Эволюция политического террора в программных документах партии социалистов-революционеров в начале хх В.

Актуальность исследования эволюции теоретического обоснования политического терроризма партией социалистов – революционеров обусловлена рядом факторов. Во-первых, необходимостью четкого определения факторов вызывающих его эволюцию и места в системе других методов функционирования партии в начале ХХ в. Во-вторых, мощным влиянием его на эволюцию внутренней политики (правоохранительного аспекта) российского государства. В третьих, необходимостью определения наиболее эффективных направлений и методов противодействия терроризму в силу его крайне высокой социальной опасности для основ общественного и государственного строя любой страны и мирового сообщества в целом на современном этапе.

События последних десятилетий демонстрируют появление нового феномена «международного терроризма», социальная опасность угроз которого значительно выше ранее существовавших форм.

Анализируемая проблема ранее исследовалась в работах дореволюционных, советских и российских исследователей. Однако, некоторые аспекты остались вне поля зрения исследователей, в частности разновидности и его и особенно оценка их политико-правовой сущности [1].

Объектом анализа выступает партия социалистов революционеров в Российской империи начала ХХ в, предметом исследования – эволюция теоретического обоснования данного метода функционирования партии.

Источниковая база исследования является комплексной и репрезентативной, включая в себя: решения партийных форумов, уставные документы боевых региональных организаций, публикации в партийной прессе, выступления лидеров партии.

Партия социалистов-революционеров формировалась из осколков различных политических сил, в частности как знаменитой «Народной воли», так и отвергавших использование террора в политической борьбе [2, с. 7 ]. Поэтому на рубеже конца ХIХ – начала ХХ вв. в рядах формирующейся партии эсеров были чрезвычайно влиятельны противники террора. Даже его сторонники, в обозримом будущем, не рассчитывали использовать его в политической борьбе, так как были убеждены в негативном отношении к нему народа и «общества». Ситуация радикально изменилась в начале ХХ в. В частности, после убийства в 1901 году В.П. Карповичем министра просвещения Н.П. Боголепова, которое было сочувственно поддержано либеральной частью общества и частью студенчества. Это послужило сигналом части руководства партии, проповедовавшей идеи террора, к немедленной активизации деятельности [ 3, с. 127–12].

Вопросы о сущности, целях, месте и роли «политического террора» во всей полноте его разновидностей формулировались, обсуждались на страницах печатных изданий и в решениях организаций эсеровского толка еще в ходе процесса формирования единой партии. После ее образования в 1902 г., постулаты, выдвинутые в ходе дискуссий, получили дальнейшее развитие и аргументацию.

Следует сразу заметить, что, обращаясь к данной проблеме, сами эсеры не смогли четко ответить на вопрос – чем для них является террор ? Это подтверждается невообразимой терминологической путаницей при обозначении данного явления в партийных документах, публикациях на страницах центральных органов : террористический принцип, революционное оружие, метод и форма политической борьбы, вспомогательное средство борьбы и др.

Для народовольцев террор был основным методом деятельности, воздействие которого должно было заставить правящие круги (по их мнению, не имевшие социальной поддержки) выполнить их политические требования.

В силу изменившейся реальности, развития политической науки теоретики партии эсеров, заимствуя отдельные аспекты у предшественников, придерживались уже иных подходов по вопросу индивидуального политического террора.

В опубликованном в 1898 г. партийном документе «Наши задачи. Основные положения программы Союза социалистов-революционеров » в специальном разделе «Самодержавие и терроризм» доказывалась их исторически сложившаяся диалектическая взаимосвязь, которую давно осознали русские революционеры. Поэтому, для освобождения России, требуется признать « неизбежность террора для всякой партии, решившей вступить в борьбу с современным самодержавием, при условии, что этот террор не был актом случайным, а исходил от партии способной его довести до конца и поддержать его массовыми манифестациями» [2, с. 9].

Обратим внимание на то, что в данном документе была однозначно провозглашена идея о слиянии индивидуального террора и массового освободительного движения.

Это находит подтверждение в программной статье, помещенной на страницах «Революционной России» , в который констатировалось: « Мы первые будем протестовать против всякого однообразного использования терроризма. Отнюдь не заменить, а лишь дополнить и усилить хотим мы массовую борьбу смелыми ударами боевого авангарда» [4, 1902. № 7, с. 2–5].

В январе 1901 г. был опубликован «Манифест партии социалистов-революционеров» с приложением «Основные положения программы Союза социалистов-революционеров». В его тексте впервые были четко сформулированы три цели индивидуального политического террора.

Во-первых и основных, «систематический террор совместно с другими, получающими только при терроре огромное решающее значение формами открытой массовой борьбы (фабричные и аграрные бунты, демонстрации и пр.), приведет к дезорганизации врага. Террористическая деятельность прекращается лишь с полной победой над самодержавием, лишь с полным достижением политической свободы».

