Меры уголовно-процессуального принуждения в контексте развития уголовно-процессуального законодательства

В теории уголовного процесса пристальное внимание со стороны исследователей уделяется мерам уголовно-процессуального принуждения. Данный феномен является обязательным компонентом уголовного судопроизводства, которое по своему назначению и правовой природе просто не может не быть прину-дительным.Уголовно-процессуальная деятельность, в зависимости от стадии движения уголовного дела, конкретных решаемых задач насыщена принуждением в том или ином объеме. Только опираясь на гибкую и разнообразную систему принудительных мер, применяемых по отдельности или комбинированно, уголовное судопроизводство способно реализовать свое назначение в обществе и государстве, т. е. защитить права и законные интересы граждан и юридических лиц, потерпевших от преступлений, защитить личность от незаконного обвинения и осуждения (ст. 6 УПК РФ).

В текущий момент предельно ясно, что уголовно-процессуальное право, регулируя общественные отношения, возникающие в результате совершения преступления, особенно остро испытывает необходимость в использовании принуждения. И уже сравнительно давно не только не обсуждаются, но даже формально не обозначаются перспективы сужения сферы уголовно-процессуального принуждения, которое, напротив, стало восприниматься и применяться как превентивная мера предупреждения предполагаемых нарушений со стороны подозреваемого, обвиняемого [1, с. 86-89]. Более 90 процентов решений суда об избрании меры пресечения касается заключения под стражу. Не имеют широкого распространения, за исключением подписки о невыезде, другие меры пресечения, не связанные с лишением свободы [2, с. 4].

В определенных случаях сроки применения мер процессуального принуждения, огранивающего свободу передвижения подозреваемого, обвиняемого, лишающего их свободы, измеряются не только месяцами, но и годами. В законе предусмотрен, например, зачет в срок отбывания наказания времени содержания под стражей в связи с избранием в отношении подозреваемого, обвиняемого одноименной меры пресечения. Причем согласно п. «б» ч. 3.1 ст. 72 УК РФ при зачете времени содержания под стражей в следственном изоляторе в срок отбывания лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима применяется повышающий коэффициент из расчета один день пребывания в изоляторе за полтора дня отбывания наказания в колонии общего режима [3, с. 32-37]. Если отвлечься от арифметических подсчетов, какой срок предстоит отбывать наказание осужденному с учетом его водворения и содержания под стражей в СИЗО в порядке исполнения избранной в отношении него меры пресечения, то у большинства здравомыслящих людей, узнавших о подобных правилах соотношения меры уголовно-процессуального принуждения и наказания, связанных с лишением свободы уголовно-преследуемого лица, невольно возникает резонный вопрос: почему мера пресечения, применяемая в досудебном и судебном производствах к лицу, причастность которого к преступлению еще надо доказать, оказывается иногда даже более жесткой по сравнению с назначенным наказанием в виде лишения свободы с отбыванием его в исправительной колонии общего режима?

Можно без преувеличения констатировать и утверждать: законодатель, судебная и исполнительная власть, ученые-юристы, общественные институты в государстве уделяют большое внимание совершенствованию отечественного законодательства. В рамках данного направления деятельности различных субъектов, не объединенных в монолитную структуру по принципу подчинения нижестоящего звена вышестоящему, выделяется по ряду существенных признаков законотворческая деятельность, предмет которой составляет уголовно-процессуальное регулирование.

Уголовное судопроизводство – это не просто один из видов деятельности группы государственных органов, реализующих специфическую, преимущественно внутреннюю функцию государства по поддержанию правопорядка с помощью специальных методов. Сущностные особенности этих методов проявляются в первую очередь в том, что они должны обладать не только познавательными, но и обязательно удостоверительными возможностями.

При этом познавательный потенциал средств (способов) уголовнопроцессуального доказывания опирается на широкий спектр государственного принуждения. Последнее представляет разветвленную систему взаимосвязанных и взаимозаменяемых принудительных мер, ограничивающих весь перечень прав, дарованных гражданам Конституцией России. Наблюдается устойчивая тенденция расширения мер принуждения (например, 29.04.2018 г. в Российской Федерации введена в действие мера пресечения – запрет определенных действий – ст. 105.1 УПК РФ.), которая с трудом и не сразу «закрепилась» в следственно-судебной прак-тике1.

