Что и зачем читает герой Е. Г. Водолазкина: мотив чтения и особенности его воплощения в романе «Чагин»

Идея «воскрешения субъекта», возникшая в конце ХХ столетия как «инструмент борьбы с радикальным постмодернизмом, который на протяжении десятилетий последовательно строил децентрированный мир» [1, с. 3], мир без автора, актуализирует проблему авторской рефлексии о литературе. Проявляя отношение писателя к литературной традиции, собственной творческой манере и экзистенциальным вопросам судьбы художника, в тексте она может выражаться по-разному: прямо – в виде авторских рассуждений о природе словесности, изображения самого процесса творчества или опосредованно, например, посредством подчеркнутой литературности авторского письма.

Ведущие современные исследователи (В. И. Тю-па, Д. П. Бак [2], М. А. Хатямова [3], О. Н. Туры-шева [4] и др.) прочно связывают феномен литературной авторефлексии с поиском своей идентичности и своего языка. В частности, В. И. Тюпа и Д. П. Бак определяют литературную авторефлексию как «эвристическую рефлексию поиска субъектом своей актуальной позиции, на которой он еще не утвердился окончательно» [2, c. 5]. И далее: «Это не рефлексия самопознания, а рефлексия само-определения ^∗ » [2, c. 5].

Как следствие, основной формой литературной авторефлексии, получившей наибольшее рас-

^∗ Здесь и далее, в том числе и в цитатах, курсивом выделено нами – Е. Б.

пространение в мировой литературе, становится «литературная рефлексия о письме» (термин О. Н. Ту-рышевой). В современной русской прозе эта тенденция представлена, например, в романах Е. Г. Во-долазкина «Авиатор» (2015), А. А. Матвеевой «Каждые сто лет. Роман с дневником» (2021) и др. Носителем литературной рефлексии в них помимо автора является герой-писатель. По словам О. Н. Ту-рышевой, такая форма авторефлексии «особенно проблематизирует письмо как диалог с литературой», как «способность самого художника выразить отношение к специфическим для него образным средствам познания» [4].

Вместе с тем исследовательница убедительно показывает значимость и другой тенденции, представленной произведениями, фиксирующими «литературную рефлексию о чтении». Назовем в их числе романы Т. Н. Толстой «Кысь» (2000), М. Ю. Елизарова «Библиотекарь» (2007) и др. Носителем литературной рефлексии в таких произведениях оказывается не только автор, но и герой-читатель, а ее предметом – самоопределение не столько автора как творца произведения, сколько «читателя как творца собственной жизни» [4].

Е. Макеенко справедливо связывает эту особенность современного литературного процесса с природой постмодернистской литературы: «в условиях всеобъемлющего интертекста <…> не рефлексия собственного творческого метода, но рефлексия текстов предшественников становится первичной темой для метатекста» [1, c. 4].

Все вышесказанное определяет прагматический ракурс исследования и его предмет. Нас интересуют взаимоотношения читателя и литературы, а именно – мотив чтения , понимаемый как читательская деятельность персонажа, включающая в себя как само событие чтения, особый опыт переживания или осмысления текста, так и использование этого опыта во взаимоотношениях с действительностью [5]. Причем книжные аспекты поведения или мировосприятия героя должны иметь непосредственное выражение в тексте, т. е. мы сознательно сужаем предмет исследования, вынося за скобки различные формы интертекстуальности.

Выбор материала не случаен. Е. Г. Водолаз-кин – один из ярчайших представителей современной русской прозы, литературность его письма неоднократно отмечалась исследователями [6–8]. Так, В. В. Абашев справедливо отмечает, что фрагмент текста у Водолазкина «отсылает одновременно ко многим источникам, цитируя не какой-то конкретный текст, а скорее топос культуры, сложившийся как результат эманации многих произведений в совокупное представление о стиле, эпохе, образе исторического лица и т. п.» [8, c. 321]. В этих условиях особенный интерес представляют те литературные произведения, которые автор выбирает из общего культурного фона и делает предметом чтения своего героя.

