Император Павел I и высшие чины Черноморского флота накануне Средиземноморского похода (1798–1800 гг.)

22.04.2026.

BY-NC

Средиземноморский поход эскадры адмирала Федора Федоровича Ушакова (1745– 1817) давно вошел в анналы русской военной истории в качестве образца флотоводческого мастерства и полководческого искусства. Этот поход справедливо рассматривался в историографии как важнейший этап Русско-французской войны 1798–1800 гг.1 Об этом походе рассказывают исторические мемуары капитан-лейтенанта Егора Павловича Метаксы (1775–1833)2 и снятый впоследствии яркий художественный фильм режиссера Михаила Ильича Ромма (1901–1917) «Корабли штурмуют бастионы» (1953 г.). Одна из главных интриг Средиземноморского похода заключается в том, как император Павел I (1796–1801) добился через русского посланника Василия Степановича Томара (1740–1819) согласия султана Селима III (1789–1807) на небывалый доселе военно-политический маневр3. Громивший турецкие флотилии в конце царствования Екатерины Великой (1762–1796)4 вице-адмирал Ушаков в конце августа (24-го дня5) 1798 г. мирно прошел со своей эскадрой через Босфор и Дарданеллы и затем вступил в командование объединенными русско-османскими морскими силами, в которые вошла турецкая эскадра Кадыр-бея. Причем турецкий султан гарантировал свободное возвращение русской эскадры через Босфор и Дарданеллы обратно в Черное море даже в том случае, если переговоры о военном союзе между Россией и Османской империей зайдут в тупик6. Действительно, военный союз России и Османской империи против агрессивной Франции был официально заключен и ратифицирован только 23 декабря 1798 г., четыре месяца спустя после появления эскадры Ушакова в водах Босфора7.

Еще в июне 1798 г. произошло событие, окончательно предопределившее вступление России в борьбу против Французской республики. Войска генерала Наполеона Бонапарта (1769–1821) захватили Мальту, с XVI столетия принадлежавшую рыцарям Ордена госпитальеров (иоаннитов). Император Павел I, известный своей симпатией к латинским духовно-рыцарским орденам, взял рыцарей под свое покровительство и объявил войну Франции (в начале 1799 г.). Бывшие непримиримые враги — русские и турецкие моряки — стали друзьями и готовились вместе принять участие в грядущей вооруженной борьбе против революционной Франции и (официально с июля 1799 г.) против Испанской монархии. Казалось бы, что могло связывать французских атеистов из Директории и «католических королей» — испанских Бурбонов? Но еще 19 августа 1796 г. король Испании Карл IV (1788–1808) под влиянием временщика Мануэля Годоя (1767–1851) заключил союзный договор с Францией в Сан-Ильдефонсо, направленный против растущего могущества Британии. Позднее под влиянием фанатиков и инквизиторов Карл IV отказался признать Павла I великим магистром (гроссмейстером) Мальтийского ордена. Впрочем, этот отказ имел также и вполне определенные военно-политические причины, ибо правительство Испании в лице Мануэля Годоя опасалось выполнения условий Русско-англо-неаполитанской конвенции от 28 ноября 1798 г., которые предполагали освобождение Мальты от французов и создание там Российской военно-морской базы. Это спровоцировало гнев Павла I

Портрет великого князя Павла Петровича в мундире генерал-адмирала флота. Худ. С. Торелли, 1765 г.

