volenti non fit iniuria используется для описания случаев, которые в немецком праве попадают в категорию принятия риска [6, С. 63–64].

Если искать анализ этого принципа в философско-этической литературе, то, при первом приближении, можно легко разочароваться. Однако при дальнейшем рассмотрении, как нам кажется, основания этого принципа можно найти в двух основных понятиях этики. Основываясь на воле заинтересованного лица, принцип означает что отправной точкой для легитимации соответствующего действия является исключительно его волевое решение. Для применения принципа необходимо признать, что соответствующее лицо обладает правом распоряжения в отношении права или блага, что это его личное дело, которое оно может решить самостоятельно. Таким образом, легитимирующая сила принципа volenti non fit iniuria основана на идее самоопределения, сам принцип предполагает возможность самоопределения и признает согласие как способ его осуществления.

Однако это не полностью описывает этическое содержание принципа volenti non fit iniuria. Самоопределение является предпосылкой, но не фактическим нормативным содержанием. Прежде всего, слова non fit iniuria подчеркивают последствие волевого решения: заинтересованное лицо придерживается своей воли после ее выражения, и благодаря его ранее выраженной воле изначально возможная ссылка на противоправность деяния становится невозможной [6, С. 63–64]. Таким образом, как обратная сторона самоопределения, подчеркивается ответственность человека, дающего согласие.

Понятие «самоопределение» и, в еще большей степени, «автономия» использовались в самых разных значениях на протяжении всей истории философии. Автономия означает свободу от внешней детерминации и направлена на освобождение от связей и условий, приходящих извне [5, С. 16]. Очевидно, что значение этого термина сильно зависит от соответствующего контекста, особенно от возможного источника внешнего определения, от которого постулируется независимость.

Выражение volenti non fit iniuria означает свободу от социально-объективного решения о том, применима ли норма. Любая нормативная система устанавливает общие правила, которые применяются в принципе независимо от воли индивида. Большинство оснований для освобождения от ответственности также применяются объективно, независимо от воли лица.

С другой стороны, если поведение попадает в сферу применения принципа volenti, то воля затрагиваемого лица является достаточным условием его правомерности, независимо от объективных соображений разумности. С точки зрения юридической этики, можно заранее сказать, что эта теория не представляется подходящей для точного понимания содержания свободы в рамках данного принципа volenti. Свобода никогда не бывает безграничной в организованном обществе, что подтверждает анализ основных свобод гражданского права: существуют ограничения свободы собственника поступать со своей вещью по своему усмотрению, а также общей свободы договора. Каждая из этих свобод также может быть интерпретирована в своих пределах как баланс интересов, но при этом будет утрачена ее решающая характеристика, которая заключается в предоставлении свободы самоопределения.

Аналогично, высказывание volenti non fit iniuria выражает, что право на самоопределение было реализовано.

Таким образом, согласие является инструментом актуализации автономии. Те, кто применяет выражение volenti non fit iniuria, в то же время признают право заинтересованного лица на самоопределение. Поскольку доктрина согласия, таким образом, является частью теории самоопределения, целесообразно рассмотреть концепцию автономии в философии.

Основания и пределы автономии в деликтном праве

Каждая теория автономии в большей или меньшей степени затрагивает три основных вопроса. Во-первых, необходимо обосновать, почему самоопределение заслуживает уважения. Во-вторых, при каких условиях поведение является выражением автономного принятия решений. В-третьих, любая теория автономии должна занимать позицию в отношении пределов такого самоопределения.

Почему свободное решение человека относительно своих собственных дел должно иметь значение? Первый фундаментальный аргумент в пользу этого требования восходит к Канту, в философии которого понятие автономии, ранее использовавшееся преимущественно в политическом контексте, перешло в индивидуальноэтический. Кант стремится определить высший принцип морали, который действует независимо от всего опыта, т.е. априори. Поиск такого принципа был бы обречен на неудачу, если бы все действия человека полностью определялись влиянием окружающей среды. Хотя Кант не отрицает, что человеческие действия имеют чувственно воспринимаемые причины, он ставит свободу воли как понятие разума в один ряд с этой причинно-следственной связью. Поскольку человек обладает свободной волей, он может установить себе моральный закон и, в соответствии с ним, сформировать максимы практического действия. Кант называет высший нравственный закон категорическим императивом: «поступай только согласно той максиме, которую ты можешь пожелать сделать всеобщим законом». Следовательно, для Канта автономия – это, прежде всего, автономия воли от внешних влияний, будь то влияние природы или божественной воли. Но поскольку способность к моральному самозаконодательству является «основой достоинства человека и всякой разумной природы», категорический императив в то же время порождает дальнейший, социально значимый нормативный вывод: в силу своей автономии каждый человек является самоцелью, поэтому к каждому другому человеку следует относиться одновременно как к цели, а не просто как к средству. Таким образом, моральная автономия наделяет человека достоинством, и это человеческое достоинство должно уважаться всеми другими людьми. Для правовой системы это также подразумевает требование: закон должен оставлять каждому человеку пространство свободы, позволяющее ему действовать в соответствии со своим свободным волевым решением. Таким образом, понятие права у Канта в конечном итоге также вытекает из смысла автономии: «Право есть ... воплощение условий, при которых произвол одного может быть соединен с произволом другого по общему закону свободы» [6, С. 66–67].

