Формирование исторической памяти как направление государственной символической политики в современной России

Введение. Постановка проблемы . В системе современного государственного управления все более отчетливо выделяется направление, связанное с воздействием на коллективные представления о прошлом. Это направление, обозначаемое в литературе как политика памяти, приобретает особую значимость в контексте задач национально-государственной идентичности, обеспечения межпоколенческой солидарности и легитимации существующего политического порядка.

Для специальности 5.5.3 «Государственное управление и отраслевые политики» актуальность проблематики обусловлена также тем, что в последнее десятилетие в Российской Федерации

был принят ряд законодательных актов и созданы специализированные институты (Российское военно-историческое общество, Российское историческое общество, фонд «История Отечества»), прямо ориентированные на реализацию государственной политики памяти. Однако, несмотря на накопленный эмпирический материал, теоретико-методологическая база анализа политики памяти в рамках государственно-управленческой науки остается фрагментарной. Цель настоящей статьи заключается в систематизации главных подходов к изучению политики памяти, уточнении ее места в структуре символической политики, определении методологических оснований для анализа и их апробации на конкретном институциональном примере из отечественной практики.

В исследовательской традиции сложилось различие между коллективной, культурной и исторической памятью, и каждое из этих различений задает особую оптику для управленческого анализа.

Согласно М. Хальбваксу, коллективная память формируется в рамках социальных групп – семьи, профессиональных сообществ, религиозных объединений, национальных движений – и существует не на индивидуальном уровне, а в пространстве межличностной коммуникации и разделяемых символов (Хальбвакс, 2007: 124–126). Коллективная память, таким образом, принципиально социально сконструирована: она не является простой суммой индивидуальных воспоминаний, но представляет собой результат постоянных переговоров о прошлом внутри группы.

В свою очередь, Я. Ассман предложил различать коммуникативную память, ограниченную временем жизни трех поколений и передающуюся через непосредственное общение, и культурную память, закрепленную в материальных артефактах (памятниках, текстах, ритуалах, календарях) и институциональных формах (Ассман, 2004: 56–60). Именно культурная память в отличие от текучей коммуникативной становится объектом целенаправленного воздействия со стороны государства, поскольку она обладает устойчивостью, фиксированностью и может быть «отредактирована» через изменение символического ряда.

Понятие исторической памяти занимает промежуточное положение. Как отмечают Л.П. Репина, И.М. Савельева, А.В. Полетаев, историческая память обозначает массовые, обыденные представления о прошлом, в которых научное знание переплетено с мифами, идеологическими конструктами и эмоциональными оценками (Репина, 2004; Савельева, Полетаев, 1997: 413–415). Для государственного управления историческая память представляет наибольший интерес, поскольку именно она непосредственно влияет на политическое поведение граждан, их идентификационные предпочтения и отношение к власти.

Соотношение понятий «политика памяти», «историческая политика» и «символическая политика» остается дискуссионным в научной литературе. На основе анализа работ О.Ю. Малиновой (Малинова, 2010: 92–95; 2015: 15–20), А.И. Миллера (Миллер, 2012) и Г.Ю. Касьянова (Касьянов, 2019: 136–250) предлагается иерархическая модель, представленная в табл. 1.

Таблица 1 . Сравнение понятий «политика памяти», «историческая политика» и «символическая политика»¹

Table 1. Comparison of the Concepts of Memory Politics, Historical Politics and Symbolic Politics

Критерий	Символическая политика	Политика памяти	Историческая политика
Широта понятия	Наиболее широкая категория	Частный случай символической политики	Один из режимов политики памяти
Предмет	Интерпретация социальной реальности в целом (прошлое, настоящее, будущее)	Исключительно темпоральные смыслы, отнесенные к прошлому	Пересмотр устоявшихся нарративов прошлого
Доминирующая функция	Легитимация существующего порядка	Формирование идентичности через общее прошлое	Ревизия исторических оценок во внешне или внутриполитических целях
Характер действий	Символическое конструирование	Селективная актуализация/забвение	Конфронтационная, часто ревизионистская
Примеры	Государственная символика, риторика первых лиц	Дни воинской славы, коммеморации	Законы о запрете фальсификации истории, исторические комиссии

Символическая политика представляет собой деятельность по производству и продвижению интерпретаций социальной реальности с помощью символических конструкций (Малинова, 2010: 93). Это наиболее широкая категория, охватывающая конструирование образов прошлого, настоящего и будущего. Политика памяти выступает как частный, но стратегически значимый случай символической политики, имеющий своим предметом исключительно темпоральные смыслы, отнесенные к минувшему.