и привело к объявлению войны Испании, которое состоялось 15 июля 1799 г.8

Специфика предполагаемого театра военных действий, его удаленность от российских границ, предопределяли важнейшую роль, которую предстояло сыграть в вооруженной борьбе Российскому императорскому флоту. Если эскадра вице-адмирала Ушакова должна была вступить в борьбу с французами в водах Эгейского и Средиземного морей, то против испанцев предполагалось действовать на Тихом океане, в районе Охотского моря и, возможно, вдоль западного побережья Северной Америки9. Английские агенты в Новой Испании распускали слухи о готовящемся русском вторжении в испанскую Калифорнию. По воспоминаниям служившего на Тихом океане будущего декабриста капитан-лейтенанта барона Владимира Ивановича Штейнгеля (1783–1862), в 1799 г. в Охотске было приказано «вооружить оставшийся от Биллингсовой экспедиции10 корвет „Слава России“, если еще годится»11. Этот корвет действительно «еще годился». В июле 1804 г. участвовавший в первом русском кругосветном путешествии Крузенштерна мичман Ермолай Ермолаевич Левенштерн видел «Славу России» в затопленном состоянии в Петропавловской гавани на Камчатке и зарисовал остов корабля. Согласно записи Левенштерна, «6 июля. Среда. Выстроили мы себе пристань, чтобы было удобно выса диться на берег; и чиним старый баркас со „Славы России“ (корабля, который Биллингс выстроил в Охотске). Корабль этот лежит затопленный в самом центре гавани»12.

Каково же было состояние российских военно-морских сил в период, предшествующий Средиземноморскому походу? Еще 20 декабря 1762 г. Высочайшим указом императрицы Екатерины II Правительствующему Сенату восьмилетний великий князь Павел Петрович был произведен в чин генерал-адмирала и стал президентом Адмиралтейств-Коллегии13. Павел I любил флот и после восшествия на престол активно занимался различными проблемами его развития14. Несмотря на активное строительство военных кораблей и блистательные победы Российского императорского флота в царствование Екатерины II, в начале 1790-х гг. система воспитания и образования морских офицеров пребывала в состоянии глубокого кризиса. Кадеты и гардемарины Морского кадетского корпуса, продолжателя основанной Петром Великим Навигацкой школы, откровенно прозябали. По свидетельству крупного военного историка, участника Белой борьбы в рядах Российской армии адмирала А. В. Колчака, старшего лейтенанта Дмитрия Николаевича Федотова-Уайт (1889–1950), «об этом периоде имеются очень интересные воспоминания декабриста барона Штейнгеля, поступившего в 1792 г. в 3-ю кадетскую роту, которой командовал П. В. Чичагов, впоследствии морской министр. Ротный командир, сын знаменитого екатерининского адмирала, совершенно не занимался своей ротой, фактическое руководство которой всецело было в руках его помощника Александра Петровича Кропотова. Директор корпуса жил безвыездно в Петербурге, и корпусом ведал капитан 1-го ранга Н. С. Федоров, по словам Штейнгеля человек грубый и мало образованный, не имевший понятия о правильной методе воспитания. Штейнгель намекает, что Федоров, а за ним ротные командиры, действовали совместно с заведующим хозяйством (по тогдашнему гофмейстером) Жуковым, в целях личной наживы, в результате чего „содержание кадет было самое бедное. Многие были оборваны и босы“… Тот же Штейнгель указывает, что плохо оплачиваемые учителя были „все кое-какие бедняки и частью пьяни-цы“ и не пользовались никаким уважением со стороны воспитанников. Программы занятий были бессистемны: по математике заучивали наизусть Эвклида. О русской литературе воспитанники не имели никакого понятия. Дисциплина была жестокая: „капитаны, казалось, хвастали друг перед другом, кто из них бесчеловечней и безжалостней сечет кадет“. В дежурной комнате, где секли наказанных, целый день слышались вопли воспитанников. Экзекуции производились следующим образом: два дюжих барабанщика растягивали виноватого на скамейке, держа его за руки и за ноги, двое других с обеих сторон изо всей силы били розгами, так что кровь текла ручьями и тело раздиралось на куски. Давали до 600 ударов и даже более и наказанных относили прямо из дежурной комнаты в лазарет. Другим способом наказания был арест в пустой, как тогда назывался карцер. Штейнгель говорит, об этой пустой: „смрадная, гнусная, возле самого нужного места, где водились ужасные крысы“. Во время ареста воспитанникам выдавались лишь хлеб и вода. В классах учителя били учеников линейкой по голове, ставили голыми коленями на горох. Помещения кадет в Кронштадте содержались из рук вон плохо: стекла даже зимой были выбиты во многих окнах, дров на отопление отпускалось недостаточно, и кадеты пополняли запас топлива, воруя дрова из адмиралтейства, куда они лазили через забор. Штейнгель утверждает, что кадеты презирали и ненавидели своих учителей и временами составляли заговоры для избиения офицера или учителя, особо досадивших им. Нравы были чуть не грубее бурсы, описанной Помяловским. В корпусе пили водку, посылая младших кадет в кабак за штофами. Эти спартанские нравы развивали в кадетах необычайную спайку. Принцип невыдавания товарищей проводился неуклонно. Начальство, расследуя какую-либо проказу воспитанников, несмотря на самые жестокие истязания заподозренных, не могло добиться никакого другого ответа, кроме „не знаю“»15.