К тому же в «Чагине» соединились обе обозначенные выше традиции и обе формы литературной авторефлексии. Главный герой выступает в нем отчасти как писатель (автор дневника и поэмы «Одиссей») и как читатель. И все же определяющее значение в романе имеет рефлексия чтения. Неслучайно молодой архивист Павел Мещерский (один из самых объективных рассказчиков в романе1), разбирая дневники Чагина после его смерти, замечает отсутствие в нем художественной образности и делает вывод: «Чагин – не писатель, он – мнемонист, и в данном случае мало чем отличается от диктофона» [9, c. 18].

Учитывая эти обстоятельства, сосредоточим свое внимание именно на мотиве чтения. Тем более что «роман о читателе», как и «роман о писателе», тоже разрабатывает «проблематику соотношения искусства и действительности, размышляя о границах между ними» [10, c. 293], в случае с Водо-лазкиным – о соотношении реальности и вымысла (фантазии, мифа).

Обзор литературы

Вышедший в 2022 году роман «Чагин» еще не получил должного научного осмысления. На данном этапе исследователи в большей степени сосредоточены на его конструктивных особенностях:

С. В. Овсянникова – на архитектонике и образной системе романа [11], Е. Г. Белоусова – на системе двойников [12], О. С. Крюкова и М. Б. Раренко – на организации хронотопа [13], О. А. Гримова – на особенностях повествовательной структуры [14].

Конечно, литературность романа тоже не осталась незамеченной, но она фиксируется лишь попутно и в рамках интертекстуального подхода, а не прагматического. Так, чеховские реминисценции в романе «Чагин» обнаруживают О. С. Крюкова и М. Б. Раренко, чеховские и гоголевские – М. Пророков [15], шукшинские – В. В. Десятов [16].

Отсюда цель статьи – выявить специфику художественной репрезентации и смысловую роль мотива чтения в романе Е. Г. Водолазкина «Чагин».

Методы исследования

Методология исследования опирается на принципы семиотического, рецептивного и структурного анализа, используемых комплексно.

Результаты и дискуссия

Прежде всего мотив чтения реализуется в тексте на уровне сюжета, определяя судьбу главного героя как историю преступления и наказания, точнее греха, покаяния и искупления. Соблазнившись возможностью остаться после окончания института в Ленинграде, наделенный феноменальной памятью Исидор Чагин соглашается на сотрудничество со спецслужбами и внедряется в Шлиманов-ский кружок молодых ленинградских интеллигентов. С фотографической точностью он воспроизводит своим кураторам содержание разговоров в кружке, что приводит к аресту его руководителя Вельского, обвиненного в распространении запрещенной литературы.

Наказанием за содеянное становятся разрыв с Верой (не смогла простить предательства), муки совести и одиночество, растянувшиеся практически на всю жизнь, ведь наделенный даром феноменальной памяти Исидор Чагин ничего не может забыть.

Но поскольку в строгом смысле слова «романом о читателе» «Чагин» не является, мотив чтения не разворачивается в нем до полноценного «сюжета чтения», восходящего, по Турышевой, к обряду инициации [10, с. 293]. В рамках такого сюжета исследовательница выделяет четыре основных элемента, каждый из которых представляет определённую фазу в судьбе героя и соотносится с комплексом устойчивых мотивов: фаза кризиса – с мотивом потери, фаза выбора / обретения книги – с мотивом выбора пути, фаза «использования» книжного знания – с мотивом испытания, завершает сюжет фаза преображения, которая соотносится с мотивами обретения сакрального знания и преображения / возрождения героя.

Сохраняя общую логику и смысл «сюжета чтения» – «символическое путешествие героя в царство смерти и последующее возвращение его в мир живых» [10, c. 293], Водолазкин воплощает их по-своему.

Начнем с того, что на первых порах Исидора Чагина трудно назвать полноценным субъектом чтения. Во-первых, он практически не вникает в смысл прочитанного и лишь механически («фотографическая память») воспроизводит набор любых знаков, увиденных на странице. Так, не зная греческого, Исидор без единой ошибки, со всеми надстрочными знаками, воспроизводит две страницы «Истории Иудейской войны» Иосифа Флавия, но не может их прочитать.