Термин «историческая политика» часто используется как синоним политики памяти, однако в более строгом смысле, характерном для работ восточноевропейских исследователей (Касьянов, 2019: 136–250; Миллер, 2012), он обозначает ее конфронтационную, ревизионистскую версию, нацеленную на пересмотр устоявшихся нарративов и их инструментализацию во внешнеполитических целях. В рамках специальности 5.5.3 представляется продуктивным рассматривать историческую политику как один из возможных режимов политики памяти, активизирующийся в периоды обострения международных отношений или внутриэлитных конфликтов.

Функциональное назначение политики памяти в системе государственного управления раскрывается через ее роль в конструировании идентичности. С конструктивистской точки зрения, восходящей к работам Б. Андерсона (Андерсон, 2001: 30–35), Э. Геллнера (Геллнер, 1991: 54–60) и Ф. Барта (Этнические группы…, 2006: 14–18), национальная идентичность не является субстанциональной данностью, а формируется через символические границы и разделяемые нарративы. Политика памяти предоставляет механизм селективной актуализации «мест памяти» (Нора, 2005: 24–26), которые служат точками кристаллизации коллективных самоописаний.

Государство, проводя политику памяти, решает три взаимосвязанные идентификационные задачи. Первая – формирование позитивной исторической преемственности, которая достигается через учреждение государственных праздников, дней воинской славы, коммеморативных ритуалов, создание пантеонов национальных героев. Вторая – конструирование образа Другого, необходимое для маркирования границ «своей» общности: выделение исторических союзников и противников, дружественных и враждебных народов, справедливых и несправедливых войн. Третья – делегитимация альтернативных нарративов, угрожающих территориальной целостности, политической стабильности или легитимности существующего режима.

Эффективность политики памяти в решении этих задач, как показывают эмпирические исследования Дж. Олика (Olick, 2007) и Дж. Александера (Александер, 2013: 73–77), прямо зависит от ее резонанса с низовыми формами коммуникативной памяти. Рассогласование официальных нарративов с семейными историями и локальными традициями порождает феномен «разорванной памяти», снижающий доверие к государственным институтам. Как отмечается в коллективной монографии под редакцией А.И. Миллера и Д.В. Ефременко (Политика памяти…, 2020: 145–148), метаморфозы политики памяти в постсоциалистических странах наглядно демонстрируют, что успешные примеры политики памяти, напротив, характеризуются способностью государства «схватывать» и институционализировать спонтанно возникающие низовые коммеморативные инициативы, как это произошло в России с движением «Бессмертный полк» (Рябинин, 2025).

Методологические основания анализа . Методологическое обеспечение анализа политики памяти в рамках специальности 5.5.3 требует междисциплинарного синтеза при сохранении институционального ядра. Предлагается трехуровневая модель, объединяющая институциональный, дискурсивный и инструментальный ракурсы. Содержание каждого уровня и соответствующие методы анализа представлены в табл. 2.

Таблица 2 . Уровни и методы анализа политики памяти

Table 2 . Levels and Methods of Memory Politics Analysis

Уровень анализа	Предмет исследования	Основные методы
Институциональный	Формальные нормы (законы, указы, стандарты), организационные структуры (комиссии, ведомства, общественные организации), процедуры принятия решений (Аникин, 2012)	Неоинституциональный анализ, анализ политических сетей, структурнофункциональный анализ
Дискурсивный	Исторические нарративы, метафоры, сюжеты, фигуры умолчания; борьба акторов за доминирующую интерпретацию (Бахманн-Медик, 2017: 278–282)	Критический дискурс-анализ (Н. Фэрклоу, Т. ван Дейк (Dijk, 1997)), нарративный анализ, контент-анализ
Инструментальный	Коммеморативные практики, мемориальное законодательство, образовательные стандарты, цифровые архивы (Линченко, 2018)	Кейс-стади, анализ документов, мониторинг СМИ и социальных медиа

На институциональном уровне исследуются формальные нормы (законодательство об исторической памяти, образовательные стандарты), организационные структуры (профильные комиссии, ведомственные департаменты, общественно-государственные организации) и процедуры принятия решений. Основным методом здесь выступает неоинституциональный анализ, дополненный изучением политических сетей, позволяющим увидеть конфигурацию акторов символической власти (Аникин, 2012).

На дискурсивном уровне политика памяти предстает как борьба за навязывание доминирующего исторического нарратива. Используются методы критического дискурс-анализа, направленные на выявление того, какие события включаются или исключаются из официальной памяти, какие акторы обладают правом уполномоченного говорения от имени прошлого и как трансформируются ключевые метафоры в государственной символической политике (Бахманн-Медик, 2017: 280–283; Джадт, 2004).