Наблюдения капитан-лейтенанта барона В. И. Штейнгеля подтверждаются участником Средиземноморского похода 1798–1800 гг. адмиралом Дмитрием Николаевичем Сенявиным (1763–1831), который был отдан в Морской кадетский корпус в начале февраля 1773 г., за двадцать лет до Штейнгеля. «Корпус Морской находился тогда в Кронштадте весьма в плохом состоянии, директор жил в Петербурге и в корпусе появлялся весьма редко; по нем старший был полковник, жил в Кронштадте, но вне корпуса, бывал почти каждый день для того только, что был в корпусе. За ним управлял по всем частям майор Голостенов и жил в корпусе, человек средственных познаний, весьма крутого нрава и притом любил хорошо кутить, а больше выпить. Кадет учили математическим и всем прочим касательно до мореплаванья наукам очень хорошо и весьма достаточно, чтобы быть исправным морским офицером, но нравственности и присмотра за детьми не было никаких, а потому из 200 или 250 кадет ежегодно десятками выпускались в морские батальоны и артиллерию за леность и дурное поведение. Вот и я, пользуясь таким благоприятным временем, в короткое время сделался ленивец и резвец чрезвычайный. За леность нас только стыдили, а за резвость секали розгами, о первом я и ухом не вел, а другое несколько удерживало меня, но да как особого присмотра за мною не было, и напоминать было некому, то сегодня высекут, а завтра опять за то же»16.

Примечательно, что подобное печальное положение главного учебного заведения, выпускавшего флотских офицеров, по-видимому, мало влияло на умственное развитие офицеров флота и на его боеспособность. Адмирал Сенявин вспоминает: «1781 год. Возвращаясь из Лиссабона в Кронштадт, в июле месяце встретили на Копенгагенском рейде эскадру нашу — 9 кораблей и 3 фрегата, следующие в Средиземное море. Вот в царствование императрицы Екатерины по сколько кораблей ежегодно плавало в дальних морях, и зимовали в иностранных портах единственно на тот только предмет, чтобы офицеры и матросы приобретали лучшие познания службы своей. Флот Балтийский имел тогда более 40 кораблей. Разом было на море 32 корабля, в том числе пять 100-пушечных, и некоторые из них имели всю артиллерию медную. Можно сказать, флот был тогда славный. Шведы и турки везде и всегда были побеждены и истреблены… Старики в то время, конечно, мало знали; да иначе и быть нельзя — они знали одно только свое дело, а в дела посторонних служб не вмешивались. Румянцев, Потемкин, Суворов признавали себя чуждыми в познаниях морских, но зато прославили себя навек своим ремеслом, кажется, и довольно бы. Нет, нонича, не говоря о генералах, каждый армейский офицер анатомирует всякого рода службы и дело, хвалит, осуждает и все знает, о чем только речь зайдет»17.