Во-вторых, выбор судьбоносных книг за Чагина осуществляют другие персонажи, следовательно, сознательного и активного поиска книги герой не ведет. Тем важнее нам представляется пересечение рекомендованных списков чтения, актуализирующих тему судьбы в романе.

Благодаря сотруднику спецслужбы Ивану Николаевичу в жизни Исидора Чагина «для лучшего понимания оперативного материала» появляются биография Шлимана из серии «Жизнь замечательных людей» и поэма Гомера «Илиада». Затем по рекомендации Вельского вместе с другими участниками кружка герой знакомится с дневниками Шлимана, обсуждает роман Д. Дефо «Робинзон Крузо» и вновь читает «Илиаду». Чтобы продемонстрировать свои феноменальные способности и завоевать Веру, Чагин блистательно воспроизводит по памяти знаменитый список кораблей из гомеровской поэмы.

Уже на этом этапе (не соответствующем у Водолазкина фазе кризиса) у Чагина, ранее книг не читавшего2, начинает формироваться собственная читательская рецепция. Он вдруг обнаруживает прямую и тесную связь реальной действительности и вымышленной. Сначала дети, гуляющие с мамашами в Юсуповском саду, где Чагин читает книгу, воспринимаются им лишь как «уместная иллюстрация» к биографии Шлимана, выросшего в многодетной семье. Но открывшееся в процессе чтения сходство Чагина с героем беллетризован-ной биографии (печальный опыт первой любви, феноменальная память) меняет ракурс восприятия. И теперь, наоборот, литература включается в реальную жизнь Исидора. В биографии Шлимана он ищет ключ к пониманию своего дара: «рассматривал этот сюжет как одну из дорожек к пониманию своей удивительной памяти» [9, с. 28].

Тогда же меняется и чагинское восприятие Илиады. Она становится тренажером для освоения мнемонических техник. «“Илиаду” (Песнь вторую) Чагин читал в Летнем саду, но фоном ее описаний были причалы у Эрмитажа. Логика запоминания вроде бы понятна: идея причаливания выражена ярче всего именно там. При этом есть здесь и некая нелогичность. Кораблей у Гомера такое количество, что их и в большом порту не разместишь. А его, Чагина, память упорно ведет громадный флот к пятачку у Зимнего дворца» [9, с. 31].

Отдельного внимания заслуживает чагинское восприятие поэзии. Стихи эмигранта Георгия Иванова герой впервые в жизни слышит в кружке, и вновь благодаря Вельскому, который приносит ксерокопии запрещенной книги. Неожиданно стихи Исидору понравились. Правда тут же Водолаз-кин уточняет, что более всего понравилось звучание имени – Ива_́нов, а не Ивано_́в: «Протяжное а звучало, по его мнению, очень поэтично» [9, с. 53]. Да и сама рецепция еще сводится к узнаванию и буквальной визуализации услышанного: «С невероятной четкостью он [Чагин – Е. Б.] видел описанную Ивановым рыжую траву и слышал плеск Невы. Волны с шлепаньем накатывали на гранитные ступени у сфинксов…» [9, с. 53]. Однако итогом этого фрагмента становится мысль Веры, которую Чагин фиксирует в своем дневнике, предвосхищая финальную часть своей жизни и романа в целом: «Всякая поэзия – вымысел, – ответила она. – То есть не то чтобы совсем вымысел – просто она не имеет прямого отношения к действительности » [9, с. 54].

В результате пересечения разных рекомендаций обнаруживаются главные книги в жизни Исидора Чагина – поэмы Гомера, дневники и письма3 Шлимана, роман Дефо4 – и три его двойника – Генрих Шлиман, Даниэль Дефо и Одиссей. Двое из них – реальные исторические деятели, но в жизненную орбиту героя они попадают только благодаря чтению, что дает основание рассматривать эти образы как способ реализации мотива чтения.