В силу динамичности общественных отношений, регулируемых нормами раздела 1V УПК РФ «Меры процессуального принуждения», приходится констатировать неустойчивость, подверженность спонтанным изменениям данного «отраслеобразующего» компонента уголовнопроцессуального права, каким в настоящее время позиционируется собранный в главах 12–14 УПК РФ нормативный массив. Законодатель стремится к консолидации всех однородных предписаний по признаку их участия в процессе применения любых принудительных мер независимо от: процессуального статуса лиц, на которых они распространяются; этапа уголовного судопроизводства; вида принудительных мер; внесудебного или судебного порядка их применения. В результате указанной консолидации впервые в истории кодификации отечественного уголовно-процессуального законодательства предусмотренный им перечень принудительных мер систематизирован и распределен в трех самостоятельных главах (гл. 12–14 УПК

РФ). Тем самым осуществлена их классификация, критериями которой, скорее всего, послужили назначение и место меры принуждения в достижении целей уголовного судопроизводства. По этому критерию дифференцируются задержание лица по подозрению в совершении преступления (гл. 12 УПК РФ), меры пресечения (гл. 13 УПК РФ), иные меры процессуального принуждения (гл. 14 УПК РФ).

Подобная классификация мер процессуального принуждения характерна для «среднестатистического» уголовного дела, расследуемого в обычном порядке, без применения особых форм ведения уголовного судопроизводства. Отсюда возникает несколько вопросов методологического свойства в контексте определения действительной структуры уголовно-процессуального принуждения, которая в принципе дает основания рассматривать ее как систему институтов уголовнопроцессуального права.

Напомним, что в теории уголовного процесса совокупность норм, адаптированных под потребности уголовного судопроизводства в части использования арсенала мер принуждения, чаще всего трактуется как институт или институты уголовнопроцессуального права [4, с. 88-89]. В последние годы в процессуальной литературе, как отмечалось ранее, аргументируется и точка зрения, согласно которой нормативный массив, закрепленный в разделе IV УПК РФ «Меры процессуального принуждения», рассматривается как подотрасль уголовно-процессуального права [5, с. 68-75]. Данное направление для теории уголовнопроцессуального принуждения представляется перспективным, поскольку отдельные принудительные меры имеют сложную, многоуровневую громоздкую правовую конструкцию, которой становится «тесно» в рамках отдельно взятого процессуального института.

Так, в юридической литературе давно сложилось мнение о том, что нормы УПК РФ, регулирующие основания и порядок применения мер пресечения противоправного поведения подозреваемого или обвиняемого, образуют самостоятельный институт уголовно-процессуального права [6, с. 112].

Однако многочисленность мер пресечения, введение дополнительных гарантий законности и обоснованности их применения, судебный контроль за избранием мер пресечения, процесс исполнения, отмена или изменение меры пресечения, автоматическое прекращение действия меры пресечения придают данному правовому образованию новое качественное состояние. Предмет его регулирования становится разнообразнее, в нем постепенно формируются подгруппы общественных отношений, не теряя при этом зависимости от основного вида (рода) отношений, возникающих и развивающихся в связи с реализацией нормативных предписаний при принятии уполномоченными должностными лицами решения избрать в отношении уго-ловно-преследуемого лица меры пресечения.

Таким образом, нормативноправовой комплекс, предусматривающий восемь мер пресечения, систему общих условий их применения, первоначальные и последующие сроки их действия, судебный контроль избрания отдельных мер пресечения, порядок судебного обжалования процессуальных актов об избрании меры пресечения, установленные законом дополнительные правила применения мер пресечения к отдельным категориям лиц и по некоторым видам преступлений - вот далеко не полная картина той части объема уголовно- процессуального принуждения, которое сопровождает правовое образование «меры пресечения». Соответственно, появились юридико-формальные предпосылки для того, чтобы ставить вопрос о вызревании внутри УПК РФ относительно самостоятельного нормативного массива, по своей юридической форме явно выходящего за рамки правового института [7, с. 8-38].