По-видимому, выдающийся флотоводец писал свои «Записки» в период опалы, в 1810–1811 гг., находясь в должности главного командира Ревельского порта, незадолго перед отставкой. Император Александр I (1801–1825) не жаловал флот и не понимал его военно-политического значения. Как в славном 1812 г., так и во время заграничных походов 1813–1814 гг., флоту была отведена лишь вспомогательная роль, прошение Сенявина о возвращении на действительную службу было отвергнуто, в то время как командующим Дунайской армии, прикрывавшей в 1812 г. черноморское направление, был назначен адмирал Павел Васильевич Чичагов (1767–1849). И хотя после победы над Наполеоном состоялась блистательная Первая антарктическая экспедиция адмиралов Фаддея Фаддеевича Беллинсгаузена (1779–1852) и Михаила Петровича Лазарева (1788–1851), но военная организация флота пребывала в небрежении и запустении, корабли ветшали и гнили, а офицеры и матросы были вынуждены заниматься на палубах бессмысленной шагистикой и муштрой в худших традициях аракчеевщины. Только на склоне лет Сенявин был возвращен на службу молодым и энергичным императором Николаем I (1825–1855), осознававшим значение флота для России и назначившим прославленного адмирала в 1827 г. командовать эскадрой, которой предстояло совершить Третью архипелагскую экспедицию. Тем теплее вспоминал флотоводец екатерининские времена и свое личное общение с императрицей: «Государыня Императрица изволила посетить адмиралтейство, присутствовала при за кладке и потом взошла на корабль , приуготовленный к спуску. Спустились на воду.

Корабль назван „Победослав“… Когда Императрица всходила на корабль, я с товарищами был у фалрепа. Она часто изволила для отдохновения останавливаться, и случилось ей остановиться против меня, я потянулся через поручень поцеловать ее руку. Она милостиво изволила мне пожаловать ее и притом с приветливостью сказала: „Не резвись, смотри“, — указывая рукой вниз, — „упадешь и пропал…“»18.

Некоторые неотложные меры по исправлению обычаев воспитания кадет и гардемаринов предпринимались уже в конце правления Екатерины19. Однако общий кризис военной системы на исходе екатерининского царствования, парадоксальным образом сочетавшийся с постоянными упорными войнами (Русско-турецкая 1787–1791 гг., Русско-шведская 1788–1790 гг., второй и третий разделы Польши 1793 и 1795 гг., морская блокада Батавской республики 1795–1796 гг., Кавказский поход Зубова 1796 г.20), по всей вероятности, накладывал свой отпечаток и на внутреннее состояние Морского кадетского корпуса. По воспоминаниям французского эмигранта на русской службе генерала от инфантерии графа Александра Федоровича Ланжерона (1763–1831), «когда она (Екатерина II) достигла возраста шестидесяти лет, тогда ее здоровье ослабилось, а вместе с ним и сила ее ума, и работоспособность, у нее появилась пресыщенность наслаждениями и, быть может, угрызения совести за прошлое и страх перед будущим. Ее окружение увидело, что от нее можно легко скрыть любые злоупотребления, и что у нее не было более ни силы, ни желания пресекать ужасающие несправедливости, о которых она еще могла узнавать. Тогда исчезли все преграды, никто больше ничего не боялся, и Россия явила собой печальное зрелище бесчинств самых ужасающих, воровства самого открытого, грабежа самого возмутительного, сопровождаемого угнетением и тиранией, которые совершались всеми, у кого была хоть какая-то должность, начиная от министра центрального правительства до самого последнего чиновника… многие рекруты гибли от голода по дороге к месту службы или попадали работниками в имение командира»21.

Кризис вооруженных сил империи проявлялся даже в состоянии обмундирования, которое примитивизировалось и упрощалось под предлогом удешевления и удобства. Архивные документы, содержащие рисунки с образцами эполет — важнейшего знака отличия строевых офицеров гвардейских и армейских полков, а также корабельного флота в начале царствования Екатерины, после 1770-х гг. не фиксируют ни одного изображения22. Вступивший на престол в 1796 г. император Павел произвел решительные перемены в армии и на флоте, которые не только улучшали дисциплину офицеров и нижних чинов, искореняли пороки и вводили новое обмундирование на прусский манер, но также затрагивали систему воспитания морских офицеров в стенах Морского кадетского корпуса, который был переведен из Кронштадта в Петербург уже в декабре 1796 г.23 Именно при Павле I в системе воспитания будущих офицеров Российского императорского флота произошли глубокие положительные преобразования.