Двойники по-своему акцентируют основные темы романа (поиски смысла жизни, предательства, преступления и наказания, греха и искупления), включая металитературную проблематику – вопрос о соотношении вымысла и реальности в жизни и творчестве.

Генрих Шлиман и Даниэль Дефо – фантазеры, которые подменяют реальную жизнь вымыслом. Как следствие, первый зарабатывает репутацию патологического лгуна, второй – великого мистификатора.

При этом в нравственном плане Шлиман и Дефо оказываются антиподами. Шлиман – бескорыстный романтик, увлеченный поисками ле- гендарной Трои, а Дефо – доносчик5 и «интриган», стоящий у истоков политического сыска [9, c. 47]. За одну из самых сомнительных мистификаций он три дня простоял у позорного столба. Тем не менее «в Шлимановском кружке Дефо все-таки оправдали, и главным основанием стал (конечно же) “Робинзон Крузо”. Он всё оправдывает», – заявляет Мещерский, после прочтения дневника Чагина [9, c. 47]. Мысль эта настолько важна для Водолазкина, что он еще раз фиксирует ее в тексте уже как запись в дневнике Чагина: «Любое творчество – это своего рода оправдание» [9, c. 47].

В этой (как и в ряде других) паре двойников Чагин занимает промежуточное положение [12]. Смысл такой позиции сам Водолазкин объясняет в одном из интервью. «На самом деле ключевые вещи все существуют в парах. Памяти противостоит забвение, даже не противостоит, а соответствует. Слово существует только потому, что существует молчание, или, наоборот, молчание есть, потому что есть слово. Все ключевые понятия существуют как промежуточное звено между двумя полюсами . И нет ничего хуже, чем существование на одном из полюсов » [17]. Как следствие: « дар, доведенный до крайности, превращается в антидар » [17].

Как и его предшественники, Чагин не считает вымысел (фантазию) ложью и не противопоставляет его реальности. «Крепко задумавшись, он, бывало, уходил в другую реальность, которая, выражаясь словами учебника философии, не была дана в ощущениях. Являвшееся Чагину в воображении оказывалось ярче и убедительнее реальности существующей. Что греха таить – в эти путешествия Исидор отправлялся с большой охотой» [9, с. 44].

По этой причине герой замечает явное сходство между Дефо и Шлиманом, а в последнем безошибочно узнает «родственную душу». Шлиман убежден: «Фантазия – это жизнь в ее идеальном проявлении » [9, c. 133], – и эта убежденность позволяет археологу-самоучке, опираясь на фантазию и текст Гомера, найти легендарную Трою. А Чагин видит в фантазии «увеличительное стекло», необходимое для того, «чтобы лучше разглядеть предмет» [9, c. 130].

Ранее мы уже отмечали, что образная система «Чагина» находится в тесной связи с хронотопом романа и авторской картиной мира, которую он реализует [12]. Контраст-единство реального и воображаемого миров, которые не столько опровергают, сколько дополняют и углубляют друг друга, обусловлены у Водолазкина концепцией непрерывного времени, восходящей к средневековому мировоззрению. Она трактует жизнь человека как единство прошлого, настоящего и будущего, которое в силу своей закрытости воспринимается как вымысел. Так, преодолевая ограниченность земного существования, человек реализует свое стремление к вечности.

Вместе с тем между Чагиным и его двойниками есть принципиальная разница. В отличие от Шлимана Чагин не замещает реальную жизнь вымыслом, а стремится преобразовать ее с помощью вымысла и тем самым создать высшую реальность . Именно такую реальность мы видим в автобиографической поэме «Одиссей», которую герой Водолазкина пишет в конце жизни (четвертая часть романа). Исправляя ошибки молодости, он воссоздает в ней свою подлинную биографию, где есть Вера и Шлимановский кружок, но нет предательства. Таким образом, гомеровский Одиссей становится еще одним двойником Чагина, одержимого мечтой возвращения к возлюбленной и себе самому, а созданная героем поэма – высшей точкой читательской субъектности , которую Е. Макеенко характеризует как объединение рецептивной и креативной функций [1, с. 13]. Интерпретация текста предшественника становится основой для создания нового текста (художественного и биографического), получившего графическое выражение в собственном дискурсе, т. е. Чагин становится Творцом, в том числе Творцом собственной жизни.