Основная часть

Снова возвращаясь к нормативно-правовой структуре уголовнопроцессуального принуждения, следует вспомнить и о том, что реальный объем уголовнопроцессуального принуждения вряд ли корректно определять исключительно нормами раздела IV УПК РФ «Меры процессуального принуждения». В связи с этим возникает принципиальный вопрос: каково соотношение классических видов процессуального принуждения (главы 12–14 УПК РФ) с принуждением, являющимся неотъемлемым атрибутом следственного действия? Позиции здесь две. Согласно первой точке зрения, процессуальное принуждение не является составной частью следственного действия [10, с.37], представляет собой самостоятельное правовое явление, которое еще теоретически не исследовано [11, с.19]. Вторая – исходит из того, что отдельные следственные действия сами по себе носят принудительный характер, в законе оговаривается не только возможность принудительного воздействия на участников следственного действия [12, с. 25], но и условия его осуществления (например, ч. 6 ст. 182 УПК РФ разрешает принудительно вскрывать любые помещения в ходе производства обыска, но при этом предупреждает: не должны допускаться не вызываемые необходимостью повреждения имущества) [13, с 17.].

В последнее время фактически сформировалась еще одна позиция по вопросу о сущности принуждения, осуществляемого в связи с производством следственных действий. Принимая во внимание, что принуждение присуще не каждому следственному действию [14, с. 40-42], необходимость в нем возникает лишь при ненадлежащем исполнении участником следственного действия своих процессуальных обязанностей, сторонники указанного подхода рассматривают процессуальное принуждение, сопровождающее следственное действие, как самостоятельное явление [15, с.87-88]. Для нас это уточнение важно. Вместе с тем процессуальное принуждение, обеспечивающее производство следственных действий, находится и остается внутри уголовного процесса, не может быть оторвано от него и при понимании уголовно-процессуального принуждения в широком смысле, занимает в нем соответствующую нишу.

Мощным толчком к развитию теории уголовно-процессуального принуждения в конце 80-х годов прошлого века послужили научные труды профессора Игоря Леонидовича Петрухина, в которых детально исследовались проблемы свободы лич-ности2, неприкосновенности личности, в связи с применением мер уголовно-процессуального принужде-ния3.

В дальнейшем развитие вопросов применения уголовнопроцессуального принуждения, в особенности, с принятием и введением в действие УПК РФ (2002 год), об- суждалось на научно-практических конференциях, назовем лишь некоторые из них, состоявшиеся в 2022– 2024 гг. и затронувшие более 100 направлений исследований феномена уголовно-процессуального принуждения:

• 1.    Актуальные проблемы применения уголовно-процессуального принуждения: вопросы теории и практики». Всероссийский круглый стол, посвященный 100-летию Верховного Суда Российской Федерации (21 марта 2022 г.). Челябинск;

• 2.    Правовые и гуманитарные проблемы уголовно-процессуального принуждения. Международная научно-практическая конференция, посвященная 70-летию со дня рождения Б. Б. Булатова (16 февраля 2024г.). Омск, 2024 ⁴.

Показав в предыдущем изложении примерные параметры уголовнопроцессуального принуждения, мно-гоаспектность его проявления [16, с. 141], отметив тенденцию к укреплению институтов, аккумулирующих нормативный массив, регулирующий общественные отношения в сфере уголовно-процессуального принуждения, попытаемся поставить вопрос о возможности прогнозирования дальнейшего развития уголовнопроцессуального законодательства в этой части.

С принятием Федерального закона от 28.06.2014 г. № 172-ФЗ «О стратегическом планировании в

Российской Федерации» (далее ФЗ о стратегическом планировании), на законодательном уровне подтверждено, что прогнозирование вполне обоснованно считается одним из самых эффективных средств стратегического планирования основных сфер жизни нашего государства. В соответствии с ч. 3 ст. 1 ФЗ о стратегическом планировании определяет прогнозирование как «деятельность участников стратегического планирования по разработке научно обоснованных представлений о рисках социально-экономического развития, об угрозах национальной безопасности Российской Федерации, о направлениях, результатах и показателях социально-экономического развития Российской Федерации, субъектов Российской Федерации и муниципальных образований»5.