В 1798 г. император Павел утвердил в должности командующего эскадрой Черноморского флота, которой вскоре надлежало отправиться на берега Босфора и далее в Эгейское море, героя Калиакрии. Некоторые письма из сохранившейся переписки Павла I с адмиралами Мордвиновым и Ушаковым перед началом войны с Францией и Испанией позволяют пролить свет на происхождение русско-османского союза, ставшего возможным благодаря стремлению Павла к восстановлению «тронов и алтарей», низвергнутых французскими республиканцами. Переписка

Портрет молодого адмирала

Н. С. Мордвинова в мундире обер-офицера корабельного флота.

Худ. К. Христинек, 1771 г.

Павла I с прославленными флотоводцами была опубликована в 1952–1956 гг. в известном сборнике документов адмирала Ушакова под редакцией капитана 1-го ранга Р. Н. Мордвинова (1901 — после 1963).

Еще задолго до захвата Бонапартом Мальты Павел I предупреждал председателя Черноморского адмиралтейского правления адмирала Николая Семеновича Мордвинова (1755–1845) в письме от 4 февраля 1798 г. об опасности оккупации французами владений Венецианской республики, располагавшихся на Адриатическом побережье (в том числе Ионических островов), что могло побудить правительство Османской империи, находившейся в состоянии внутренней смуты, объединиться со своим традиционным союзником Францией против России и пропустить французский флот в Черное море. «Хотя теперь мы со стороны Оттоманской Порты не видим никаких предназначений к разрыву мира и теперешние вооружения единственно клонятся к усмирению бунтующего Пасван-оглу и его сообщников, но так как французы, завладев прилежащи- ми к Турции берегами и островами Венецианской республики, и таковым средством не возбудили бы турок к действию против нас…», — писал император24. В рескрипте адмиралу Мордвинову от 4 февраля 1798 г. Павел I повелевал подготовить корабли Черноморского флота к крейсерству возле берегов Крыма и к наблюдению за действиями турецкого флота25. Император уже в начале 1798 г. готовился к вооруженной борьбе с Францией и Османской империей.

За несколько месяцев до нападения Бонапарта на Мальту и вторжения его в Египет, в рескрипте на имя адмирала Ушакова от 4 февраля 1798 г., Павел I серьезно рассматривал возможность войны с Османской империей, опасаясь ее присоединения к Франции. «Повелеваем вооружить из линейного флота двенадцать кораблей, включая в то число большие от 50 до 40 пуш. фрегаты, коими и назначаем командовать вам, а для отделяемой эскадры контр-адмирал Овцын. При флоте надлежит быть нужное число малых фрегатов и авиз, притом доколе флот вооружен будет, учредить крейсерство около крымских берегов для дозоров и по берегам извещательные сигналы. Линейного же флота, доколе не получится прямого известия о входе в Черное море турецкого флота, не экспозировать, а инаково в бурный сезон. Когда же надобность и востребует оному войти, то держаться гораздо севернее Севастополя, дабы при северных крепких ветрах можно было в своих портах иметь убежище; равным образом иметь наблюдение и к Ени-кольскому проливу, учредя крейсерство. Между тем, приведя себя в готовность, надеюсь, что обезопасены будут все берега наши от сюрприза; при том без причины не нарушимо будет то доброе согласие, в каком мы пребываем с Портою. P. S. Хотя поныне со стороны Порты не поданы причины к нарушению доброго согласия, но так как завладение французами берегов, прилежащих к Турции, равно и островов от Венецианской республики, а потому и опасно, дабы не возбудили турок противу нас, почему и делаются сии предосторожности, дабы не быть сюрпрированными»26. Таким образом, не будет преувеличением предположение о том, что изначально Павел I, если и допускал союз с Османской империей, то только как средство, необходимое для того, чтобы помешать французам втянуть Порту в сферу своего военно-политического влияния. В рескрипте Павла I упоминается контр-адмирал Иван Тихонович Овцын (1740–1798), родственник известного исследователя Арктики и участника Великой северной экспедиции капитана 2-го ранга Дмитрия Леонтьевича Овцына (1708–1757). Сам контр-адмирал Овцын принимал участие в Первой архипелагской экспедиции Балтийского флота 1769– 1774 гг., и в 1771 г., будучи в чине капитан-лейтенанта, являлся командиром фрегата «Санторино», на котором потерпел кораблекрушение и попал в плен к туркам.