Обоснование Кантом доктрины права на идее автономии индивида подверглось критике со стороны Гегеля, так как если личность рассматривается только в ее изоляции, закон имеет лишь негативное, ограничивающее значение [6, С. 67]. Однако эта критика индивидуальной автономии как центрального понятия морали не отвергает в то же время нормативного требования о том, что общество должно предоставить индивиду свободу для самоопределения. Это следует из гегелевской концепции собственности. Вслед за Кантом Гегель формулирует правовую заповедь: «Будь лицом и уважай других как лиц». Для Гегеля, однако, субъект становится личностью только тогда, когда он дает себе «внешнюю сферу своей свободы», вступает во владение вещами и тем самым наделяет их своей волей. Гегелевская концепция собственности выходит за пределы сферы физических объектов и включает также интеллектуальную собственность. Даже собственное тело относится к внешней сфере свободы; согласно Гегелю, человек овладевает и им, наполняя его своей волей [6, С. 68–69].

На другом уровне находится аргументация, с помощью которой Милль обосновывает постулат о максимально возможной свободе гражданина от государственного принуждения. В своей работе «О свободе» Милль выступает против государственного и общественного патернализма: свобода человека может быть ограничена только для защиты других, но никогда для его собственной физической или моральной защиты: «Каждый индивидуум есть лучший сам для себя охранитель своего здоровья, как физического, так и умственного и духовного» [9, С. 9]. Поэтому, если человек вредит сам себе, то законным может быть только информирование, но никак не принуждение его для его же блага. Даже если другие помогают в самоповреждении, их действия в принципе должны быть такими же допустимыми, как и самоповреждение. Однако, в отличие от деонтологического подхода Канта, Милль обосновывает важность самоопределения в утилитарных терминах. Социальное принуждение в соответствии с укоренившимися правилами препятствует творчеству и, следовательно, дальнейшему развитию общества. Кроме того, самоопределение означает повышение качества жизни каждого человека, поэтому возможность индивидуального самоопределения увеличивает благо общества в целом.

Этот очень краткий обзор значения понятия автономии в философии позволяет дать юридико-этический ответ на первый вопрос. Разумеется, само положение volenti non fit iniuria ничего не говорит о том, почему следует признать право на самоопределение личности в его собственных делах, поскольку этот вопрос логически предшествует применению принципа. Однако для его оправдания есть два аргумента. Деонтологиче-ский аргумент заключается в том, что способность человека к самостоятельному принятию решений составляет его достоинство. Уважение к человеческому достоинству и личности требует, чтобы людям в обществе было предоставлено право на самоопределение в их собственных делах. Это же можно обосновать и с утилитарной точки зрения.

Поскольку каждый человек предпочитает самоопределение внешнему руководству, предоставление прав на самоопределение максимизирует социальные блага. Кроме того, управление многими делами осуществляется более эффективно, если они предоставлены автономии человека. Таким образом, критерий эффективности, лежащий в основе экономического анализа права, также часто свидетельствует в пользу предоставления прав на самоопределение [4, С. 206]. Критика, которую Гегель и, в современной философии, коммунитаристы выдвинули против центральной позиции индивидуальной автономии в философии, не противоречит этому, поскольку фраза volenti non fit iniuria не ассоциируется с крайним нормативным требованием, что самоопределение должно применяться без ограничений или всегда иметь приоритет над общими интересами [7, С. 175].

В гражданском праве частная автономия является не только произвольно установленным принципом, но в то же время находит свое оправдание в признании человеческого достоинства и самоопределения, с одной стороны, и в эффективности [3, С. 16], с другой. Гражданское право защищает самоопределение различными способами: через признание частной автономии и через защиту субъективных прав; последние явным образом защищаются деликтным правом, а потому для утверждения о принципиальной чуждости автономии для деликтного права требуется нести тяжелое бремя доказывания.