Одно из основных требований к прогнозированию - его научность. Поэтому интересно выяснить как работает и работает ли алгоритм научного прогнозирования направлений развития уголовно-процессуального законодательства. Налажено ли взаимодействие научных коллективов и как организованы научные исследования «под законодателя» с представлением ему законопроектов?

Каким исследованиям свойственны признаки юридического прогноза? Отвечая на этот сложный вопрос, можно пойти путем отнесения к категории прогностических материалов все исследования, в которых выявляются те или иные недостатки нашего законодательства и предлагаются наиболее оптимальные пути их устранения. В более узком их понимании корректно вести речь об исследованиях, результаты которых стали предметом публичного обсуждения законопроекта, когда их авторы либо члены рабочих групп высказывают мнение относительно целесообразности принятия законопроекта.

Значимость обсуждаемой проблемы можно проиллюстрировать следующим примером.

Гиперактивность законодателя в регулировании оснований и порядка прекращения уголовного дела (уголовного преследования) находит подтверждение в количестве федеральных законов, принятых в период действия УПК РФ (41 - в среднем 2 закона в год). В этих условиях возрастает значение своевременно и качественно разработанных проектных документов для законодателя. Научное сопровождение законопроектной работы осуществляется, в основном, на уровне диссертационных исследований. Ни один из более сорока принятых федеральных законов в сфере прекращения уголовных дел не был инициирован диссертационными советами. Пояснительные записки к законопроектам и сами проекты не регистрируются в установленном прядке законодательными органами. Тысячи подобных приложений к диссертациям, утяжеленные авторскими проектами, не имеющими какого-либо официального, публичного статуса, проектами законов не являются.

Эмпирическая их часть, как обязательный элемент доктринальных законопроектов, в среднем состоит из статистических данных, результатов изучения 200–300, реже до 500 судебных дел, сведений, полученных при опросах, анкетировании и интервьюировании 300–400 практических работников. Этого явно недостаточно для разработки полноценных проектных масштабных документов. Последние лежат мертвым грузом в архивах и библиотеках научно- исследовательских институтов и образовательных организаций.

В контексте изложенного надлежит признать, что полностью отвечают признакам юридического прогноза Научных концепций развития Российского законодательства, именно концепции, разрабатываемые Институтом законодательства и сравнительного правоведения при Правительстве РФ (в дальнейшем -ИЗиСП). Они включают и прогнозы развития уголовно-процессуального законодательства. Их накопилось около десятка, и сплошной анализ указанных доктринальных документов обещает быть чрезвычайно интересным. Однако подобный анализ не предусмотрен настоящей статьей, и мы ограничимся кратким рассмотрением научной концепции развития уголовно-процессуального законодательства России 2024 г. (далее -концепция 2024 ИЗиСП) по затрагиваемым в ней вопросам, связанным с применением уголовнопроцессуального принуждения.

Обращение к тексту главы 23 концепции 2024 ИЗиСП показывает, что проблематика уголовнопроцессуального принуждения не относится к числу мер приоритетных первостепенных задач научных исследований в области уголовного судопроизводства. Так, нельзя сказать и о том, что им совсем не уделено внимания или высказано формальное отношение к ним. Один из доктринальных выводов, заложенных в концепции 2024 ИЗиСП, сформулирован как целесообразность и необходимость расширения практики применения меры пресечения без изоляции от общества [17, с. 466].

Действительно, эта проблема всегда была и, видимо, надолго останется одной из «болевых точек» института мер пресечения [18, с. 8-27].

В концепции 2024 ИЗиСП, к сожалению, не предусмотрено общего или хотя бы приблизительного плана переформатирования практики применения альтернативных заключению под стражу мер пресечения.

Тема уголовно-процессуального принуждения получила развитие в рамках установления специальной процессуальной формы производства или специального процессуального режима реагирования на преступления предпринимателей в сфере экономической деятельности. Он был закреплен серией федеральных законов, принятых в период с 2016 по 2023 гг.