В 1795 г. турецкий военачальник Осман Пазвантоглу (1758–1807) поднял мятеж янычар против султана Селима III (1789–1807) и захватил Видинский санджак на территории балканских владений Порты. Это привело к настоящей гражданской войне. С объективной точки зрения подобное обстоятельство серьезно ослабляло Османскую империю, что могло поставить Порту в зависимость от Французской директории. Но несколько месяцев спустя после написания Павлом I письма адмиралу Мордвинову, в июле 1798 г., вторжение французской армии под командованием генерала Бонапарта в Египет отторгло Порту от своего старинного союзника и толкнуло султана в объятия участников второй антифранцузской коалиции и ее неформального лидера — императора Павла. С точки зрения России разгоравшаяся в Османской империи смута превращала Порту в союзника весьма сомнительной военной ценности.

Впрочем, военный потенциал турок нельзя было недооценивать, ибо на верфях Константинополя французские инженеры, в частности, знаменитый Ф. Я. Брюн де Сент-Ипполит (1764–1820), строили великолепные линейные корабли, в том числе и новейший 120-пушечный корабль, предназначавшиеся для султанского флота27.

Более месяца спустя, 31 марта 1798 г., Павел назначил Ушакова командующим эскадрой Черного моря в кампанию 1798 г.: «Вооружаемою на Черном море для экзер-циции эскадрою повелеваем командовать нашему вице-адмиралу Ушакову, который и выступит в море будущего июня 1-го числа, где, будучи, производит обыкновенные экзерциции, и возвратится в свои порты в первых числах августа месяца, и о разоружении оной ожидать нашего повеления»²⁸. Император подчеркивает здесь учебный и демонстрационный характер действий эскадры. В начале апреля 1798 г. Павел рассматривал уже не турецкий, а французский флот в качестве первостепенной военной угрозы российским берегам и судоходству, ссылаясь при этом на сведения разведки и дипломатические слухи: «По дошедшим к нам сведениям, что французы вводят эскадру в Белое (Эгейское — А. М. ) море, и как прямого их намерения еще неизвестно, то повелеваем вам иметь всевозможную предосторожность, а вам с тою эскадрою, которую повелено уже было от нас вооружить, выйти в море и занять крейсерством от Севастополя до Одессы, прикрывая все берега свои, буде французская эскадра покусилась бы войти в Черное море. При том должны быть всегда в таком положении, чтобы в бури могли иметь убежище в своих портах и не подвергать эскадру опасности, разве в таком случае, когда услышите, что уже вошли в Черное море французы, или узнаете каковое либо на берега наши покушение»²⁹.

15 апреля 1798 г. вице-адмирал Ушаков рапортовал Павлу I о подготовке кораблей эскадры к походу: «Во исполнение Высочайшего Вашего Императорского Величества именного повеления, минувшего февраля от 4-го дня мною полученного, двенадцать кораблей, включительно в оное число большие линейные фрегаты, под начальство мое к выходу на море определенные, означенные в приложенной при сем ведомости, такелажем вооружены и интрюм погрузкою во оных установлен, также

Портрет адмирала Ушакова, выполненный на Корфу неизвестным автором, 1798–1799 гг.