Во-вторых, террор является «средством пропаганды и агитации как формы открытой, совершающейся на глазах своего народа борьбы, подрывающей обаяние правительственной власти, доказывающей возможность этой борьбы и вызывающей к жизни новые революционные силы, рядом с непрерывающейся устной и печатной пропагандой».

В-третьих, террор для революционной организации является « средством самозащиты и охранения организации от вредных элементов – шпионства и предательства» [2, с. 9].

Необходимо отметить, что из цитированного документа однозначно вытекает, что террор рассматривался как одно (а не единственное) из средств борьбы с самодержавием.

В программной статье, вскоре после опубликования цитированного документа, помещенной на страницах «Революционной России», констатировалось, что постоянным и основным делом партии объявлялось революционизирование масс, а террор – одно из временных переходящих технических средств, за которое берется партия, « лишь исполняя тяжелый долг , вытекающий из трижды тяжелых условий современной русской жизни» [4, 1902. №. 7, с. 2–5).

В 1903 году «Революционная Россия», по поводу убийства уфимского губернатора И.М. Богдановича Е. Дулебовым , констатировала, что данный акт « побуждает нас сделать еще раз (и, вероятно, не в последний раз) кое-какие указания на постановку вопроса о терроре в нашей программе и еще раз вернуться к некоторым из возражений, упорно выдвигаемых против употребления террористических средств в борьбе с самодержавием. Считая применение этих последних и неизбежным и целесообразным, наша партия, в тоже время, полагает, что террор должен быть, да и не может не быть, лишь одним из вспомогательных средств борьбы, что он должен находиться под контролем партий организации и, наконец , что террористические акты должны иметь возможно более тесную связь с массовым движением, опираться на нужды этого движения и дополнять его» [4, 1903. № 24, с. 11].

Даже на кануне революции , к вопросу о соотношении террора с другими методами деятельности партии, был вынужден снова обратиться один из сторонников террора Д.А. Хилков. Он прямо указывал: «Мы высказываемся за террористическую борьбу и приветствуем все, что, так или иначе, возбуждая революционное настроение масс, ведет к прямой и непосредственной борьбе с правительством… Мы не только не разделяем того мнения, будто бы террор вредит делу «массовой борьбы» , а, напротив того, полагаем, что в современной России ни о какой серьезной массовой работе при отсутствии террора нельзя говорить» …» [5, с. 238].

Из этого следует, что идейная борьба в партии по вопросу целесообразности применения террора продолжалась уже и после начала функционирования Боевой организации . Однако дискуссии стали носить более конкретный характер, вытекающий из вопросо,в поставленных на повестку дня с учетом российской действительности.

Новым этап в развитии вопроса стали решения форумов 1905–1907 гг., когда «В партии эсеров в целом преобладало террористическое настроение» и особенно сильны они были в руководстве (3, с. 126).

Индивидуальный политический террор в решениях съездов, советов, конференций партии продолжал рассматриваться как один из многих методов борьбы с самодержавием. Он занимал среди тактических методов ее деятельности исключительно важное место, однако, мы считаем, что исследователи ошибочно его оценивали и оценивают как основной [6, с. 163].

В своем заключительном слове на суде 5 апреля 1905 г., террорист, убивший великого князя Сергея Александровича – И. Каляев констатировал в отношении методов и форм революционного насилия: «Наша партия – социалистов-революционеров наиболее ярко борется, но далеко не одним террором. Стачки, демонстрации, аграрные беспорядки, вооруженные сопротивления и народные восстания, как венец ( выделено – авторами ), – вот наша деятельность» [7, с. 41].

В данный период практика поставила новые задачи перед партийными теоретиками, новые вопросы, связанные с террором. Он перестал рассматриваться как некий единый метод борьбы с самодержавием. Помимо общеизвестного «индивидуального политического террора», наметилось выделение таких его разновидностей, как фабричный, аграрный террор [8, с. 100].

Начало революции застало партию с мнением о целесообразности продолжения использования метода индивидуального политического террора под контролем Ц.К.

Под влиянием содержания Высочайшего Манифеста 17 октября и событий, последовавших до начала декабря 1905 г.1, тактика партии претерпела изменения. Ряд членов ЦК заняли позицию «…что тактика террора не соответствует политическому моменту », но противоположное мнение имело руководство Боевой организации. Вскоре на общем заседании Ц.К. партии было принято большинством голосов компромиссное решение: террор приостановить, но Боевую организацию сохранять «под ружьем» [9, с. 206]. Однако в постановлении была сделана оговорка, что прекращается центральный террор (то есть, против членов правительства), а против непосредственных усмирителей революционного движения акты, проводимые Боевой организацией по решению Ц.К., будут продолжаться [2, с. 27]. Заметим, что последний пункт будет действовать во всех трех случаях подобных решений руководства партии, поэтому о настоящую приостановку террора можно констатировать с большой натяжкой [3, с. 128].