Нередко можно встретить утверждение об императивности деликтного права. Так, например, А.М. Белякова указывает на то, что нормы о деликтной ответственности являются императивными и не могут быть изменены соглашением сторон в отличие от норм договорного права [8, С. 26–27]. Оставив в стороне вопрос о различиях между деликтной и договорной ответственностью, обратим лишь внимание на то, что эта позиция была мотивирована тем, что отражала действующее законодательство в отдельных советских республиках, а также работой К.К. Яичкова, посвященной причинению вреда здоровью [10] и невозможностью установления солидарной деликтной ответственности по договору. На наш взгляд, сомнительно на основании изложенного обобщать эти случаи, даже если признавать их корректными, до тезиса о невозможности частного регулирования деликтов в любых формах. В основе этого тезиса лежит позитивное право, сформированное в конкретных исторических обстоятельствах, отсутствующих сегодня, и, более того, российское право теперь прямо допускает согласие на причинение вреда (абз. 2 п. 3 ст. 1064 ГК РФ).

Еще одна область, в которой уважение к автономии личности имеет центральное значение – это биоэтика. Правовой принцип, согласно которому медицинское лечение и медицинские эксперименты могут проводиться только с согласия пациента, коренится в этическом убеждении, что самоопределение человека в отношении собственного тела является выражением человеческого достоинства [6, С. 70]. В англо-американской литературе, в частности, широко распространены утилитарные обоснования, которые указывают на то, что медицинские вмешательства с большей вероятностью будут успешными и минимизируют затраты, если согласие будет дано. Акцент на автономии пациента также означает отказ от медицинского патернализма [1, С. 61], который всегда отдает приоритет благополучию больного человека перед его волей.

Субъективные ограничения автономии в деликтном праве

Когда решение является выражением автономии? Изначально этот вопрос сводится к сложной проблеме возможности свободы воли. Детерминист может отрицать, что вообще имеет смысл говорить об автономных решениях. Однако детерминизм не только отступает в современной философии, он также бесполезен в качестве основного допущения для систем норм, которые полагаются на возможность вменения. Соответственно, все теории, которые считают возможным самоопределение, признают, что существует целый набор условий возможности самоопределения. Милль называет зрелость личности необходимым условием автономии, а значит, даже отказ от патернализма не меняет того факта, что дети и несовершеннолетние подростки должны быть защищены как от своих собственных действий, так и от внешнего вмешательства.

Каждая нормативная система сталкивается с проблемой, что граница между решениями, принимаемыми другими за потерпевшего, и решениями, принимаемыми им самим, часто не может быть четко определена; скорее, между двумя крайними позициями проходит серая зона, что касается прежде всего несовершеннолетних. Так, ГК РФ отдельно регулирует неполную дееспособность несовершеннолетних в возрасте от 6 до 14 лет (ст. 28 ГК РФ), а также от 14 до 18 лет (ст. 26 ГК РФ). При этом Федеральный закон от 21 ночбря 2011 г. № 323-ФЗ «Об основах охраны здоровья граждан в Российской Федерации» устанавливает иные возрастные рамки для информированного добровольного согласия на медицинское вмешательство: 15 лет в общем случае (а для больных наркоманией несовершеннолетних – 16 лет) (ч. 2 ст. 54), в случае же трансплантации (пересадки) органов и тканей человека – с совершеннолетия (ч. 5 ст. 47).

Аналогичная проблема возникает и с вопросом об уровне информации, при котором возможно принятие решения. Даже после получения самой полной медицинской информации неподготовленный в медицинском отношении пациент обычно не в состоянии полностью оценить шансы и риски медицинского вмешательства. Каждая нормативная система должна решить, на каком уровне информации она будет признавать решение автономным, а также кто и в каком объеме отвечает за предоставление информации.

Таким образом, согласие является инструментом актуализации автономии. Сама максима volenti non fit iniuria ничего не говорит о том, почему следует признать право на самоопределение личности в ее делах. Однако такое решение может быть обосновано как с деонтологической, так и с утилитарной точек зрения. Прекрасным примером может служить типовая ситуация ме- дицинского вмешательства, автономия в принятии решения по которому может корениться как в этическом убеждении, что самоопределение человека в отношении собственного тела является выражением человеческого достоинства, так и в утилитарных соображениях о большей эффективности и меньших затратах на вмешательство при согласии потерпевшего.

Заключение

Проведенный анализ показывает, что принцип volenti non fit iniuria не сводится к формальному правилу исключения ответственности, а выражает более глубокую идею уважения автономии личности. Его нормативная сила основана на признании способности человека самостоятельно определять свою правовую судьбу, что находит обоснование как в деонтологической традиции, связывающей автономию с человеческим достоинством, так и в утилитарных концепциях, подчеркивающих социальную эффективность самоопределения.

Автономия проявляется во всех частях гражданского права, объединенных идеей субъективного права. Исходя из этого, не существует этико-юридических препятствий для обоснования автономии и в деликтном праве.

Вместе с тем автономия не является безграничной: правопорядок может устанавливать субъективные предпосылки действительности согласия, включая требования к дееспособности, информированности и отсутствию внешнего давления, что охватывается идеями мягкого патернализма.