и в крейсерство около крымских берегов четыре судна в потребные места отправлены и находятся при исполнении своей должности. Морская провизия в привоз и доставление ожидается из Херсона, а здесь на случай потребности малое только количество некоторых провизиев находится, потому и приказал я на вооруженных кораблях и фрегатах служителям морского провианта в выдачу ныне не производить, а довольствовать оных сухопутным провиантом…»30 Ушаков сообщает в рапорте императору об опасениях, которые вызывает у него сосредоточение турецкого флота и армии: «я опасаюсь, естьли по нечаянному какому случаю вдруг что-либо окажется таковое, чего предупредить за промедлением будет невозможно, что иногда при нынешних обстоятельствах и случиться может, ибо, по известиям, турецкой флот вооружен; оного три флагманские корабля и три большие фрегаты стоят на рейде, а прочие вооружены, а последние вооружаются в Терсане флотилия в сорока судах из пролива к Дунаю вышла, войска из Анадолии весьма в многом количестве в разных местах переправились в Румелию, капитан-паша с войском из Константинополя в назначенные ему места отправился. С полученного мною чрез пришедшие из Константинополя суда известия, отобранные от шхиперов оных судов, при сем всеподданнейше Вашему Императорскому Величеству представляю…»31 Ушаков, учитывая собственный опыт морских походов к побережью Анатолии в Русско-турецкую войну 1787–1791 гг.32, отмечает важнейшее значение для турок морских перевозок из Анатолии в Румелию (в Константинополь и Варну) для сосредоточения османских войск на Дунае. Это было обусловлено как географическими особенностями балканского театра военных действий, так и отсутствием шоссейных дорог и трактов между анатолийскими городами и Константинополем. Подобное обстоятельство превращало побережье Анатолии и расположенные на нем порты, прежде всего Синоп и Трапезунд, в важнейшие стратегические пункты, которые будут сохранять свое военное значение и значительно позднее, как в эпоху Крымской войны 1853–1856 гг., так и в эпоху Великой войны 1914–1918 гг. В случае заключения турецким султаном военного союза с Францией эскадра Ушакова должна была своими действиями пресечь морское сообщение между Анатолией и Румелией, отрезав таким образом как Константинополь, так и находившиеся на Дунае турецкие войска от источников снабжения. Ушаков приводил также императору подробный перечень кораблей, подготовленных к участию в походе.

21 апреля 1798 г. Ушаков вновь рапортовал Павлу I о состоянии кораблей эскадры, а также о необходимости увеличения численности морской пехоты из числа офицеров и нижних чинов херсонского гарнизона и Севастопольского пехотного полка, что свидетельствует о подготовке адмирала к проведению десантных операций. Упомянутый Ушаковым Севастопольский пехотный полк был сформирован в 1783 г. после присоединения Крыма и первоначально назывался Таврическим пехотным полком. Но еще в 1780-е гг. он был переименован в Севастопольский. С этим именем полк просуществовал до своего расформирования в 1833 г. Позднее, в 1856 г., на Кавказе из Черноморских линейных батальонов был образован Севастопольский пехотный полк второго формирования, получивший с 1864 г. наименование 75-го пехотного Севастопольского полка33.

Несколько дней спустя, 23 апреля 1798 г., Павел I повелел вице-адмиралу Ушакову наблюдать за всеми передвижениями французских и турецких кораблей в Черном море: «Вследствие данного уже от нас вам повеления о выходе с эскадрою линейного флота в море и занятия позиции между Севастополя и Одессы, старайтесь наблюдать все движения, как со стороны Порты, так и французов, буде бы они покусились войтить в Черное море, или наклонить Порту к какоеому-либо покушению. О всех таковых движениях, ежели вы что узнаете от приходящих из Константинополя судов или откроете сами каковые движения, то известить с нарочными генерал-лейтенанта князя Дашкова, в Киеве или Вознесенске, где он будет находиться, также доносить и к нам»34.