Современник А.И. Спиридович справедливо отмечал, что на решения эсеров о методах деятельности, в период с 17 октября до начала декабря 1905 г., наложили отпечаток состояние политической ситуации в стране и формы борьбы народных масс. Он констатировал, что в данный период «партия социалистов-революционеров не имела своей самостоятельной тактики », в смысле, не могла выработать новую четкую тактику [9, с. 206].

Решением Ц.К. партии от 4 декабря 1905 года было принято решение о возобновлении политического террора и восстановлении Боевой организации. М.И. Леонов замечает, что принятие данного решения еще на кануне пика революции не было случайностью, а явилось следствием потери веры в массовое вооруженное восстание [3, с. 271–273].

Состоявшийся в Финляндии с 23 декабря 1905 по 4 января 1906 гг., I съезд партии проходил уже в условиях начала перехода правительства в наступление на революционно-оппозиционные силы, в первую очередь, на наиболее радикальную их часть, что отразилось в его решениях по вопросу о терроре. На съезде была принята специальная резолюция «О тактике партии вообще и о политическом терроре», которая, среди прочего, предписывала «…продолжить террористическую тактику.» (1.4), и ориентировала «…усилить центральный политический террор» (2.1). При этом в ней обращалось внимание на то, что «более сложные террористические акты должны быть по тем же соображениям (ослабления местных организаций – авторы) выполнены летучими боевыми дружинами, обслуживающими более широкие районы». В заключение, в очередной раз объявлялось, что террор будет продолжен до полного завоевания фактических свобод [9, с. 241–242 ].

Между тем, в данной же резолюции однозначно констатировалось, что партия «…поддерживает особенное значение для настоящего времени массовой партизанской борьбы», представляющей «…непосредственное и возможно более широкое участие масс в боевой деятельности за свой страх и риск, выражающееся в нападении на мелких агентов правительственной власти в одиночку или группами, например, городовых, жандармов, шпионов , земских начальников.», что способствует формированию и подготовке боевых сил1.

В связи со стихийностью осуществления террористических актов, в связи с ослаблением местных комитетов, контроль за ними передавался в ведение областных партийных организаций [9, с. 241].

Кроме того, съездом была принята еще одна резолюция, регламентирующая данный метод «Об аграрном и фабричном терроре», что свидетельствует о дифференцированном подходе к нему партии. Первый отвергался полностью, исключая моменты перехода его в политический, в отношении второго не было принято ни какого решения, кроме открытия по нему дискуссии [9, с. 242–244].

В январе – марте 1906 г. эсеры вновь особые надежды стала связывать с террором. Руково- дство партии предполагало с помощью его сдержать наступление властей, компенсировать падение уровня массового движения, поднять революционное настроение населения [3, с. 271–273].

Свою позицию по вопросу террора партия старалась довести до широких кругов общественности в Российской империи. В марте 1906 г. в Париже были официально оглашены решения I съезда, и снова продекларировано старое положение «Партия торжественно обязуется прекратить акты террора, как только в России будут осуществлены гражданские свободы». В частности, информацию об этом телеграфировал в газету «Русское слово» ее собственный корреспондент, и она вскоре стала известной населению [10, 1906, 1.04, № 37, c. 3], но местные организации эсеров получили циркулярное письмо Ц.К. с решениями съезда только в начале мая 1906 г. [3, с. 275].

Однако политическая реальность внесла коррективы в планы применения террора эсерами. Руководство партии возлагало некоторые надежды на осуществление части программных и тактических (проведения более широкой амнистии) требований в I Государственную Думу, для чего проводит своих представителей в ряды депутатов. Для реализации данных задач она должна была фактически легализоваться, что было немыслимо без отказа от террора, хотя бы на период работы Думы, что и нашло отражение в решении руководства партии в апреле 1906 г. [2, с. 27, 28].

Функционирование и роспуск I Государственной Думы продемонстриро- вали членам партии, иллюзорность их надежд, возлагаемых на орган народного представительства, и утвердилсь во мнении о бесперспективности тактики отказа от использования индивидуального политического террора, а наиболее радикальную часть партии подтолкнули к поиску новых, более «эффективных» разновидностей данного метода.

Уже на IV съезде эсеров Поволжской области, завершившем свою деятельность за несколько дней до роспуска Государственной Думы, было решено организовать террористические покушения на губернаторов и других видных представителей местной власти, подготовить взрывы правительственных учреждений [3, с. 329].

На состоявшемся в начале октября 1906 года II Совете партии, на повестку для встал вопрос, который был тесно связан с террором – о экспроприациях. В резолюции, повторявшей решение первого съезда, констатировалось: «б) в план экспроприации не должны входить убийства лиц, не принадлежавших к полиции или жандармам», очевидно, это исключение было связано с выполнением ими функции охраны денежных средств и их социальной ролью [9, с. 305, 306].