В отличие от Дефо Чагин не может забыть свой грех и не только в силу того, что начисто лишен способности забывать. Героя мучит совесть, поэтому совместное чтение «Робинзона Крузо» с Верой причиняет герою страдания. «Чтение стало главной болью Чагина, ведь на месте Дефо он неизменно представлял себя. Иногда ему снилось, как в течение трех дней он стоит, прикованный к позорному столбу. <…> Две соединенные колодки с отверстиями для головы и рук. Все имели право бросить в него чем угодно. И бросали» [9, c. 49]. По этой же причине во время суда Исидор попросит прощения у Вельского, хотя судьба последнего была предрешена и по-настоящему от Чагина не зависела: в кружке был еще один доносчик – Альберт. В отличие от Чагина, он «стучал на Шлимановский кружок вдохновенно» [9, c. 145], угрызениями совести не мучился и впоследствии даже женился на Вере.

Выводы

Как видим, «сюжет чтения» Водолазкин использует очень редуцированно. Основные этапы жизни Исидора Чагина книгой не обусловлены, а связанные с ними испытания герой проходит не благодаря «использованию» книжного знания или литературных моделей, описанных в текстах предшественников. И все же книга играет очень важную роль, активно участвуя в формировании героя – сотворении его субъективности – и его судьбе – проявляет ее основной вектор, позволяет осознать судьбу и даже повлиять на нее.

«Робинзон Крузо» Дефо знаменует период кризиса, который сопровождается мотивом потери (конец Шлимановского кружка, разрыв с Верой, уход из института), и начало этапа испытаний, который приобретает вид борьбы с собственным даром, т. е. связан с мотивом забвения. «Одиссея» Гомера соотносится с этапом преображения и возрождения героя: муки совести и любовь к Вере, пронесенные через всю жизнь, даруют прощение – долгожданное забвение и новую встречу с возлюбленной. И вновь важную роль в развитии и завершении сюжета у Водолазкина играет книга.

Роман Чагина и Веры развивается под аккомпанемент чтения вслух: Исидор по памяти воспроизводит нужный текст, вызывая неизменное восхищение возлюбленной. Помимо романа Д. Дефо, о котором уже шла речь выше, Вера выбирает повесть Н. В. Гоголя «Старосветские помещики», которая прогнозирует счастливый финал истории. «Она тогда сказала: – Это – повесть о великой любви. – Ты бы хотела, чтобы у нас была такая? – спросил Исидор. Вера задумалась. – Мы – другие, и любовь у нас другая. Я бы хотела, чтобы она была такой же сильной» [9, с. 49].

Из переписки Павла Мещерского и его возлюбленной Ники мы узнаем, что, несмотря на неизлечимую болезнь и смерть Веры, последние страницы жизни героев читаются как подлинная история Филемона и Бавкиды, т. е. история вечной любви, над которой не властно время.

Как следствие, в романе значительно расширяется функционал мотива чтения: к сюжетообразующей функции добавляются характеризующая, а также герменевтическая и даже моделирующая функции. Мы имеем в виду использование литературного произведения как способ «узнавания» себя, истолкования собственной жизни и новое основание для жизненной практики. Одиссей-Чагин возвращается к себе, возвращает себе свою жизнь.

И конечно, мотив чтения выполняет в романе металитературную функцию, проявляя ключевые темы романа, раскрывая представления автора о сути жизни и творчества, характере их взаимоотношений. По Водолазкину, искусство (фантазия, вымысел, миф) способно менять действительность, высвечивая ее подлинный вариант, сбывшуюся мечту. Неслучайно в финале романа Павел и Ника уничтожают дневник Чагина, повествующий о «реальности», ее окончательно замещает автобиографическая поэма «Одиссей».