5 мая 1798 г. Ушаков докладывал Павлу I о выходе эскадры в море с Ахтиарского (Севастопольского) рейда для крейсирования. Эскадра состояла из линейных кораблей «Святой Павел» (флагман Ушакова), «Святой Петр», «Захария и Елизавета», «Богоявление Господне», «Святая Троица», «Мария Магдалина», «Князь Владимир»; фрегатов «Григорий Великия Армении», «Александр», «Михаил», «Николай», «На-вархия» («Вознесение Господне»); аката «Ирина»; репетичного судна «Полоцк»; кир-лангича «Ахилл» и транспорта «Панагия Апотуменганы»35. 10 мая 1798 г. Павел I повелевал Ушакову в случае появления французской эскадры в Черном море вступить с ней в бой: «Коль скоро получите известие, что французская эскадра покусится войти в Черное море, то немедленно, сыскав оную, дать решительное сражение, и мы надеемся на ваше мужество, храбрость и искусство, что честь нашего флага соблюдена будет, разве бы оная была гораздо превосходнее нашей, в таком случае делать вам все то, что требует долг и обязанность, дабы всеми случаями вы могли воспользоваться к нанесению вреда неприятелям нашим»36. В ответ 15 мая 1798 г. Ушаков рапортовал императору о прибытии эскадры в Одессу, а 27 мая 1798 г. докладывал о результатах крейсирования и, в частности, сообщал, что, по полученным сведениям, турецкая эскадра в составе семи линейных кораблей и нескольких фрегатов ушла в Архипе-лаг37. Все указывало на то, что турецкое морское командование не собирается дожидаться появления французской эскадры в Черном море. А, следовательно, султан не готов к борьбе с Россией на стороне Французской республики и не позволит французской эскадре пройти через проливы. Два месяца спустя, 7 августа 1798 г., Павел I, находившийся в Павловске, отдал приказы адмиралу Мордвинову о снаряжении новой эскадры под командованием контр-адмирала Овцына для крейсерства у берегов Крыма, а вице-адмиралу Ушакову — о выступлении в поход на Босфор для соединения с турецкой эскадрой на рейде Константинополя и для совместных операций против Франции. Непосредственной причиной подобного приказа Павла I, по его же собственным словам, стало нападение французской армии на Египет и захват французами Александрии38. Кампания началась.

Портрет императора Павла I с сыновьями Александром, Константином и палатином (высшая после короля государственная должность в Венгерском королевстве) венгерским Стефаном-Иосифом.

Худ. Е. И. Ботман, 1848 г.

Написан по заказу Николая I с картины И.-Б. Лампи Младшего 1802 г.

В заключение отметим, что переписка императора Павла I с высшими чинами Черноморского флота, адмиралами Мордвиновым и Ушаковым, в период с февраля по май 1798 г. определенным образом указывает на то, что Павел готовился к борьбе Францией на море задолго до захвата Мальты войсками Бонапарта, предполагая, что агрессивная политика Французской республики в Средиземноморье неизбежно приведет французов на Балканы и в Черное море и втянет Османскую империю — традиционного союзника Франции — в новую войну с Россией. Это обстоятельство позволяет говорить о том, что в начале 1798 г. Павел I, невзирая на общеизвестную неприязнь к политическому наследию своей матери, в сущности продо-жал военно-политическую стратегию Екатерины Великой, которая с первой половины 1790-х гг. была направлена как на сдерживание французской агрессии в Европе посредством сближения с Британией, так и на укрепление военно-политического присутствия России в бассейне Черного моря и на Кавказе. В начале павловского царствования подобная политика имела вполне прагматические обоснования, ибо идея «Греческого проекта», захвата Константинополя и раздела Османской империи, по-видимому, была в 1798 г. Павлу I чужда и стала востребована при павловском дворе только в период подготовки союза с Бонапартом в конце 1800 — начале 1801 гг.39

Захват Мальты Бонапартом в июне 1798 г. стал формальным поводом для начала войны с Францией, подготовка к которой велась заранее. И коль скоро египетская авантюра Бонапарта в июле 1798 г. толкнула турецкого султана в лагерь участников второй антифранцузской коалиции, то Павел I использовал это обстоятельство с точки зрения успешной реализации своих планов борьбы за восстановление «тронов и алтарей». Ибо сан гроссмейстера Ордена иоаннитов и духовное наследие госпитальеров значили для Павла I в это время гораздо больше, чем перспективы овладения Константинополем и возрождения «Греческой империи».

Переписка Павла I с высшими чинами Черноморского флота в указанный период свидетельствует о высокой боеспособности личного состава флота и его кораблей. Командование Черноморского флота смогло быстро подготовить эффективные действия флота против берега и успешно провести десантные операции на островах Ионического архипелага, а затем на побережье Италии в ходе Средиземноморского похода. Итогом этих операций стало обеспечение левого фланга армии Александра Васильевича Суворова (1729/30–1800), наступавшей в Ломбардии, и освобождение русскими моряками Корфу, Неаполя и Рима от французских захватчиков.