Выводы и заключение

В настоящей статье не ставилась задача оценить корректность выбора законодателем выделения в УПК РФ своего рода особого производства по «экономическим уголовным делам». Данное решение законодателя свидетельствует о том, что государством проводится целенаправленная уголовно-процессуальная политика. В профессиональном юридическом сообществе нет сомнений в том, что введение на втором десятилетии действия УПК РФ относительно самостоятельного порядка процессуального реагирования дознавателя, следователя на преступления предпринимателей в связи с их экономической деятельностью стало политическим решением, принятым явно не в стенах законодательного учреждения.

Так, отмечая противоречивость современной уголовнопроцессуальной политики в области избрания мер пресечения, В. В. Рудич пришел к следующему выводу: «Существует один стандарт применения мер пресечения для простых людей и общеуголовных преступлений, другой –для лиц, совершивших преступления террористической и экстремистской направленности, и, наконец, третий - для предпринимателей» [19, с. 371].

Позитивно воспринимая тенденцию совершенствования уголовнопроцессуального законодательства по делам о преступлениях в сфере экономической и предпринимательской деятельности, П. Г. Сычев в качестве главной особенности процессуальной формы, установленной для производства по уголовным делам о преступлениях, предусмотренных гл. 23 УК РФ, называет правило о возбуждении уголовного дела исключительно по заявлению руководителя коммерческой организации или с его согласия [20, с. 31-34]. Не менее важным в плане обеспечения реального действия процессуальных гарантий прав предпринимателей, недопущения неоправданного приостановления законной предпринимательской деятельности является правильное применение положений ч.1.1 ст. 108 УПК РФ, огранивающей возможности заключения под стражу предпринимателей.

В 2022 г. ИЗиСП предпринял ряд инициатив для дальнейшего усовершенствования процессуального режима, применяемого при производстве по уголовным делам о преступлениях экономической направленности. Обзор соответствующих законо- проектов6 показывает, что в них обсуждаются: минимизация рисков необоснованного уголовного преследования предпринимателей; обеспечение прав залогодержателей при осуществлении уголовного судопроизводства; изменение процессуального порядка заключения под стражу и сокращение сроков содержания под стражей в ходе предварительного расследования по уголовному делу о преступлении, совершенном предпринимателем [21, с. 471].

В структуре научных концепций ИЗиСП 2024 не принято выделять раздел, в котором содержался бы соответствующий прогноз или сценарий развития уголовнопроцессуального законодательства на ближайшие 5–10 лет, квинтэссенция сведений как основы для планирования и прогнозирования будуще- го российского УПК. О направлениях трансформации его институтов можно лишь догадываться по объему или удельному весу представленного в отраслевой концепции материала. Относительно проблематики «уголовно-процессуальное принуждение», если иметь в виду научную концепцию ИЗиСП 2024 г., можно сделать вывод, что она нацеливает исследователя и законодателя на продолжение теоретических разработок в поисках путей дальнейшей гуманизации института мер пресечения, повышения действенности процессуальных гарантий обеспечения прав предпринимателей с учетом нарастающих глобальных экономических вызовов и приоритетности стоящих перед государством вопросов, связанных с его экономической безопасностью.

Для теории уголовного процесса проблема научного прогнозирования является отложенной, малоисследованной и как метод научных исследований – редко применяемый. Это легко можно подтвердить анализом раздела «Методология и методика исследования» абсолютного большинства диссертаций, как кандидатских, так и докторских. В них крайне редко встречается указание на использование такого метода исследования как прогнозирование.

Надо признать, что прогнозирование в сравнении с другими методами исследования – мало освоенный познавательный инструмент. Его необходимо «извлечь из архива» и, познакомившись с опытом его практического применения, адаптировать для разработки сценариев совершенствования уголовно-процессуального законодательства, в том числе нормативной основы уголовнопроцессуального принуждения.

В заключение подчеркнем, что прогноз достигает своей цели, если он объективно связан с обществен- ными отношениями, развитие которых прогнозируется, т. е. реалистичен. Наиболее эффективно прогноз проявляет себя в условиях межотрас- левого правового регулирования, что характерно для уголовнопроцессуального права.