В октябре того же года состоялась конференция отколовшегося левого крыла партии (так называемых «максималистов»), принявшая свою про- грамму, которая внесла ряд принципиально новых моментов в вопрос о терроре [9, с. 317, 319]. В ней указывалось, что «Союз социалистов-революционеров-максималистов признает все формы борьбы от стачек, бойкота до террористических актов против наиболее видных представителей политического и экономического гнета и уничтожения политических учреждений, причем, эту борьбу освещает наша главная цель: поднятие широкого вооруженного восстания для захвата городов и установления в них трудовой республики» [9, с. 322]. Содержание текста цитированной резолюции позволяет, по крайней мере, сделать три вывода:

• 1)    даже радикальные элементы партии понимали необходимость использования всей совокупности форм и методов борьбы с существующим режимом;

• 2)    перечень объектов возможных террористических актов ими понимался значительно шире, в частности, к нему были отнесены видные представители экономического гнета и политические учреждения;

• 3)    они действительно являлись сторонниками не только террористических актов, но и актов терроризма, на что указывает признание ими возможности уничтожения целых подразделений государственных органов.

Заключительным аккордом в разработке позиции эсеров по вопросу об индивидуальном политическом терроре стали решения II экстренного съезда партии, прошедшего в феврале 1907 года. В ходе его работы выяснилось, что среди делегатов имеются радикальные разногласия по вопросу о соотношении Дума-партийная думская фракция – террор [3, с. 350–351]. Его решения проводили идею о необходимости новой централизации руководства террором, в руках высших органов партии. Такая постановка вопроса была обусловлена резким расширением масштабов применения метода в 1906 году, что явилось, как следствием развития революционного движения, так и изменения системы организационных элементов и механизма реализации метода индивидуального политического террора.

В резолюции, посвященной данному вопросу, констатировалось: «Принимая во внимание всю сложность, изменчивость и остроту политического положения, создавшегося в следствии резкооппозиционного состава Думы, при возможности быстрых и резких колебаний в тактике правительства, принимая во внимание, что обстоятельства могут потребовать в ближайшее время от партии, в связи с переменами курса и народного настроения, не менее быстрого изменения террористической тактики в сторону – или крайнего ее усиления, или временной приостановке – съезд находит необходимым в виде временной меры, все центральные и местные террористические акты, направленные против агентов власти, имеющих руководящее административнополитическое значение, поставить под непо- средственный контроль и руководство Центрального Комитета» [9, с. 339].

Как видно из текста резолюции, на принятие решения о постановке под контроль центральных органов актов против руководства государства и губерний наложила отпечаток невозможность прогнозирования руководством партии развития политической ситуации в стране по причине очередных надежд на радикальные решения, которые может принять II Государственная Дума, непредсказуемости тактики правительства и изменения поведения населения.

Следует особо обратить внимание на половинчатый характер решения данной резолюции. В ее тексте отмечалось, что применение террора в отношении насильственных действий местных правительственных агентов регулируется в прежде принятых партией формах [9, с. 340]. В силу того, что резолюция четко не очерчивала круг этих агентов власти, указывая только их местный характер, а для чинов силовых ведомств (в частности, общей и политической полиции) насильственные действия в условиях революции являлись повседневными и неизбежными, то нововведение на них не распространялось (а это была подавляющая масса потенциальных объектов актов террора).

Кроме того, специальная резолюция рекомендовала развивать широкое и активное, массовое «партизанское движение», с тем, чтобы в подходящий момент оно переросло во всеобщее восстание.

С данными решениями партия эсеров ступила в новый исторический период, начавшийся после роспуска II Государственной Думы.

Следовательно, можно заключить, что анализируемая группа методов борьбы признавалась партией, применялась в зависимости от социально-политической ситуации в стране (так как периодически применение его приостанавливалось, вводилось в определенные рамки). Исходя из партийных решений, основная разновидность террора – индивидуальный политический террор должен был быть направлен против высших должностных лиц (например, в губерниях – губернаторов), служащих силовых структур (в первую очередь, полиции, в том числе, и политической), а в последствии (исходя из решений максималистов) – на представителей экономически господствующих групп и подразделений государственных органов (в первую очередь, полиции). Первоначально метод реализовывался членами партии как террористический акт (так называемые акты индивидуального политического террора), а с середины 1906 года максималистами, так же, и как акт терроризма.

Анализируя решения ПСР по данной проблеме, трудно провести грань, где оканчивается индивидуальный политический террор и иные разновидности террора, а где начинается массовая партизанская борьба в качестве объектов которой фигурировал, в основном, весь перечень должностных и общественных лиц.