На инструментальном уровне описываются технологии реализации политики памяти: коммеморативные практики (церемонии, парады, открытие памятников), мемориальное законодательство, образовательные стандарты, учебники истории, а также цифровые архивы и порталы1.

Для оценки эффективности политики памяти как направления государственного управления могут быть предложены три критерия, синтезирующих подходы Р. Инглхарта и М. Феррари (Inglehart, 1997; Ferrari, 1999). Первый – когерентность, т. е. степень согласованности исторических нарративов, транслируемых различными ведомствами и на разных уровнях власти. Второй – резонансность, измеряемая через социологические опросы и анализ социальных медиа и показывающая степень принятия официальной памяти обществом. Третий – воспроизводимость, характеризующая способность институтов транслировать память без постоянного внешнего принуждения, в рутинном режиме.

В качестве эмпирической иллюстрации предложенной теоретико-методологической схемы рассмотрим деятельность Российского военно-исторического общества (РВИО), созданного в 2012 г. указом Президента РФ2. РВИО представляет собой общественно-государственную организацию, учредителями которой выступили государственные органы (Министерство культуры, Министерство обороны), научные и образовательные учреждения, а также общественные объединения. С точки зрения институционального уровня анализа РВИО интересно как гибридная структура, совмещающая функции государственного заказчика, экспертного органа и публичного оператора коммеморативных практик (Аникин, 2012).

На дискурсивном уровне РВИО выступает одним из ключевых продуцентов доминирующего исторического нарратива, связанного с военной историей России. Общество инициирует установку памятников (включая памятники князю Владимиру на Боровицкой площади, героям Первой мировой войны, маршалу Г.К. Жукову), проводит реконструкции сражений, издает научно-популярную литературу и учебные пособия.

Анализ публикаций РВИО и материалов его сайта3 позволяет выявить устойчивые нарративные схемы: акцент на суверенном характере всех войн, в которых участвовала Россия; героизация военного сословия при одновременной дегероизации политических противников (Белое движение трактуется сложнее, чем в советской традиции, но не получает полноценной реабилитации); конструирование образа внешней угрозы как постоянного фактора российской истории (Рябинин, 2025).

На инструментальном уровне РВИО реализует широкий спектр технологий: от традиционных (установка памятников, проведение уроков мужества в школах) до современных (создание виртуальных музеев, участие в производстве исторических фильмов и компьютерных игр). Особого внимания заслуживает деятельность РВИО по оцифровке архивных документов и созданию порталов, таких как «Память народа»4, которые одновременно решают и научно-просветительскую, и идентификационную задачи (Линченко, 2018).

Применение критериев эффективности к деятельности РВИО дает неоднозначные результаты. В аспекте когерентности РВИО демонстрирует высокую согласованность с нарративами Министерства обороны и Министерства просвещения, однако периодически возникают расхождения с позицией общества по отдельным сюжетам (например, по оценке деятельности Ивана Грозного или роли большевиков в Первой мировой войне) (Копосов, 2011: 258–260; Малинова, 2015: 210–215). По критерию резонансности можно констатировать, что отдельные проекты РВИО («Бессмертный полк» онлайн, военно-исторические лагеря для молодежи) пользуются значительной общественной поддержкой, тогда как другие (установка памятников спорным историческим фигурам) вызывают локальные протесты (Рябинин, 2025). По критерию воспроизводимости РВИО, обладая устойчивым бюджетным финансированием и разветвленной региональной сетью, демонстрирует способность к рутинной реализации коммеморативных практик без постоянного политического импульса сверху, что позволяет рассматривать его как полноценный институт политики памяти (Аникин, 2012; Линченко, 2018).

Заключение . Анализ позволяет сделать несколько выводов. Во-первых, политика памяти представляет собой самостоятельное направление государственной символической политики, имеющее собственный понятийный аппарат, институциональные формы и инструментарий. Ее теоретическое осмысление требует различения коллективной, культурной и исторической памяти, а также четкого позиционирования относительно смежных понятий, в первую очередь – исторической политики. Во-вторых, идентификационная функция политики памяти реализуется через механизмы формирования преемственности, конструирования образа другого и делегитимации альтернативных нарративов. В-третьих, предложенная трехуровневая методология (институциональный, дискурсивный и инструментальный уровни) и критерии эффективности (когерентность, резонансность, воспроизводимость) создают основу для эмпирических исследований в рамках специальности 5.5.3.

Апробация этой схемы на примере Российского военно-исторического общества подтверждает ее эвристический потенциал и позволяет выявить как сильные стороны (когерентность, воспроизводимость), так и зоны риска (неполная резонансность) в реализации государственной политики памяти.